В эту осень уральцы бесконечным потоком посылали вооружение, продовольствие, снаряжение для Сталинграда. По реке густо двигались караваны барж вниз, на Волгу.

Тянули их мощные новенькие буксировщики и старые, малосильные, уже отслужившие свой век, пароходы.

Всё двигалось вниз, к Сталинграду.

Была лишь середина сентября, а штормовой ветер уже гулял по реке, надувая волны. Холодные дожди чередовались с густыми туманами.

Старенький буксировщик «Капитан Пирожков» уже четвертые сутки тянул воз барж. Шли даже в тумане, прокладывая дорогу наметкой и отчаянно свистя.

Этот маленький буксировщик в 280 сил имел свою славную историю: в гражданскую войну он назывался «Товарищем» и на нем плавал капитаном герой гражданской войны Яков Пирожков.

«Товарища» обстреливали белогвардейцы. Капитана ранило. Он ослеп и, уже лишившись зрения, довел судно до берега и высадил десант красногвардейцев.

Потом пароход, пробитый снарядами, потонул, его подняли, восстановили и переименовали в честь Якова Пирожкова.

И вот теперь, через 25 лет, по заданию командования «Капитан Пирожков» вел три баржи с чрезвычайно важным грузом к волжской цитадели, отражавшей натиск немецко-фашистских войск.

Когда караван проходил мимо небольшой пристани, к буксировщику пристал катер и передал приказ подчалить еще одну баржонку, наполненную мукой.

Капитан Федин развернул караван, на ходу подчалив баржу.

На несколько минут он замедлил ход. И в эти минуты произошло несчастье, которое срывало весь рейс.

Молодой паренек, кочегар Голчин, заглянул в очко огневой камеры и увидел, что пламя потемнело и рвалось назад. Голчин открыл дверцу топки, и бурое пламя вместе с дымом и паром вырвалось наружу; чуть не опалив кочегара.

На манометре стрелка упала с 12 на 11 и задрожала.

Из топки закапала вода. Кочегар испугался, прихлопнул дверцу и побежал к вахтенному механику, Сергею Прохорову. Встретил он его на полдороге.

— Что случилось? — крикнул Прохоров.

— Не знаю, из топки пар и вода.

Механику достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что случилось несчастье.

— Потекли трубки, — проговорил он.

На манометре стрелка всё сильнее дрожала и клонилась книзу.

Прохоров понял, что случилось нечто непоправимое, что рейс в Сталинград сорвется, потому что для устранения течи понадобится не меньше суток: надо спустить пар, остудить топку, раскатать трубы, потом снова поднять пар. А сколько их потекло? Может, и двух суток нехватит?

— Выгребай жар! — крикнул он кочегару и послал масленщика за старшим механиком, Дмитрием Владимировичем Соколовым.

Осмотрев топку, Соколов подтвердил приказание вахтенного, поднялся на мостик и доложил капитану Федину о случившемся.

Федин слыл решительным и смелым капитаном. Он, действительно, не знал преград. Шел в любую погоду, ощупывая наметкой дно реки, как слепой ощупывает палкой тротуар. Все подчалки делал на ходу, брал тяжелые возы, ходил по тиховодам, задевая кусты.

И не случайно Федину поручили этот важный рейс на старом пароходе. Но Федин был вспыльчив, горяч, раздражителен и не стеснялся в выражениях.

Когда механик доложил о случившемся, он вспылил и наговорил кучу грубостей.

А механик терпеливо выслушал и сказал:

— Отдавайте якоря.

Соколов уже решил немедленно устранить течь, но горячность капитана и вспышка его раздражения мешали ему высказаться. Сухощавый, небольшого роста, с худым и строгим лицом, обычно сохранявший хладнокровие, Соколов впервые нетерпеливо прервал капитана:

— Да не кричите, Алексей Константинович! Вы сами отлично понимаете, что котел старый, изношенный. А теперь осень, забортная вода холодная, затормозили. Ну и что удивительного, что потекли трубы.

— Какое дело командованию до того, старая ли у нас галоша или новый лайнер, — крикнул Федин, — груз надо доставить в срок. Приказ есть приказ, его надо выполнять! Понимаете ли вы это? Сталинград, Сталинград в огне!

— Ничего не пропишешь, — невозмутимо возразил механик, — трубки всё же придется раскатывать. Прикажите опустить якоря.

— И целые сутки простоять, — с отчаянием произнес капитан. — Спустить пары, потом ждать когда остынет, потом поднять пары. Давайте лучше пошлем телеграмму, что провалили приказ. Распишемся в беспомощности.

— Я не собираюсь ни в чем расписываться, — ответил Соколов. — Отдайте якоря пока не поздно, я выгребаю огонь.

И Соколов спустился вниз. Вся нижняя команда была уже там. Второй помощник Титенко хотел потравить пар через водогон, но Соколов не разрешил.

По грохоту железной цепи наверху Соколов понял, что Федин опустил якорь. Через несколько минут сам капитан прибежал в кочегарку. Стрелка манометра дрожа всё падала вниз. Было уже меньше одиннадцати атмосфер.

Все три кочегара выгребали жар и выбрасывали его за борт. В кочегарке запахло едким серным дымом и от вырывающегося из топки пара стоял теплый туман. Из топки потекла горячая вода и разливалась по полу.

— Сколько же надо ждать охлаждения? Часов двенадцать? — спросил Федин.

— Нисколько, — ответил Соколов.

— Будете раскатывать? — обратился он к Титенко, полному и грузному мужчине с круглым лицом.

— Конечно, пойду, — ответил Титенко.

— А вы? — обратился Соколов к Прохорову.

— Разумеется.

— Тогда принесите ватные костюмы, валенки, все раскатные машинки и веревки.

— Вы не будете ждать пока остынет?! — удивился Федин.

— Нет, — бросил Соколов, не оглядываясь.

— Там же все сто градусов! — крикнул Федин.

Через десять минут все уже были одеты в теплые ватные костюмы, перчатки и брезентовые рукавицы. Вокруг каждого была обвязана веревка, конец которой валялся на полу.

— Принести два ведра холодной воды и кружки, — приказал Соколов кочегару и взглянул на манометр. Было девять атмосфер.

Соколов надвинул теплую шапку на глаза, шерстяным шарфом прикрыл рот и, взяв раскатную машинку, влез в топку. Его обдал страшный жар. Соколов на коленях полз по доскам, положенным на пол жаровой трубы. Сквозь ватные штаны он чувствовал тепло и влагу, но дышать еще мог и полз дальше. Колени стало обжигать; Соколов всё полз. Кончилась жаровая труба и вверх поднималась огневая камера. Он встал, но выпрямиться Не мог. Пар обжигал лицо. Соколов прикрыл его шарфом.

Сквозь пар он увидел, что двадцать или двадцать пять трубок пропускают воду. Скорчившись, он подошел к трубной решетке и вставил машинку в дымогарную трубу. Между ней и очком решетки был просвет, через который хлестала кипящая вода и от нее поднимался пар, заполнявший камеру. Пар пробивался сквозь шарф, и когда Соколов вдыхал, то ему казалось, что все его внутренности обжигает горячая вода, обливая легкие, грудь, сердце. Но он крутил машинку, развальцовывая трубу. В ушах у него звенело, в голове шумело и казалось, что виски стиснуты железным обручем. Но Соколов продолжал раскатывать. Он вставил машинку в другую трубу, затем в третью, четвертую. Он развальцовывал, напрягая слабеющие силы. В глазах потемнело и поплыли круги. Кипящая вода, вырывающаяся из решетки, ударяла в ватник, обдавала, руки в брезентовых рукавицах. Соколов чувствовал, как руки взмокли, но всё продолжал раскатывать.

Соколов заметил, что вода уже не стекала из провальцованных трубок, Он еле вращал машинку. Железный обруч туже стягивал голову, Казалось, она разрывается. Перед глазами появились три машинки, пять, шесть рук. Соколов втянул в рот мокрый шарф, сжал его зубами, высасывая воду, и решил, что он должен успеть развальцовать пять трубок, пока не упадет. Колени подкашивались, он чувствовал, что сползает. Руки его отяжелели и двигались с трудом.

Соколов напрягал уже последние силы. Он вытащил машинку из шестой провальцованной трубы и сполз на дно камеры. Он еще не потерял сознания и на животе пытался ползти к выходу. Лежать было легче, чем стоять. Железный обруч немного отпустил. Соколов вывалился из топки и, когда его хотели поднять, он движением головы отклонил услуги. Шатаясь, медленно поднялся и сорвал с головы шапку и шарф. В жаркой кочегарке казалось прохладно, как в подвале. У Соколова посветлело в глазах. Он взглянул на одетых помощников и сказал:

— Следующий, иди.

В топку вполз полный и грузный Титенко. А Соколов, шатаясь, подошел к ведру, зачерпнул в кружку воды и плеснул себе в лицо и на голову, потом сказал:

— Ну, вот и оправился.

Жар сразу ударил в лицо Титенко и ошеломил его. На мгновение он остановился, точно раздумывая, не вернуться ли назад, затем, упрямо мотнув головой, пополз. Он добрался до огневой камеры и, скорчившись, встал. У него перехватило дыхание. Он закрыл рот шарфом и вставил машинку в первую попавшую подтекающую трубу.

«Не так страшно, — подумал он, быстро и сильно разворачивая конец трубы, — в Сталинграде тяжелее». — Он заметил, что течь уменьшилась и в то же время почувствовал, как в груди сделалось жарко и воздуху не стало хватать. Он переложил машинку в другую трубу и стал еще быстрее развальцовывать. Но вот железный обруч сжал голову и сразу так сильно, что потемнело в глазах, и всё тело обмякло.

Снаружи через топку и в очко за Титенко следили четыре пары глаз.

Соколов, уже окончательно пришедший о себя, засматривал в очко, поглядывал на манометр. Стрелка на циферблате танцовала возле цифры восемь. Соколов боялся за Титенко, потому что он был грузный и полный. Он внимательно следил за ним и первый заметил, как Титенко грохнулся.

— Тяни, тяни, — крикнул он и тоже ухватился за канат, свисающий из топки.

— Ну и тяжелый, — сказал Прохоров, потянув за веревку.

Через две минуты бесчувственного Титенко извлекли из топки. Одежда на нем была мокрая и от нее шел пар. Создавалось такое впечатление, будто Титенко сварился.

Прохоров хотел, было, раздеть Титенко, но Соколов махнул рукой:

— Не мешкай, твоя очередь.

Пока Прохоров забирался в топку, Соколов сорвал с Титенко шапку и расстегнул ватник. Потом вылил ведро воды ему на голову.

Титенко пошевелился и пришел в себя. Посмотрев на склонившихся над ним Соколова и Федина, Титенко вспомнил, что́ с ним произошло, смутился и попытался сесть.

— Фу, чорт, забыл машинку в камере, — сказал он смущенно. Голчин протянул ему кружку воды. Он напился, вытер пот рукой и встал.

— Что, моя очередь? — спросил он Соколова.

— Нет, моя.

Стрелка манометра, попрежнему дрожала и медленно сползала. Она уже вибрировала чуть ниже цифры восемь.

Прохоров вылез из топки сам, без посторонней помощи, но едва вышел, как бессильно опустился на железный пол кочегарки.

Голова его склонилась на грудь. Федин плеснул ему в лицо водой. Прохоров мотнул головой, очнулся и сел.

Титенко, между тем, уже дежурил у топки, наблюдая за Соколовым. А Соколов пробыл в камере целых шесть минут, и из топки можно было видеть его ноги, изредка передвигавшиеся в камере.

Титенко, Прохоров и капитан Федин переглянулись, решив, что с ним что-то случилось. Они потянули канат. Но тотчас Соколов ответил таким сердитым подергиванием каната, точно крикнул: «не мешайте». И снова он вылез из топки без посторонней помощи, но закачался сильнее прежнего и уже не мог устоять на ногах, а сел на железо и жадно пил холодную воду, потом плескал ею себе в лицо.

Титенко плотнее завязал голову и, взяв свою машинку, принесенную Соколовым, двинулся в топку. На одно мгновение ему сделалось страшно, он явственно вспомнил обжигающий воздух, пар, мучительное стискивание головы; но в следующее мгновение он уже полз по жаровой трубе.

И на этот раз он лишился чувств, но успел раскатать пять трубок. Когда его вытащили, он был совсем плох. Не теряя времени, Соколов полез в топку, поручив капитану ухаживать за Титенко.

На Титенко вылили уже два ведра холодной воды, но он всё не приходил в себя и лишь шевелил губами. Из судовой аптечки принесли нашатырный спирт, дали понюхать. Титенко сделал движение, втянул воздух и открыл глаза. Но встать не мог даже с помощью кочегара и уже не испытывал смущения. Видно было, что ему очень плохо. Он пил воду, и икота сотрясала всё его грузное тело, а на лбу выступил холодный пот.

— Разденьте и унесите в каюту, — сказал Федин кочегарам.

— Нет, уже всё, прошло, — слабо запротестовал Титенко, еще паз понюхав нашатырный спирт, всунул голову в ведро с холодной водой; потом, расстегнув рубашку и плеснув холодной водой на левую часть груди, шатаясь, поднялся.

— Скоро закончим, — сказал он, — осталось три или четыре трубы.

— Вам ведь тяжело, — с участием сказал Федин.

— Сталинградским ребятам тяжелее, — ответил Титенко, у которого рябило в глазах и сердце стало работать с перебоями.

Прохоров наблюдал за топкой и поглядывал на Титенко, снова собирающегося лезть в огневую камеру. Сейчас надо было итти ему, и он надеялся закончить раскатку всех труб, чтобы Титенко не пришлось заступать после него.

В это время Соколов раскатывал пятую дымогарную трубу и хотел успеть раскатать еще две, потому что теперь уже не так сильно жгло и дышать было легче. Останутся каких-нибудь две или три трубки. Их сделает Прохоров, и Титенко не придется больше лезть в камеру.

Так он раскатывал три, пять минут. Но вот знакомый железный обруч снова обхватил голову и стал сжимать ее, а перед глазами поплыли темные круги. Снова стало казаться, что все внутренности горят и кто-то сжимает горле, не допуская воздух. Но Соколов терпел и думал: «вот эту, закончу, тогда». Так он твердил про себя, нажимал грудью и вращал машинку.

В топку и в очко засматривали уже оба механика, капитан, все масленщики.

В огневой камере было тихо, и Соколов не подавал никаких признаков жизни. Уже прошло около восьми минут, как Соколов забрался туда. Дергать веревку не решались. Федин сказал:

— Что за глупости, тяните.

Потянули веревку. Из камеры не было ответа. Тогда стали тянуть изо всех сил.

Соколов был без чувств. Его окружили. Когда через три минуты он очнулся и открыл глаза, то доказал:

— Раскатаны все. Заберите в камере мою машинку, да посмотрите, нет ли еще чего. — Выпив кружку воды, он обратился к кочегарам:

— Готовьтесь разводить огонь.

Потом он встал на ноги и, взглянув на манометр, торжествующе улыбнулся:

— Семь атмосфер. Через двадцать минут пар будет на марке…

Когда подняли якоря на буксировщике и баржах и караван, выйдя на стрежень, полным ходом поплыл вниз, капитан Федин записал в вахтенный журнал:

«Раскатка дымогарных труб. Начали в 15.24. Закончили в 17.00». Записав, Федин решил, что к утру он нагонит это полуторачасовое опоздание и выйдет на Волгу, даже опередив рейсовое задание.

Потом он вспомнил свою грубую вспышку тут, на мостике, и ему захотелось сейчас же увидеть Соколова. Он оставил в рубке штурмана, сошел вниз и постучал в каюту механика. Никто не ответил. Капитан спустился по железному трапу б машинное отделение, но застал там только Титенко и масленщика. Лицо, руки, шея Титенко были покрыты подсолнечным маслом и блестели. Так, по рецепту Соколова, устраняли ожоги, к счастью, не особенно сильные.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Федин.

— Обыкновенно, — ответил Титенко.

Но «обыкновенно» у него не было сильного сердцебиения, пальцы рук не холодели и не было этого томительного чувства тошноты. Однако Титенко был уверен, что после вахты, когда он отдохнет, всё как рукой снимет, на Волге при боевой тревоге он займет свое место у зенитного пулемета на мостике и еще задаст жару фрицам! Только держись!

— Механик в кочегарке, — сообщил он Федину.

Капитан постоял в кочегарке, спросил у Соколова, как дела, — больше для формы, потому что сам видел, что дела хороши, — и, протянув руку, сказал:

— Спасибо, Дмитрий Владимирович. Я в долгу у вас.

— А при чем тут я? — спокойно возразил Соколов, у которого лицо и руки тоже блестели от масла. — Будто у нас не общее дело! Мы такие же солдаты, как и сталинградцы.

— Извините уж, погорячился я давеча.

— Э, да что там! Сумеете наверстать простой?

— К утру обязательно.

Выходя из кочегарки, Федин решил наверстать упущенное до полуночи. Холодный ветер ударил ему в лицо и он облегченно вздохнул, потому что ветер был попутным.

На мачте хлопал сине-красный вымпел. Старенький «Капитан Пирожков» на всех парах шел на Волгу.

За кормой его на коротких буксирах тянулись четыре баржи со снаряжением и продовольствием для Сталинграда.