«Днепрогэс» уже совершил два рейса по Светлой и выводил с причала нефтепромысла по одной большой железной барже с нефтью.

Он спускал тысячи по четыре тонн бензина или нефти на Каму, потом поднимался вверх по Светлой с порожними баржами.

План каждого рейса выполнялся и даже перевыполнялся процентов на десять — пятнадцать.

Жмыхин радовался и говорил, что команда работает отлично и было бы хорошо, если бы так продолжалось в течение всей навигации. В тот день, когда команда взяла обязательство водить двойные возы, Жмыхин испугался ответственности и решил попытаться отговорить капитана. Он считал, что Тропов предлагает нечто совершенно невозможное, а команда в каком-то восторженном угаре поддерживает эту сумасбродную идею. Выступить и сказать свое мнение прямо он не решился, потому что чувствовал общее настроение команды, и ему казалось, что если он выскажется против, его заклюют.

Ему хотелось крикнуть: «вспомните Севрюгина», но вместо этого он с жалкой, угодливой улыбкой поднял руку и сказал, что он тоже «за». К тому же он надеялся, что управление не разрешит, и всё само собой образуется. Теперь, когда спокойно и без особого напряжения план рейсов выполнялся, Жмыхин думал, что Тропов уже забыл об этой, как он ее считал, пагубной идее.

Но Тропов не забыл. После первого же рейса он послал в управление обязательства команды, написал официальный рапорт, в котором изложил свои взгляды, на основании которых он считал возможным просить разрешение перевозить двойной воз.

Когда в следующем рейсе он пришвартовался у городского причала большого южноуральского города, в котором находилось отделение наливного пароходства, или так называемый эксплоатационный участок, он пошел к начальнику отделения; но тот был где-то на линии, и никто не знал о судьбе рапорта. Тропов почувствовал, что ему придется выдержать борьбу, и он готов был в крайнем случае прибегнуть к совету Нины. Секретарь парткома плавсостава Мясников обещал его поддержать. Он решил итти еще раз обыкновенным рейсом, а затем — дать решительный бой. Он не сомневался, что при поддержке парткома бой будет выигран.

Пока шли с одной баржей, он изучал небольшие изменения в течении реки, направление ее струй у воложек.

Луга, поймы, кустарники и даже прибрежный лес были затоплены весенним половодьем. На деревьях уже набухали почки. Вечно-зеленые ели и пихты, будто взбегающие на холмы, выделялись своим убранством. Тени от деревьев падали на реку и колебались, создавая впечатление, будто деревья растут в реке. У Каменного яра было много воды, и черное прошлогоднее пятно на песке было тоже еще покрыто водой.

Несколько раз в каюту к Тропову заходил Степан Денисович и спрашивал, что слышно, и говорил, что у него всё готово.

Потом на мостик поднимался Ильин и извиняющимся тоном спрашивал от имени команды, когда же они, возьмут двойной воз. Время идет, а обязательства не выполняются.

Через неделю, когда «Днепрогэс» прибыл в город, Тропова вызвали в управление.

— Ну, Нина, сейчас всё решится, — сказал Тропов, кладя в карман свежевыглаженный носовой платок.

— Ты будь тверд, — сказала Нина.

Он видел, как долго она стояла на корме с Николашкой на руках. Леля и Вера стояли возле нее и тоже смотрели отцу вслед. Степан Денисович проводил его до угла.

Тропова приняли немедленно.

Начальник эксплоатационного участка Николай Александрович Бобров, человек лет за сорок, с густой шевелюрой и грузным телом, сухо поздоровался и предложил сесть. Опускаясь в мягкое кресло, Тропов заметил на столе свой рапорт. Бобров зачем-то порылся в папке.

Его приготовления, сухой тон, официальный вид не понравились капитану.

— Воз для «Днепрогэса» будет готов часов через пять. На несколько часов будет приостановлен налив, — сказал Бобров. Потом сцепил пальцы и посмотрел в лицо Тропову.

— Вы знаете, зачем я вас вызвал?

Лет восемь назад Бобров выдвинул Тропова на должность капитана. Хвалил его, относился по-дружески, даже немного покровительственно, говорил ему «ты». И теперь это холодное «вы», напыщенная строгость, круглые фразы очень удивили Тропова. Он покосился на свой рапорт.

— Да, да, о вашем рапорте, — сказал Бобров, перехватив взгляд Тропова.

— Вы его читали? — спросил Тропов, сделав ударение на «вы».

— Давно и не раз.

«Уж не так давно. Наверно, после напоминания парткома», — подумал Тропов.

Бобров еще суше и строже сказал:

— Так вы твердо решили брать двойные возы?

— Да, твердо, — Тропов внутренне, сжался, приготовившись к борьбе. Ему показалось, что Бобров, обычно живой и непосредственный, придумал всю эту официальность, чтобы легче было отказать.

Помолчали. Бобров забарабанил толстыми пальцами по столу, потом позвонил по телефону и велел принести прошлогодний отчет. Минуты через три бухгалтер принес толстую папку, поздоровался с Троповым и попросил его зайти в бухгалтерию.

— У меня для вас кое-что есть, — шепнул он.

Бобров раскрыл книгу, нашел нужную страницу и обратился к Тропову.

— Знаете, во сколько обошлась государству авария Севрюгина?

«Не разрешит», — подумал Тропов и ответил: — Знаю.

— То-то! 240 тысяч рублей! — сказал Бобров и поднял палец. — Двести сорок тысяч!

— Это не относится к делу.

— Как это не относится! Вы понимаете, какую берете на себя ответственность?! Вы это сознаете? Поблажек не будет.

Тропов хорошо знал Боброва, знал, что он вспыльчив, привык к его неожиданным выпадам, но на этот раз холодный тон и выражение «поблажек не будет» задели его за живое и рассердили.

— Вы читали рапорт? — прервал Тропов.

— Читал, — ответил Бобров, подумал секунду и добавил: — и не без удовольствия.

Тропов удивленно посмотрел на Боброва; тот кивнул головой:

— Да, с удовольствием, но…

Он встал из-за стола, заложил руки назад и, обдумывая что-то, стал ходить по комнате, легко неся свое грузное тело; потом механически откинул ногой загнутый угол ковра.

Тропов ждал, не пытаясь делать каких-либо предположений.

— А команда подготовлена?

Тропов уловил прежние дружеские нотки в голосе Боброва, подумал, что Бобров остается верен себе и что на него нельзя сердиться, улыбнулся и доверчиво ответил:

— Вполне; ждет с нетерпением.

Лицо Боброва перестало быть сухим, он тоже улыбнулся и опустился в свое кресло у стола.

— Прекрасное обоснование и ничего не скажешь против расчета. Смелая, оригинальная мысль. Я читал и испытывал наслаждение, — сказал Бобров. — Ты напрасно пошел жаловаться в партком.

Тропов понял, наконец, в чем дело. Повидимому, Бобров обиделся.

— Я вовсе не жаловался. И ты ведь сам член парткома, — улыбнулся Тропов. — Я просто доложил, как коммунист. Это моя обязанность.

— Э, те-те-те, ты брось травить, — замахал рукой Бобров, превращаясь снова в прежнего непосредственного и сердечного Боброва. — Как только получил твой рапорт, я сейчас же связался с Москвой. Говорил с министром. Дело не шуточное. Если бы не Севрюгин! А то у всех в памяти его тяжелая авария.

И Бобров рассказал, как и о чем он говорил с министром. Потом спросил, какая нужна помощь. И когда Тропов ответил, что кроме цинков для «вожжевых» ничего не нужно, Бобров воскликнул:

— Вот то-то и оно! Я знаю, что только от вас — от тебя и команды — зависит успех. Поэтому я тебя и выспрашивал; понимаешь ответственность, сознаешь?.. Извини уж, должность обязывает. Прочел я твой рапорт, и мне показалось, что я помолодел на десять лет! А ты говоришь…

Когда Тропов, едва сдерживая свое ликование, прощался, Бобров задержал его руку в своей:

— Понимаешь ли ты, что сулит это всему бассейну? Мы скажем новое слово, откроем новую страницу в практике судовождения. Вдвое увеличится производительность нашей тяги. Здорово ведь, а? Мне бы хоть твоим штурманом быть!!

И оба рассмеялись, непринужденно, как старые друзья, которые вместе ринулись в бой, заранее уверенные в своей победе. Бобров пожимал руку Тропова так неистово и при этом так зычно смеялся, что все его грузное тело сотрясалось. Рядом с ним Тропов казался стройным юношей. Обняв Тропова за плечи, Бобров проводил его до дверей.