Новенькие бухты на корме заставили Жмыхина поверить, что капитану разрешили двойной воз. Ему стало не по себе. Какая-то тяжесть легла на сердце. Жмыхин осмотрел тросы, сокрушенно покачал головой и поплелся на мостик. Полуденную вахту он еле стоял. Ему всё думалось, как за буксиром потянутся две баржи вместе одной, как на поворотах из-за большого воза и сокращения скорости руль перестанет слушаться. Может быть придется проходить мимо Каменного яра, через Вандовскую и Соловьиную воложки, во время его вахты. И вот баржа идет носом прямо на то место, где виднеется черное пятно, и никакая сила не может остановить ее. Капитан отдыхает у себя в каюте, а он на мостике. Баржа уже у самого берега, течение несет ее к гибели… А на палубе никого нет, рядом только рулевой Боря Матвеев, смышленый, но чересчур стремительный парень…

Потом мысли его принимают другое направление. Он думает, что его могут вызвать к прокурору, потому что авария случится… непременно на его вахте…

Жмыхин плавал уже тридцать лет. Реку, воложки, перекаты он отлично знал, мог многое рассказать о них, но судно он всегда водил с каким-то опасением, с невольным страхом в душе.

То ему казалось, что слив воды очень сильный и обязательно свалит судно, и он делал заправку на полчаса раньше, чем другие, и путь у него получался чуть длиннее, чем у других. То при малейшей опасности он вызывал аврал, бледнел и голос его слабел, он давал распоряжения и тотчас же отменял их. Лет десять назад он сам командовал судном, еле-еле выполнял план, чаще чуть-чуть недовыполнял, всегда чуть-чуть запаздывал. Как-то после небольшой аварии он попросил, чтоб его перевели вторым или даже третьим помощником, и когда его просьбу удовлетворили, обрадовался, потому что освободился от ответственности и без сожаления расстался с должностью капитана.

И все же он любил реку, судно, любил плавать. Два раза ему предлагали перейти на береговую работу, даже оклад увеличивали, но он просил оставить его, принимая во внимание его большой опыт.

После вахты он обычно открывал окно своей каюты. Солнце жарко грело, а с реки тянуло прохладой. Он расстегивал верхнюю пуговицу кителя, сдувал со стола невидимую пыль, брал в руки перо и благоговейно начинал писать рейсовый отчет. Счеты лежали рядом. Он любил это дело и ему не хотелось отрываться. Так бы он писал с утра до вечера. Устанет, поглядит на реку, на берега, — опять пишет. С «Днепрогэса» поступали наиболее точные рейсовые и месячные отчеты и быстрее, чем с других судов. Но большая жизнь, смелые дерзания, борьба, надежды коллектива проходили мимо сердца Жмыхина. Он хотел тишины и спокойствия.

Жена Жмыхина, Настя, была тихая, пожилая женщина, рано увядшая и выглядевшая старше своих лет и даже старше мужа. Жили они душа в душу, тихо, мирно, довольствуясь малым. Настя смотрела на всё глазами мужа и так же боялась ответственности, как и он, вздыхала и говорила, что лучше быть матросом, чем капитаном.

Кончив вахту, Жмыхин пошел в каюту. В ногах он чувствовал слабость, от еды отказался и прилег на кровать.

— Что с тобой, Сенечка? — спросила Настя, беспокойно наклонившись над ним.

— Утомился, — сказал Жмыхин.

Настя хорошо знала мужа и поняла, что дело не в усталости.

— Ты чего-то не договариваешь. Скажи, Сеня, и тебе легче будет.

Жмыхин ничего не скрывал от жены, привык делиться о ней всеми мыслями. И он рассказал ей о том, что его томило и пугало.

— А ты говорил с Александром Ивановичем?

— Нет. Он ведь упрямый человек. Раз задумал, так и сделает, и детей не пожалеет.

— А ты всё-таки поговори.

Жмыхин согласился и решил немедленно поговорить с капитаном, предостеречь его и отговорить от столь рискованного предприятия. И как все люди, слабые духом, он решил немедленно избавиться от терзаний и тревожных дум. На минуту в нем снова возникла надежда на возможность спокойного существования, безмятежного пребывания на судне тихого плавания.

Капитана он нашел а красном уголке.

— Я хотел с вами поговорить, Александр Иванович, — сказал Жмыхин и умолк, набираясь мужества.

У Тропова было невесело на душе. Уже два дня Нина не разговаривала с ним и педантично собирала вещи. Он знал ее твердость и был уверен, что она сойдёт на берег. Горькая обида на нее за то, что она могла так равнодушно отнестись к нему накануне величайшего события в его жизни, да и жизни всего коллектива судна, усиливала грусть предстоящей разлуки. Свое настроение он невольно выразил в том взгляде, каким окинул прилизанные височки Жмыхина, его аккуратненький житель, брючки; ему почему-то вспомнилось, что он от кого-то слышал, будто до революции Жмыхин был приказчиком волжского пароходчика.

— Я вас слушаю, — сказал Тропов.

— Вы хотите взять двойной воз, — начал, наконец, Жмыхин.

— Хочу, И вся команда этого хочет. Разве вы не знаете?

Жмыхин опустил глаза и уже не столь уверенно продолжал:

— А ведь вся наша жизнь может обернуться по-другому.

— Конечно. И обязательно обернется.

— Не то… Вы не понимаете меня, — поморщился штурман, — ведь это опасно. — Он сделал паузу и почти со стоном добавил:

— Ой, как опасно.

Тропов подумал, что Жмыхин совсем состарился и ему надо подыскивать другого штурмана. И он вспомнил Севрюгина, Ключева и десяток других стариков, ровесников Жмыхина, которые плавают на Волге, Каме и Светлой. Это были настоящие орлы. Смелые, крепкие духом, с которыми трудно тягаться. Их имена гремят на всех реках.

— Вы точно не русский, Семен Кузьмич, — сказал Тропов и, усмехнувшись, добавил: — если подумать, то ведь и жить опасно! Выпьешь сырой воды — и понос. Или вот простудишься — и насморк; а там и бок заболит. Уж не говорите, как это опасно.

— А ну, как ударит плечом на яр, что тогда будет? — почти выкрикнул Жмыхин, и лицо его, и без того рыхлое, совсем обмякло и приняло страдальческое выражение. Тропов перестал улыбаться. Он принимает все предосторожности. А если всё же ударит? Да, он хорошо знал, к чему это поведет…

— Я один буду отвечать, — сказал Тропов уже другим, серьезным тоном.

— Разве я только за себя боюсь? — с чувством проговорил Жмыхин.

— А за меня не надо, Семен Кузьмич.

Наступила пауза. Жмыхин опустил голову. Тропов прислушался к звукам, раздававшимся на носу.

— Тш-та, тш-та, — доносилось оттуда.

Молодые, бодрые голоса что-то кричали. Тропов понял, что это пробуют лебедку для оттяжки «вожжевых» и эти звуки, и молодые голоса были ему приятны.

— А ведь у нас хорошо было, — проговорил Жмыхин. — План выполняли на сто пять и сто десять процентов. В почете были и премии получали. Ведь правильно говорится в народной поговорке: тише едешь — дальше будешь.

Весь вид Жмыхина, состояние его крайнего расстройства, тон, которым он произнес последние слова, рассмешили Тропова:

— Это в дни вашей юности, может, и было правильно, лет тридцать назад, а теперь народ пятилетку в четыре года делает!

Жмыхин собрался уходить, но Тропов остановил его:

— Не тяжело ли вам на судне? Может, на берегу хотите устроиться?

Жмыхин испугался и сказал, что он вовсе не против двойных возов, а только считал своим долгом предостеречь, и что он не мыслит себе жизни вне судна.

Вернулся к себе Жмыхин совершенно расстроенным.

— Ну, говорил? — спросила Настя.

— Раньше знал, что пустое. Разве он послушает? Жаль мне его. Человек он хороший, но беспокойный. Сам покою не знает и другим не дает!

— Да, да, — поддержала Настя, — и Нине с ним тяжело. Добрый он, да какой-то неугомонный. Вот Нина уже третий день с ним не разговаривает и съехать хочет.

Вечером, едва Тропов поднялся на мостик, Настя, как обычно, пришла к Нине в каюту. Их сближала общая любовь к рукоделию и вышивкам. Настя показывала свои машинные изделия, а Нина — свои ручные. Обсуждали, придумывали рисунки, причем обычно придумывала Нина, а Настя копировала. Кроме вышивок, круг общих интересов охватывал хозяйственные дела. Но Нина отнюдь не дружила с Настей, потому что за предел этих мелких интересов Настя не могла подняться, и Нина считала ее ограниченной, ленивой, скучной и просто поддерживала с ней добрососедские отношения.

Когда вошла Настя, Нина что-то кроила из сатина. Николашка спал.

— Тетя Настя, заплети косички, — сказала Вера, подойдя и подставляя свою головку. Девочки очень привыкли к Насте и относились к ней запросто.

Настя ловко плела косички и разговаривала с Ниной о всякой всячине. В открытое окно задувал легкий майский ветерок, и с воды несло приятной свежестью. Была светлая ночь, и берега виднелись далеко впереди. Позади шумели гребные колеса. Кончив кроить, Нина стала шить Николашке рубашку.

— Была бы машина, в два счета сделала бы, — сказала она, — а так до утра провожусь.

Настя поддакивала.

— Ну, на что мне эта, — сердясь, кивнула Нина на вышивальную машину, к которой не притрагивалась, — взял и швырнул деньги!

— Тяжело тебе, Нина, тяжело, — вздыхала Настя, связывая косички ленточкой.

— И не говори! как только терплю, просто не знаю.

— И детей он не жалеет, — заметила Настя.

— Уж тридцать второй год ему, а всё еще не остепенился, — поверяла Нина свою досаду. Но вдруг, точно опомнившись, она подняла глаза от шитья и сказала:

— А почему ты думаешь, что он детей не жалеет?

— Да так, — замялась Настя, — ведь что задумал — двойной воз!

— А, это… — протянула Нина, — это совсем другое.

Иголка быстро мелькала в ее ловких пальцах.

— Разве ты не знаешь, как это опасно? Того и гляди, может случиться несчастье.

— Волков бояться — в лес не ходить, — миролюбиво возразила Нина.

— Ой, Нина! А ты о детях думаешь?

Нина положила на колени шитье, губы ее сжались, а глаза сузились, что, как хорошо знала Настя, предвещало гнев:

— Ты пугать пришла? О моих детях не заботься. И не тебе осуждать моего мужа.

Настя хотела оправдаться, что-то возразить, но Нина не дала ей времени. Она бросила шитье на стол, приказала Вере сейчас же лечь спать, а Насте сухо сказала:

— Уже поздно, я закрою дверь.