Наступила весна. Целый день по Каме шел лед. Изредка движение его ненадолго задерживалось и тотчас же создавался затор.

К реке прилетела на самолете партия подрывников-путейцев. У затора грохотали взрывы, в воздух взлетали фонтаны воды, и снова день и ночь шел лед. Небо было высоким, голубым; солнце ярко светило, и воздух казался необыкновенно прозрачным. Потемневшие стены домов, мокрый деревянный тротуар, голые, точно умытые деревья и прибрежные кусты дышали свежестью. И казалось, люди, земля, деревья — все радуются весеннему обновлению.

В затоне царила та деловая суета, которая вселяет в душу бодрость и окрыляет каждого. Затонские буксиры взламывали остатки льда, сновали взад и вперед, и то и дело слышались, их гудки и треск льда. На судах подняли пары и проводили швартовые испытания. Оставалось не больше четырех-пяти дней до открытия навигации.

В красном уголке, который комсомольцы уже успели украсить лозунгами и портретами руководителей партии и правительства, собралась вся команда «Днепрогэса». Савва Ильин — белобрысый, скуластый парень лет девятнадцати, с серыми живыми глазами, — открыл собрание. Доклад делал Тропов. Он окинул всех взглядом, дружелюбно улыбнулся и начал рассказывать о том, как он думает выполнить пятилетку в три с половиной года. Сначала он говорил спокойно, потом стал волноваться; но волнение выразилось лишь в том, что он снизил голос и на скулах появился румянец.

Он говорил, о новом методе судовождения и о том, какие перспективы открывает новый метод их судну и всему бассейну Светлой. И заключил так:

— Этот план я вынашивал в течение многих месяцев. Но как бы он ни был хорош, что бы он ни сулил, — без вас, без вашей поддержки его невозможно осуществить. Только благодаря совместной, самоотверженной работе мы сможем его провести в жизнь и принести нашей Родине огромную пользу; и если мы его осуществим, какая это будет радость, какое это будет счастье!..

Когда Савва Ильин спросил, кто хочет выступить, минуты две все молчали. Второй штурман Жмыхин усмехнулся и проговорил:

— Да, дело серьезное.

— Вы хотите? — спросил Ильин.

— Нет, я ничего.

Встал рулевой Борис Матвеев, черноволосый, черноглазый и смуглый.

— Я не умею выступать, — произнес он, — но скажу только одно: все свои силы отдам на выполнение этого плана.

И точно тронулась лавина. Говорили механики, рулевые, масленщики, кочегары. Все горячо одобряли план капитана и брали обязательства.

Потом поручили Тропову, Степану Денисовичу и Ильину, как председателю недавно избранного судового комитета, составить социалистические обязательства и предложить их на обсуждение команды.

Через три дня река очистилась, и только у левого берега плыла редкая цепочка мелкого, битого льда.

Нина перебралась на судно и успела уютно обставить небольшую капитанскую каюту. На окнах появились вышитые занавески, на чемоданах накидки. Постелька Николаши помещалась за перегородкой в спальне и над ней висел полотняный полог, тоже вышитый.

Николашка ползал по полу каюты и всё норовил перевалиться через порог на палубу. Леля и маленькая Верочка, которым надлежало присматривать за Николашкой, больше находились на палубе, опьяненные, как и все, весенним воздухом, вселяющим бодрость и заставляющим предчувствовать приближение чудесного светлого мая.

Тропов ходил на склад. Приносил с берега какие-то бумаги, папки. Его энергичный голос звучал то на палубе, то на корме, то на носу; а то вдруг он заходил в машинное отделение и отдавал какое-нибудь приказание механику.

Матросы вкатывали по трапу бочки со смазкой и весело покрикивали: «берегись».

Сегодня каждое движение, каждый новый предмет на судне — всё казалось значительным, всё радовало и было интересным.

Вечером был включен электрический свет. И дети и взрослые встретили это событие радостными восклицаниями, как будто никогда раньше на судне не было света.

Поздно вечером, когда затон уже опустел и дети спали, Тропов, наконец, зашел в каюту отдохнуть, попросил есть и сказал жене, что они завтра же уходят в первый рейс; он улыбался, и улыбка его была мягкой, доброй, и серые глаза были тоже мягкими и добрыми.

— Так скоро возьмем двойной воз? — спросила Нина.

— Что ты, Нина, — возразил Тропов, — хорошо бы недели через две! Раньше надо вывести баржи из затона, расставить их. О, еще долго…

— Саша, а если в управлении не разрешат? Что тогда?

— С чего это?

— А вот, с Севрюгиным случилась беда, побоятся.

— Что ж, придется потягаться и с управлением, — ответил Тропов и подумал, что, вероятно, ему на самом деле придется выдержать борьбу.

Нина кивнула головой:

— Ты тогда пошли телеграмму прямо на имя министра!

Тропов понял, что эта мысль у нее зародилась давно. Отношение Нины к его планам, ее поддержка и настойчивость радовали и смущали Тропова. Понимает ли Нина то, что говорит, сознает ли она всю ответственность, готова ли она вместе с ним итти на испытания?

— Чай будешь пить? — спросила Нина.

Тропов машинально следил за тем, как она извлекала чайник из-под одеяла, подушек и двух шерстяных шалей. (Камбуз еще не работал.)

— Нина, вот ты говоришь, послать телеграмму министру. А представляешь ли ты себе всю ответственность?

Нина внимательно посмотрела на мужа, пытаясь разгадать, к чему он клонит.

— Да, представляю.

— Хорошо. Разрешат. Возьму. А вдруг случится как у Севрюгина?

У Нины на мгновенье замерло сердце. Она была внучкой, дочерью и женой речника и хорошо знала, что такое стихия, что такое Светлая.

— Что ж? Несчастье… — твердо ответила она.

— Нет, Нина. Севрюгину простили, потому что он был первым, потому что это был производственный риск. А мне уж не простят.

У Нины дрожь пробежала по телу, но она быстро овладела собой, и выражение лица ее сделалось строгим и твердым. Она вспомнила слова покойного отца о том, что когда-нибудь на Светлой будут водить такие возы, о которых даже не снилось старому поколению речников. Вспомнила, как он говорил, что у Саши орлиное сердце и ясный ум, что он в свое время сделает для страны что-нибудь очень значительное.

Она давно знала Сашу. Еще в поселковой школе они учились вместе. Потом Тропов уехал учиться в речной техникум, а она поступила токарем на судоремонтный завод, в затоне которого сейчас стоит «Днепрогэс», и занималась в школе взрослых. Они переписывались. Она знала обо всем, что делается на судне старшего помощника Тропова, знала, как он работает на «большой реке». И теперь она твердо знала, что у Саши всё рассчитано. Всё должно получиться хорошо. Кругом люди творят пятилетку в четыре года, а у Саши все данные, чтобы завершить ее в три с половиной. Быть может и наступил уже тот час, который предсказывал ее отец. Почему же Саша сомневается? За семью боится? Но она на всё готова.

— Ты не думай обо мне и детях! — ответила Нина.

Тропов посмотрел на жену так, точно впервые ее увидел. Он всегда знал, что у нее мужественное сердце, но сейчас будто впервые увидел ее душевную красоту и понял, что он может гордиться ею…

Нет, он не боялся ответственности, ни минуты не колебался, ни минуты не сомневался в успехе; он только хотел знать, понимает ли она истинное положение вещей?

— Прости, Нина, — сказал Тропов, вскочил, порывисто поцеловал ее в глаза, губы. Нина сначала шутливо сопротивлялась, потом обняла мужа за шею и долгим поцелуем прильнула к его губам.

— Глупый ты! Лысеешь, а ума не нажил! — улыбаясь сказала она.

— Будет об этом, — сказал Тропов и хотел закружить Нину, но она вырвалась и зашикала:

— Тише, разбудишь! Ишь как разошелся!

В каюте горела только настольная лампа; верхний свет был погашен, чтоб не мешал спать девочкам. Окно было приоткрыто, и через жалюзи пробивался свежий воздух, ароматный, весенний, пахнущий водой, и занавески на окнах слегка шевелились.

— Нина, пойдем посидим на палубе, — сказал Тропов.

— Еще что выдумаешь?

На следующий день «Днепрогэс» должен был выйти в рейс. Утром в красном уголке провели общее собрание команды. Говорили горячо. Чувствовалось, что все верят в успех, полны желания работать, что на душе у всех светло и радостно.

Только с Жмыхиным у Тропова вышла небольшая размолвка; собственно, даже не размолвка, а просто что-то неприятное почудилось капитану в его улыбке, в его покорных словах и заискивающем тоне, когда он сказал:

— Я не против, разве можно!

Быть может, никто не обратил на это внимания, но Тропов это заметил и почему-то прилизанные седые височки Жмыхина, его аккуратный пробор, складка на брюках показались ему какими-то жалкими. Он решил, что Жмыхин нудный человек. Но это мимолетное впечатление не оставило следа.

В полдень получили приказ об отходе. Команда выстроилась возле мачты. Солнечные блики играли на воде, легкий, чуть влажный ветерок ходил по палубе, лаская лица, шелестя занавесками и трогая на корме чье-то полотенце.

Сергей Ефремов натянул вымпел, и, когда он взвился, все глаза устремились вверх. Вымпел затрепетал.

— Мы начинаем третью навигацию послевоенной сталинской пятилетки, — сказал Тропов, — это великий момент в нашей жизни. Мы должны победить и победим. За два навигационных плана! За пятилетку в три с половиной! Пусть это будет нашим лозунгом.

Приняли концы, и, заливаясь гудками, «Днепрогэс» медленно стал выходить из затона. С берега махали платками и слали добрые пожелания. Тропов стоял на мостике и нажимал на рычаг.

Пронзительный свисток прокатился по берегу, на секунду умолк и снова покатился. Это «Днепрогэс» прощался с затоном.

На корме стояли Нина с Николашкой на руках, Леля и Вера, Настя Жмыхина, несколько женщин, матросы, масленщики, и все махали платками, шапками и руками.

Вот пароход проплыл мимо дома Троповых с заколоченными ставнями, и Нина взмахнула рукой, а Вера крикнула: «Наш дом!». Проплыли и мимо последних домов поселка, и мимо затонского магазина с зеленой вывеской… Все, кто был на палубе, прощались с затоном — со своими домами — на целых полгода, и прощанье вовсе не было грустным; напротив, в нем было что-то радостное, светлое, потому что впереди были борьба, упорный и радостный труд, смелое плавание и победа, большая славная победа, к которой будет причастен каждый плавающий на судне и вера в которую окрыляла всех.