Ремонт «Днепрогэса» протекал успешно. Палуба, каюты, рубка были уже подновлены, и желтые новые доски резко отличались от коричневых старых. Машина и котлы тоже были отремонтированы. И теперь механик Степан Денисович, коренастый мужчина лет пятидесяти, в ватной кацавейке, сидел на железной перекладине огромного гребного колеса над ледяным колодцем-выморозкой и, несмотря на сильный мороз, отвинчивал гайки и разбирал колеса, складывая все части в ящик, чтобы потом унести их в цех и там, у верстака, в тепле, пригнать и заменить изношенное.

Тропов, тоже одетый в ватную кацавейку, приделывал обносный брус. Возле плотничал старший штурман Сергей Ефремов, молодой человек, почти ровесник Тропова. Все трое работали сосредоточенно и не замечали холода. Они торопились первыми представить свое судно к приемке, но ремонтировали добротно, основательно, потому что готовили свой пароход к большим испытаниям.

Так шли дни.

В субботу утром, когда Тропов и Ефремов заканчивали смену обносных брусьев, на берегу затона появился человек с клюшкой, в пальто с поднятым воротником.

— Никак, Иван Селиверстович, — сказал Ефремов, вглядываясь в закутанную фигуру, припадавшую на палку.

Человек с клюшкой обошел здание литейного цеха, осторожно спустился с берега на лед и пошел по черной протоптанной на льду тропинке между счалами судов.

— Так и есть, Севрюгин! — Тропов сбежал по трапу и пошел навстречу старому капитану.

— Здравствуйте, Иван Селиверстович. Не рано ли? Лучше бы еще полежали.

— Хватит, — ответил Севрюгин, — належался. Как у тебя дела?

Тропову хотелось похвастаться, что дела идут хорошо, что они первыми закончили ремонт; но вспомнив, что без хозяина судно Севрюгина «Пинега» находится где-то на пятнадцатом месте по готовности, он пожалел старика и сдержанно сказал:

— Ничего, всё в порядке. Вы к себе на судно?

— Нет, к тебе, — и, подумав, Севрюгин горько усмехнулся и добавил: — мне сейчас не поверят, а ты потребуешь двойной воз и докажешь… Ну, покажи, как и что.

И Тропов понял старика, понял его большое сердце и мудрость. Старик думал не о себе; он думал о будущем бассейна. Тропов проникся к нему таким же уважением, как некогда к своему первому учителю на капитанском мостике, который позволил ему, Сашке Тропову, пятнадцатилетнему подростку, положить руки на штурвал и самостоятельно повернуть влево.

— Пожалуйста, — сказал Тропов, почтительно пропустив Севрюгина вперед, и поправил трап, по которому Севрюгину пришлось взобраться на борт «Днепрогэса».

Тропов показал новые надстройки, лебедку. Потом спустились на лед и пошли смотреть корпус.

Иван Селиверстович остановился и, показывая палкой на обносные брусья, сказал:

— Ты поставь кольца и через них продень «вожжевые», чтобы они не попадали в колеса. Понятно?

Осмотрев все судно, Иван Селиверстович пошел прочь. Тропов хотел его проводить, но старик резко остановил:

— Иди, иди, не мешкай. Чай, не больной! — и всё так же припадая на палку, пошел по темной, вьющейся по снегу тропинке в конец затона, где стояла его «Пинега».

Тропов долго смотрел ему вслед, видел, как встречавшиеся ему речники почтительно снимали шапки, а старик кивал и, не останавливаясь, шел дальше… В душе Тропова шевельнулось теплое чувство к старому капитану, и он невольно пожалел, что Севрюгину не удалось первому провести двойной воз…

У Тропова была большая семья: жена Нина, две девочки — третьеклассница Леля и пятилетняя Вера, и восьмимесячный сын Николашка. Он любил детей и жену, строгую молодую женщину, расчетливую хозяйку.

Дети его встречали всегда радостно, и даже когда он за что-нибудь отчитывал их, не боялись его, чувствуя отцовскую доброту и мягкость. Восьмимесячный Николашка неизменно сидел на руках отца, когда тот бывал дома, и Тропов всё восхищался:

— Ну и ручища! В кого только!

Тропов обычно выслушивал подробный отчет о похождениях Николашки и о том, как отличилась Леля на уроке русского языка, с чувством прочитав «Зимнюю дорогу», и о том, как Верочка сама завязала шнурок на башмачке. Затем он рассматривал новые узоры на скатерти, вышитые Ниной, страстной рукодельницей. И если бы не одна его маленькая слабость, в доме всегда царили бы радость и спокойствие. Но Тропов любил делать подарки детям и жене, баловать детей конфетами и игрушками, не считаясь со своим бюджетом, и это часто вызывало размолвки между ним и Ниной, доходившие иногда до ссоры.

Вот и сегодня — он принес телеграмму из министерства, в которой сообщалось, что ему утверждена премия в три тысячи рублей. Нина давно рассчитывала на эти деньги сделать Леле новую беличью шубку, купить отрез бостона на костюм мужу, бархатную скатерть, никелированную кроватку для Николашки. Она уже все три тысячи до последнего рубля распределила на дело полезное, нужное. А он решил сделать ей сюрприз — купить вышивальную машину, такую, как у Насти, жены его второго штурмана Жмыхина.

Семья и заботы о ней отнюдь не мешали Тропову разрабатывать свои смелые планы на предстоящую навигацию, и он делал это с наслаждением. Об этих планах, кроме Севрюгина, Ефремова и Степана Денисовича, знала, конечно, и Нина. Она их одобряла и говорила:

— Ты только раньше хорошо рассчитай, а паникеров не слушай.

Под паникерами она подразумевала тех капитанов и судоходных инспекторов, которые жестоко критиковали поступок Севрюгина.

Когда Тропов по вечерам или в выходной день работал дома в своей маленькой комнате, которую девочки называли «папин кабинет», Нина не давала детям пикнуть и заставляла их ходить на цыпочках.

— Тише, — строго шептала она, — папа занимается.

Девочки слушались матери и затихали.

А Тропов в это время не замечал ни шума, ни шопота, ни наступившей внезапно тишины. Он раскрывал свои тетради с описанием проводки тяжелых возов и расчеты, над которыми работал несколько недель и которые намеревался послать в управление, чтобы подтвердить свое требование — поручить ему провести опытный двойной воз; рассматривал лоцманскую карту, собственноручно начерченную. Затем принимался за гидротехнику, которая теперь его особенно интересовала и была нужна для осуществления его планов в предстоящую навигацию.

В половине первого ночи он закрывал книгу и шел спать.