Зима пришла сразу. За три дня раскисшая земля подсохла, сморщилась. Кочки, следы ног, телег и машин затвердели. Ночью выпал снег. Голые деревья на берегу покрылись белыми шапками. Редкие льдины на реке сцепились, срослись в ледяные поля. Между ними проглядывала темная вода.

По реке поднимались вверх последние буксирные пароходы «Серп» и «Нахичевань» и деревянная баржа. Мачты, палубы и надстройки судов покрылись снегом, обледенели. Суда шли в кильватер: за «Серпом» — «Нахичевань», а за ней на буксире деревянная баржа.

В трюмах баржи лежали бочки со смазкой для флота, отстаивающегося в затоне большого судоремонтного завода, оторванного от железной дороги. Без смазки флот не мог бы выйти в плавание с открытием навигации и потерял бы несколько суток.

«Нахичевань» была настигнута ледоходом на полпути. Каравану приходилось трудно. Два дня назад из управления пароходства в затон пришел приказ отправить на помощь каравану «Нахичевани» пароход «Серп», у которого был крепкий ледовый пояс — стальные бронированные листы в подводной части корпуса.

«Серп» уже начал разоружаться. К счастью, сняли только радиостанцию. И «Серп» без радиостанции двинулся на помощь «Нахичевани», во-время встретил и, став во главе каравана, повел его за собой вверх.

В штурвальной рубке «Серпа» находились капитан Степан Алексеевич Ключев, высокий, сутулый старик с выцветшими усами, его сын штурвальный Виталий, молоденький паренек, студент-практикант речного техникума, и лоцман Егоров. Окно рубки было приоткрыто, чтобы морозные узоры не заслоняли фарватера.

Много лет Ключев дружно плавал с лоцманом. А тут чуть ли не впервые капитан обиделся на него: Егоров усомнился в возможности добраться до Лебяжьего. Капитан был человек упорный. Уж если он говорил «возможно», то не допускал сомнения в своих словах. Он сам понимал, что до затона каравану не добраться. А до Лебяжьего необходимо. Иначе судам грозит тяжелая, может быть, пагубная зимовка в открытом в безлюдном месте.

А лоцман бестактно брякнул:

— Куда там! Не добраться.

Капитан сердито сопел, а Егоров уже жалел, что так прямо высказался. Он неловко говорил, стараясь загладить резкость.

— Крепко берет. Градусов 20 будет, — и преувеличенно громко крякал.

— Отец, льдина! — крикнул Виталий и показал на огромное ледяное поле, метрах в ста пятидесяти от судна.

— Вижу, небось, не слепой, — ответил Ключев-старший.

Он давно наблюдал за льдиной и решил таранить ее, потому что другого выхода не было. Льдина справа, мель слева. Широкую полынью занесло мелкими льдинками. Менять курс каравана нельзя, потому что баржа станет тогда бортом, и, льдина прорежет ее.

— Выдержит, а? — спросил Ключев.

Егоров уклончиво помялся. Трудно было сказать, как поведет себя корпус судна, устоит ли против удара.

— Выдержит! — ответил за лоцмана сам капитан и крикнул через переговорную трубу в машинное отделение:

— Самый полный!

Пароход всё быстрее шел на сближение с льдиной.

По приказанию капитана матросы вооружились баграми и стали с ними по бортам у носа парохода. Глядя на хмурые, решительные лица и воинственные позы, можно было подумать, что они готовятся взять льдину на абордаж.

— Еще прибавить! — сказал в переговорную трубу капитан.

Льдина была уже совсем близко. Ее широкое белое поле вместило бы весь караван. Чем ближе, тем больше и страшнее казалась она.

Капитан уловил выражение испуга в расширенных глазах сына.

— Давай штурвал, — сказал он. И когда Виталий с готовностью выполнил приказание, добавил: — Возьми багор, ступай на нос.

Ключев-старший чуть повернул колесо штурвала, направляя судно прямо на центр льдины.

— Держись! — крикнул Ключев.

И тотчас же страшный удар потряс весь корпус судна. Капитан грудью ударился о штурвал, но не выпустил его из рук. Лоцмана толкнуло к окну и на голову ему свалились сосульки.

Во всех каютах зазвенели стекла. На носу кто-то вскрикнул, упал, но тотчас же вскочил на ноги.

— У правого колеса плицу обломало, — через минуту доложил матрос.

— Уже третья. А больше ничего? — спросил Ключев.

Других повреждений не было.

Если пароход отделался потерей плицы и легкими ушибами людей, то льдина получила смертельный удар. Она раскололась на две части, черные трещины прорезали всё ее белое поле. Как только матросы оправились от первого толчка, они ринулись в атаку. Багры уткнулись в отколовшиеся мелкие льдины, со всех сторон теснившие пароход.

— Гони ее, давай вперед, нажимай! — кричали матросы, наваливаясь на багры, балансируя на краю носа, всё время рискуя свалиться в воду. Виталий тоже уперся багром в большую льдину и толкал ее изо всех сил. Она увиливала, уходила в сторону, потом совсем скрылась под водой. Виталий торжествующе выдернул багор. Но едва он выпрямился, как льдина снова всплыла, уже в другом месте, ближе к борту. Виталий свирепо набросился на нее, ожесточенно толкая стальным наконечником багра.

Отведя льдину от колеса и поняв, что она уже не причинит вреда судну, Виталий вздохнул облегченно, но тут же увидел нового врага — еще бо́льшую льдину, выскользнувшую из-под багра одного из матросов. Юноша с озлоблением набросился на нее.

Капитану было ясно, что разбитая льдина уже не может причинить серьезного повреждения пароходу и он озабоченно оглянулся на суда, шедшие в кильватере.

«Нахичевань» отражала более слабый, но всё еще опасный натиск размолотых и разбитых «Серпом» льдин. Она вела на коротком буксире огромную деревянную баржу и, собственно, одна защищала ее.

В этом ледоходе баржа, в два раза превосходившая размерами «Нахичевань», оказывалась беспомощной и хрупкой. Даже самая слабая льдина могла без труда разрезать ее.

«Нахичевань» двигалась как-то боком. Ключев сразу понял, что его друг капитан «Нахичевани» — Матвей Семенов — решил принять весь удар на себя, чтобы защитить баржу. Десять пар рук уперлись в багры и отталкивали льдины от борта. На корме орудовали женщины, видимо, жены матросов и механиков.

Они не допускали льдины близко к судну. Ключеву было ясно, что они наверняка отстоят баржу. Минуту он любовался смелостью команды «Нахичевани», бормотал: «Молодцы, молодцы» и не заметил, как кто-то подошел к нему.

— Степан Алексеевич, — окликнули его.

Не оглядываясь, Ключев проговорил:

— Вот как надо работать, смотри!

Оглянувшись, он увидел матроса Пашу Постникова с забинтованными руками.

— А, это ты, — произнес Ключев.

Если бы матрос, совсем еще юный, ровесник Виталия, ближе знал капитана, то он уловил бы нотку смущения в его голосе. Но Паша Постников ничего не заметил.

— Можно на вахту? — спросил он.

— А ты почему не в постели?

— Уже здоров, — серьезно ответил матрос.

— А руки?

— Действуют, — сказал матрос и в доказательство своих слов поднял забинтованные до локтей руки и повернул их в равные стороны.

— Иди.

Матрос в несколько прыжков очутился на носу. Ключев проводил его глазами. Лицо капитана прояснилось, морщины чуть разгладились.

В это утро Паша Постников так усердствовал, так ожесточенно орудовал багром, что потерял равновесие и свалился за борт, в студеную воду. Он чуть было не пошел под лед и его едва спасли. Ему бросили конец и вытащили.

Льдины порезали матросу руки. Ключев заставил его выпить полстакана водки с красным перцем, уверив, что простуду как рукой снимет, и приказал не вставать с постели весь день.

А Пашка не выдержал, вышел на вахту. Нет, капитан не мог пожаловаться. Команда — золото. С такими и реку назад повернешь, если надо.

«Нахичевань» уже отвела атаку льдин и выровнялась.

— Эй, на барже! — в рупор прокричал Ключев, — что у вас?

Он знал, что всё должно быть в порядке. Но так, для формы, спросил. На палубе у самого борта баржи шевелились несколько человеческих фигур. С мостика «Серпа» не видно было, чем они заняты. От группы у борта отделилась одна фигура и побежала к носу. За ней на белом настиле остался темный пунктир следов.

— П о р я д к е! — слабо донесся голос шкипера.

Ключев вошел в рубку. Он отыскал глазами Постникова, возившегося у бунта с тросами. То и дело мелькали его забинтованные руки. Ключеву вдруг вспомнился один страшный случай, которому он был свидетелем, в ранней юности. Это была лет сорок назад. Он еще был матросом, как этот Пашка. Был такой же ледоход. На буксирном пароходе находился сам хозяин, Иван Саввич. Его восемь деревянных барж с нефтью подходили к затону за другими буксирами.

Из-за мыса густо пошел лед, много, целые лавины. Лед застучал по железному корпусу, потом обошел буксир, напал на деревянные баржи и разрезал их все до одной. Река и лед почернели от нефти, а баржи стали тонуть, сначала одна, потом другая, третья…

Никто не шелохнулся. Матросы испуганно смотрели то на тонущие баржи, то на хозяина. Иван Саввич упал на колени и стал креститься.

Его увезли на берег, а потом, в следующую навигацию, говорили, что он сошел с ума.

Почему вдруг пришло такое на ум?

Ключев усмехнулся и, ни с того ни с сего, сказал Егорову:

— Вот, Порфирий, если бы нашу баржу лед порезал, что бы ты делал?

Лоцман недоумевая посмотрел на капитана.

— Известное дело, — пожал он плечами, — пластырь поставил…

— Не то. Спасал бы?

— А как же?

— То-то… — удовлетворился Ключев. — И Пашка, мозгляк, а понимает, что прошли времена Ивана Саввича.

Лоцман подозрительно покосился на Ключева: не заговаривается ли он от усталости?

Первое серьезное столкновение с льдинами прошло благополучно. Широкая, черная полынья, открывшаяся за разбитой льдиной, давала получасовую передышку. Но впереди, сколько хватал глаз, ширина фарватера сплошь белела. Ключев понимал, что плывут тяжелые льдины, что придется ожесточенно сражаться с ними. Но этот старый человек не способен был унывать. Его длинные ноги делали огромные шаги по мостику. Он щурился на пустынную белую и холодную даль. Вокруг глаз собирались мелкие морщинки, и лицо приобретало обманчиво-беззаботный вид.

Положив багор, Виталий с завистью посмотрел на рубку. Она была защищена от леденящего ветра. От штурвала ударял теплый пар, обволакивавший лицо, плечи, руки. Иногда там, в рубке, создавалось впечатление домашнего тепла.

Виталий видел, как под усами у отца мирно вспыхивала цыгарка, так мирно, будто не было ни ледохода, ни мучительного холода. Но он боялся вновь подняться на мостик. Об отце команда говорила, что он мягко стелет, да жестко спать. Отец никогда ни на кого не кричал. Но когда однажды Виталий не так быстро повернул штурвал, отец с убийственной иронией сказал:

— Это штурвал, а не вешалка. Пусти-ка. — Он слегка положил на плечо Виталия свою огромную узловатую руку, и Виталию показалось, что он сейчас покатится кубарем. Виталий побаивался отца. Но теперь искушение было слишком сильно. Юноша набрался смелости и вошел в рубку.

— А, храбрец, — сказал Ключев-старший, — что скажешь?

— Моя вахта.

Ключев переглянулся с лоцманом, и лоцман передал штурвал юноше.

— Хорошо багром работал, — сказал Ключев, и Виталий почувствовал, что отец не шутит.

Судно с трудом шло вперед, раскалывая мелкие льдины, непрерывно угрожающе стучавшие по корпусу. Казалось, они выстукивают, выбирая слабое место, чтобы пробить его.

Надвигалось несколько крупных льдин, и Ключев готовился к новому бою. В кильватер, строго соблюдая линию, шли «Нахичевань» и баржа.

Наступила ночь. Ветер разогнал тучи и оголил небо, сверкавшее холодным блеском звезд. Мороз заметно окреп. Усы Ключева побелели от инея, белый налет покрыл и меховой козырек капитанской ушанки.

В лесу, небрежно окутанном снегом, стояла холодная тишина. Из леса к самому льду пробежал какой-то зверь и остановился на берегу. Капитан с мостика увидел фосфоресцирующие глаза и узнал волка.

— Новый противник, — усмехнулся Ключев, кивнув лоцману, обида на которого успела пройти.

Волк минуты две постоял, глазея на огни каравана, потом побежал, катя впереди себя ясную тень. Он исчез в лесу, и оттуда раздался его призывной вой. Спустя несколько минут лоцман Егоров обратил внимание капитана, занятого льдинами, на новые две фигуры на берегу. Капитан теперь увидел уже четыре глаза.

— Чорт с ними, — презрительно промолвил он и приказал дать полный назад.

Плыли тяжелые льдины. «Серп» отходил назад, чтобы с разгона врезаться в них. Разбивать льдины становилось всё труднее.

На мостик поднялся механик, выждал, пока Ключев совершит маневр, и сказал:

— Топлива осталось восемь тонн.

Ключев сразу оценил всю остроту положения. До ближайшего населенного пункта оставалось километров восемнадцать. При таком ходе топливо быстро израсходуется, и тогда караван наверняка зазимует здесь. Мысль эта казалась Ключеву невыносимой.

— Восемь тонн, говоришь? — повторил он, в упор глядя на механика и не видя его.

— Прекратить освещение, — вдруг решительно произнес он, — отапливать каюты самую малость.

Вахта Виталия давно кончилась. Он блаженствовал в тепле. Чемоданы его были собраны, стояли на полу, на ремнях. Он всё время поглядывал в окно. Только бы огонек на берегу. За две минуты можно стянуть ремни. Как-нибудь он доберется до техникума.

Яркая лампочка весело освещала углы, в радиаторах шипел пар и жарко обогревал отцовскую каюту, в которой жил Виталий. Когда удары льдин по корпусу становились угрожающими, он прислушивался, но не пугался. Он знал, что наверху отец.

Внезапно погас свет, и тотчас же утихло шипение в радиаторе. От окна повалил холодный воздух. Виталий растерянно постоял минуту, глядя на погасшую лампочку, потом ощупью нашел пальто. Он решил, что на судне случилось несчастье…

В эти самые минуты в большом городе Западного Урала начальник пароходства Василий Александрович Буров из своего кабинета разговаривал по телефону с министерством.

Буров сообщал, что связь с караваном прервана, что на пути каравана ниже Лебяжьего затор, что туда уже посланы партии подрывников. Министр беспокоился за судьбу каравана и что-то предлагал. Буров отвечал «есть», «есть» и записывал в блокнот распоряжения министра.

— Слушаю, слушаю… есть… будет сделано.

Повесив трубку, Буров нажал кнопку звонка и приказал появившемуся в дверях дежурному вызвать летчика.

Когда за дежурным тихо закрылась дверь, часы в высоком дубовом футляре медленно пробили. Было три часа ночи.

Буров встал с кресла и в глубоком раздумье, бесшумно стал ходить по ковру, изредка поглядывая на огонь, весело пылавший в кафельной печи.

К четырем утра летчик, молодой парень с впалыми щеками и шрамом над бровью (след ранения), которого в пароходстве все звали просто Володей, сидел в кожаном кресле перед Буровым.

— Прямо скажу, — говорил Буров, — обстановка тяжелая. Только что по селектору передавали, что в пяти километрах ниже Лебяжьего затор, лед останавливается. Караван не пройдет. Надо вылететь, доставить аммонал подрывникам.

— Нельзя, Василий Александрович! — размахивая руками, видимо, для того, чтоб убедительней звучали слова, ответил летчик. — Сплошная облачность. Аэродром не выпустит.

— Володя, надо вылететь. На фронте ты не думал о низкой облачности.

Володя задумался.

— Я-то что, Василий Александрович, я-то полечу. А выпустят ли?

— Об этом не беспокойся.

Буров встал и через стол протянул Володе руку.

— Счастливо! Аммонал уже на аэродроме.

Задолго до рассвета железные ворота управления пароходства широко раскрылись, и со двора выехал лимузин, шурша колесами по снегу и пронизывая темноту двумя сильными лучами.

В пятом часу утра по дороге на аэродром с небольшим промежутком во времени мчались две машины. Одна грузовая, со сложенным под брезентом аммоналом, пронзительно и неумолчно гудела. Черный лимузин мчался бесшумно. В это хмурое утро над городом пролетел только один самолет.

За целую ночь караван продвинулся всего на восемь километров. У «Серпа» обломались еще две плицы. Остальные суда, шедшие под защитой «Серпа», повреждений не получили.

Беспрерывная трехсуточная вахта сильно утомила капитана Ключева. Физическое и душевное напряжение не прошло бесследно даже для этого железного старика. Лицо его посерело и осунулось, под глазами появились темные мешки. Однако он попрежнему не покидал мостика даже для того, чтобы поесть. Виталий приносил ему еду в рубку.

Лоцман Егоров тоже устал и раз десять решал спуститься к себе в каюту и часа два поспать, но каждый раз останавливало чувство неловкости перед капитаном. Он не мог произнести трех простых слов: «Я пойду посплю». Язык не поворачивался.

Судно, между тем, повторяло одни и те же надоевшие движения: «назад», «полный вперед». Стальной нос с треском разбивал льдину и продвигался вперед на несколько метров.

Лоцман Егоров осторожно высказал мысль, что бессмысленно продвигаться дальше, что надо остановиться и зазимовать.

Капитан промолчал. Может быть, он не расслышал или не понял, что сказал Егоров. Лоцман искоса поглядел на покрасневшие веки и сощуренные глаза капитана, устремленные вперед, и не решился повторить свои слова.

Степан Алексеевич всё слышал и всё понимал. Он не ждал от лоцмана, которого уважал, такого проявления слабости. Остановиться здесь — значит лишить суда ремонта и подвергнуть их еще большей опасности во время весеннего паводка.

Такой ценой купить свой отдых? Нет, старый капитан не согласен на это. Ему хотелось возражать, сказать, что пока караван может продвигаться, хотя бы на 200 метров в час, надо продвигаться, что нужно терпение, что, добиваясь цели, надо использовать все возможности до малейшей, до последней. Но ему было трудно говорить, он экономил силы.

Пробившись сквозь широкое ледяное поле, караван вышел на чистую воду. До самого мыса, у поворота реки, километра на три вперед, мирно текли желтоватые воды. Редкие и мелкие льдинки шли узкой цепочкой по стрежню.

Виталии обрадовался, решив, что стихия неожиданно дала передышку усталым людям. По такой воде пароход меньше, чем за час доберется до Лебяжьего.

Совсем по-другому отнесся к «передышке» Ключев-старший. Он воспользовался чистой водой и ускорил ход каравана, но уже приготовлялся к новым, более жестоким схваткам со льдинами. Понял и Егоров, что означает чистая вода перед пароходом.

— Если большой затор, — сказал он, — то…

— Там видно будет, — прервал Ключев, вероятно для того, чтобы остановить лоцмана от нового признания в своей слабости. Ключев понимал и сам, что если впереди большой ледяной затор, то каравану не пробиться, но он не хотел и не мог сложить оружие.

Еще не доходя до мыса, все, кто были на палубе, услышали гул самолета. Через две-три минуты самолет вылетел из-за мыса и пошел над рекой. Он достиг каравана, сделал над ним круг и покачал крыльями в знак приветствия.

— Володя, Володя! — закричал кто-то на палубе, узнав самолет.

Самолет снова скрылся за мысом, а спустя минут двадцать эхо тяжелого взрыва прокатилось по прибрежным лесам. Потом раздался второй, третий взрыв.

Ключев улыбнулся впервые за последние сутки.

— Худое никогда не загадывай вперед, — сказал он.

Лоцман тоже улыбнулся.

Появление самолета внесло оживление в жизнь команды. Приятно было сознавать, что о караване не забыли. Действия самолета вселяли надежду на то, что пароход не зазимует в открытом месте.

Когда пароход достиг мыса, перед командой открылось захватывающее зрелище.

Самолет уходил на северо-восток. На льдинах стояли люди, поджигали фитили и тотчас же разбегались. Это были подрывники, посланные путейцами еще до вылета Володи.

При взрывах река извергала фонтаны сверкающих на солнце ледяных осколков, водяных брызг, тучи песка. Течение уносило мелкий битый лед. Больше трех часов караван стоял на месте, а люди на льдинах и в лодках сражались с затором, разбивая и кроша его. Мимо борта «Серпа» проплывал битый лед.

Проделав дорогу во льдах и сдвинув их, люди ушли на берег.

Караван вошел в разбитые ледяные поля.

К вечеру следующего дня по правому борту на берегу засверкали огни. Ключев узнал вдалеке Лебяжье.

Лед уже совсем останавливался, река застывала. Но Ключев еще добрых три часа пробивался вперед и отвоевал целый километр.

Суда подошли к берегу. Ключев позвонил в машинное отделение и отдал механику последнее распоряжение:

— Остановить машину.

Возле пригородной деревни, под Лебяжьим, началась зимовка каравана.