Под днищем судна появились туннели. Теперь большой двухпалубный пароход, весь обнаженный, стоял на тонких ледяных переборках. Во рву убрали простенки для того, чтобы котельщикам было удобно работать. И ледяное сооружение совсем напоминало док.

Лобов и Горюхало ждали бригадира котельщиков Акинфия Никитича Опутина. Только что док осматривал директор и сказал, что Опутин уже должен был бы быть здесь…

Спустя немного из цеха вышел старик и по черной тропинке, спустился вниз. Лобов его встретил на льду.

— Ждем вас с нетерпеньем, Акинфий Никитич.

— А чего меня ждать, — пробурчал старик.

Иван Петрович почему-то вспомнил, что каждое утро за изгородью усадьбы Опутина мычит корова, визжат поросята, и когда он, Горюхало и Анна Павловна уходят на работу, Акинфий Никитич еще пьет чай и у его дома пахнет свежим хлебом, а в окнах горит яркий свет. Да, старик умел пожить со всеми удобствами.

Акинфий Никитич был широк в плечах и еще очень крепок; он брил усы и бороду и, несмотря на двадцатиградусный мороз, ходил в одной ватной кацавейке, покрытой ржавчиной и изодранной железом.

За всё время строительства дока старик ни разу не заглядывал сюда, а когда при нем заговаривали о чудесном сооружении, он махал рукой и бурчал:

— Что в Монастырьке хорошего, так это трава. Шурка по пятнадцать литров дает.

Акинфий Никитич подошел к краю ледяного дока и ахнул. Он во все глаза глядел на огромный белый борт судна, стоявшего на светлых ледяных переборках. Глаза старика смеялись и бегали по переборкам и рву. Иван Петрович сбоку смотрел на него и тоже улыбался, как будто он тоже впервые увидел док, и опасения его рассеялись.

— Полвека работаю в затонах, а не видал, — говорил Опутин басом, обращаясь как будто к переборкам и пароходу; потом спустился по трапу в ров и стал осматривать ледяные простенки, проходил через туннель, смотрел на днище, изглоданное коррозией, трогал листы и вдруг пробасил:

— А дай бумажку, что не потонет.

Иван Петрович усмехнулся:

— А если дам и всё-таки потонет?

Старик был туг на ухо от многолетней работы в котельной.

— Чего, не потонет?

Лобов повторил. Акинфий Никитич посмотрел на капитана, перевел взгляд на сказочный док и вдруг, сердясь, заговорил:

— Эх, бабы, бабы, дуры. Это она, чтоб ей пусто было, «едем да едем, корова своя, дом, стар стал», и заладит так с вечера до утра и с утра до вечера. Монастырек, вишь, ей приглянулся! Осточертела! Поехал, и ровно дремал два года. Слушаю, кругом жизнь кипит, страна вон как строится, старики дела ворошат аж дух захватывает, а ты починкой занимайся, да Шурку чисть, да криночки с молоком, да сена привези, чтоб ей пусто было, тьфу ты, грех какой, дура баба; и сам дурак, что слушал. А нет-нет да верил, что в Монастырек придет настоящее дело…

Акинфий Никитич замолчал так же внезапно, как начал говорить. Потом, уже обращаясь к Лобову, произнес:

— Не бойся, капитан, отвечать будем на-пару.

Через час к доку подвели шланги, возле поставили передвижную пневматическую станцию. Еще до рассвета Акинфий Никитич привел всех пятнадцать ребят своей бригады, притащил листы железа к борту дока. Увидев Горюхало, Акинфий Никитич спросил Лобова, показывая пальцем на матроса:

— Твой?

— Да, матрос.

— Чего баклуши бить, давай его ко мне в бригаду.

Горюхало обиделся за «баклуши» и недружелюбно глядел на старика, считая, что Горюхалы никогда не бьют баклуши, что Опутину никогда не угнаться за батькой и что старик «задается». Но он промолчал, потому что работы в доке уже не было, а сидеть и глядеть, как другие дело делают, он не мог. Уж он покажет «як Горюхалы бьют баклуши!»

Когда Иван Петрович согласился его отпустить, старик успокоительно заметил, не стесняясь присутствия матроса, в душе которого уже кипела ярость:

— Хоть и котенок еще, не смыслит ничего, а всё польза будет.

На розвальнях привезли аппарат для автогенной резки металла. Пока котельщики прилаживались, Иван Петрович набрасывал у подворотов судна на ледяном полу дока снег и мелкий битый лед, чтобы смягчить удары, если случайно упадет молоток, болт или какой-нибудь инструмент.

Опутин включил аппарат и, покрикивая на своих ребят, чтоб живее шевелились, стал срезать заклепки на старом листе подворота. В трюме парохода застучал молот.

Когда был срезан первый лист, в зияющем прямоугольном отверстии судна появилась улыбающаяся физиономия Горюхало. Это он изнутри выбил старый лист после того, как срезали заклепки.

С каждым часом дело налаживалось. В железный трюм судна поставили горн, и когда его раздули и стали нагревать заклепки, в доке запахло серным дымом, и работа пошла быстрее.

Коля тоже содействовал ускорению работ. Лошадка, на которой доставляли железо из цеха в док, часто задерживала котельщиков. Коля зачем-то ходил в цех, смотрел на электрокар, потом говорил с директором, а однажды он не пошел домой после гудка, а остался в затоне и проработал там весь вечер.

На следующий день все увидели ледяную дорожку на замерзшей реке, а потом услышали и низкие, басовые гудки. По льду двигался электрокар, нагруженный листами железа, и на площадке его стоял Горюхало, улыбаясь во весь рот, и улыбка его говорила: «что — удивлены? — А это я вчера сделал дорогу на льду для машин. Горюхалы не бьют баклуши». Акинфий Никитич, действительно, удивился, в глазах его заметно было удовольствие, но он насмешливо пробасил так, что слышали все, в том числе и Горюхало, успевший подъехать к доку:

— Эх, молодец, верткий какой, нашел себе легкое дело!

Горькая обида закралась в душу парня. Управление электрокаром он передал другому котельщику, а сам потребовал, чтобы ему дали самую тяжелую работу. И он получил ее: орудовал тяжелым молотом, сверлил в цехе листы железа, срезал заклепки и делал всё быстро и аккуратно. На Акинфий Никитич как будто не замечал стараний парня и его способностей. Коля возненавидел Акинфия Никитича, мысленно бранил его, называя «бисов дид», а по ночам мечтал о том, как бы посрамить старика.