С того момента, как начались котельные работы, возросла опасность для дока. Лобов обретал покой только тогда, когда был в затоне. Часто среди ночи он просыпался, одевался в уходил в затон. Темная, неуклюжая фигура сторожа Якова с дробовиком за плечами останавливала:

— Стой! Кто идет?

— Капитан с «Короленки» Лобов.

Яков ослеплял ручным фонарем и, узнав, пропускал. Иван Петрович осматривал судно, док и, только сильно продрогнув, уходил и ложился спать, стараясь не тревожить Горюхало.

Однажды в подводной части парохода меняли листы и укрепили их только на болтах, не успев заклепать. Лобов и Опутин подвели пластырь под лист на случай, если хлынет вода, чтобы она не затопила судно.

Было темно. Из мастерских уже все ушли. Последними уходили команда «Короленко» и Акинфий Никитин.

— Пластырь крепкий, никакой чорт не возьмет, — говорил он.

Ивану Петровичу было не по себе. Страшно было оставлять судно в таком состоянии. Он решил погреться, поужинать и тотчас вернуться в док. Пока подогревали ужин, Лобов дремал за столом, а поужинав, почувствовал непреодолимую усталость и сонливость. Он прилег минут на пятнадцать, попросив Анну Павловну разбудить его. Горюхало тоже лег и оба, усталые, продрогшие за целый день работы в доке, тотчас уснули.

Анна Павловна долго возилась на кухне, мыла посуду, потом села пришивать пуговицы к спецовке, Но в уме ее всё бродили мысли о доке, об опасности, грозившей из-за того, что не заклепали лист. Она взялась за книгу, но мысль о незаконченной сварке мешала понимать смысл прочитанного. Она поднимала голову от книги, смотрела на заснеженное окно и думала, не пойти ли ей подежурить в доке. В случае чего она сможет добавить пластыря, а сторожа пошлет бить в колокол.

Да, ей нужно пойти. Иван Петрович и Коля измаялись за день, а она работала в теплом цехе и не устала. И не раздумывая больше, Анна Павловна отложила книгу, потеплее оделась и, погасив свет, тихо вышла.

Было часов одиннадцать. В небе висел молодой месяц. Под ногами скрипел снег. Впереди темнел перелесок. Сбоку ползла ее тень, и кругом было тихо и пустынно. Анне Павловне стало немного страшно. Она старалась не оглядываться, не прислушиваться и думать о доке. И чем больше она думала, тем сильнее становилась уверенность, что в доке пробоина и хлещет вода, и она невольно прислушивалась; но кроме скрипа снега под ногами не было слышно ни звука.

Но вот ее глазам открылся затон, ледяной док и белый пароход, который издали при неверном свете луны казался висящим в воздухе. Никогда ей не был так мил и дорог ее пароход и никогда раньше он не казался ей таким прекрасным. Он стоит как будто цел и невредим, но как тревожна эта холодная тишина! Скорей, скорей в док!

В первом часу проснулся капитан. Он торопливо оделся, набросил на Колю сползшее на пол одеяло и вышел. Анна Павловна, вероятно, заснула или забыла его разбудить, думал он, спускаясь по лестнице. В доме Акинфия Никитича горел свет, а у забора лаяла собака. Лобову показалось странным, что у старика так поздно горит огонь. Прежнего тревожного чувства у него не было, но хотелось скорей увидеть док, пароход.

Еще идя по тропинке на льду реки, он услышал голоса людей, но не мог разобрать слов. А когда подошел ближе, то увидел три фигуры, которые трудно было различить. И это встревожило Лобова…

Коля Горюхало сквозь сон слышал, как его накрывали и как скрипнула дверь, но не мог открыть глаз. Когда он проснулся, в комнате было уже тихо. Коля зажег свет. Постель капитана была пуста.

Коля сразу же сообразил, что Иван Петрович ушел в док. Но почему так долго его нет? Не случилась ли там беда?

Коля оделся, постучал к Анне Павловне. Никто не отозвался. Горюхало постоял минуту, еще раз постучал и снова не получил ответа. И мысль, что в доке случилось несчастье, утвердилась. Очевидно, все уже там, а его не разбудили. Он сбежал с лестницы, мельком заметил, что в окнах Акинфия Никитича горит свет, и это также подтвердило его опасения. Собака залаяла на него, и в ее лае Коле послышалось нечто зловещее. И он побежал.

В доке и в затоне никого не оказалось. Только сторож в тулупе ходил взад и вперед. Коля, потный от быстрого бега, озабоченно остановился возле целого и невредимого судна.

— Ступай в караванку, — сказал сторож Яков.

— А шо там?

— Наверно, совещаются. Вот совы. Я бы так спал и спал, а они шляются по ночам в мороз. И Акинфий Никитич туда же!

Коля уже не слушал сторожа и шагал к берегу, где в окне караванки светился огонек.

Он открыл дверь. Его окутали клубы пара и тотчас рассеялись. Он увидел всех своих возле покрасневшей печки.

Его встретили по-разному. Анна Павловна приветливо улыбнулась и сказала:

— Молодчина, Коля.

Акинфий Никитич засмеялся:

— Тебя только и нехватало.

Капитан спросил, почему он не спит.

— Я был у товарыша, зашел мимо. Шо, нельзя?

Иван Петрович сделал вид, что поверил, и продолжал прерванный разговор:

— Пластырь — надежная штука, если он всегда на глазах. Не стоит больше так рисковать.

Из дальнейшего Горюхало понял, что Иван Петрович спорил с Опутиным и что Опутин тоже прибежал в док, потому что беспокоился, а Анна Павловна первая осмотрела судно и сообщила, что всё в порядке. И тогда старик сказал, что иначе не могло быть, и из-за этого разгорелся спор.

Насмешливый тон, которым встретил Акинфий Никитич матроса, дополнил счет обид. Коля забился в угол, слушал разговоры, ругал про себя старика и считал, что тот задается и хочет казаться умнее капитана. «Побачишь, як тоби задаст капитан», — втайне надеялся Коля, но очень скоро разочаровался. Против его ожиданий, Иван Петрович дружелюбно предложил пойти домой и с сочувствием сказал:

— Вы даже не успеете отдохнуть, Акинфий Никитич.

Всю дорогу капитан не разговаривал с Колей, а когда пришли домой, заметил:

— Зачем ты солгал, что был у товарища? Чувства твои хорошие, благородные и незачем их стыдиться.

Сердце Коли, переполненное обидой, не выдержало. Он с жаром ответил:

— А чого дид смиется? Мой батько лучше работал и два ордена у него, а приняв вызов от меня и не смиется.

Лобов удивился, посмотрел на Колю и понял его. В ежедневных хлопотах и заботах он и не заметил, как между Опутиным и Горюхало возник какой-то конфликт, видимо, не серьезный, но очень огорчавший юношу.

— Коля, Коля, — заметил Иван. Петрович. — Акинфий Никитич добрый и славный старик. Он только напускает на себя. Знаешь, что он мне сказал? Если б ты пробыл в его бригаде год, то он из тебя сделал бы лучшего котельщика в бассейне. А это высшая похвала у него. Кстати, он тоже два ордена имеет.

— Правду, вин так казав?! — воскликнул Коля. Иван Петрович кивнул. Было ясно, что этот вопрос можно не включать в повестку дня.

— А теперь спать, Коля. Завтра работать не сможем.

Через неделю Акинфий Никитич сам предложил Коле остаться в его бригаде. Это случилось так. В цехе вышел из строя сверлильный станок. На листе железа остались непросверленными добрых две дюжины отверстий под заклепки. Акинфий Никитич выругался и послал за всеми тремя электродрелями мастерских. Принесли только одну — остальные были заняты. Акинфия Никитича взорвало. Он стал бранить слесарей, копавшихся у сверлилки, затон, порядки, и его гневный бас гудел по цеху.

— Что я с одной дрелью сделаю! — кричал он.

Пока Акинфий Никитич налаживал дрель, всё еще ворча и проклиная тот час, когда он приехал в эту «богадельню» — Монастырек, Коля сбегал в инструментальный склад, отобрал там две старые ручные дрели, которыми почти не пользовались, и принес их Опутину.

— Э, старая рухлядь, куда ее, — усмехнулся Акинфий Никитич и, заметно смягчившись, велел приладить.

Еще до того, как наладили станок, лист был поставлен на судно, Акинфий Никитич необыкновенно серьезно, даже немного торжественно, сказал Коле:

— А ты, парень, настоящий комсомолец, и потому это, что работаешь с душой.

И ничего больше не сказав, вылез из дока и пошел по льду затона. Коля смотрел ему вслед, и теплое, радостное чувство наполняло его душу.

На следующий день Акинфий Никитич пригласил Колю к себе домой. Старик уже не был торжественно-серьезен, как накануне, а обращался к матросу с обычным грубоватым и ласковым подтруниванием.

— Заказал старухе вареники с творогом для тебя, — сказал Акинфий Никитич, идя рядом с юношей.

Акинфий Никитич хитро подмигнул Коле и рассмеялся, и его зычный смех прокатился по пустым развалинам.

— Знаю, брат, любишь полакомиться варениками.

Потом Акинфий Никитич уверял, что он понимает толк в варениках, потому что его дед был главным сотником у казачьего гетмана, какого именно — он запамятовал. Старик, не смущаясь, городил небылицы. Был он коренным уральцем, и дед его и еще отец в детстве были крепостными графа Строганова. Но Акинфию Никитичу казалось, что он делает приятное матросу, к которому чувствовал симпатию и расположение, и ему самому нравилось выдумывать истории с гетманскими сотниками.

Во дворе усадьбы Акинфия Никитича было опрятно, снег очищен, прямая дорожка вела к сараю с маленьким оконцем, где помещалась Шурка. Собака, лохматая дворняга, с визгом выбежала навстречу хозяину и, увидев чужого, остановилась, посмотрела, виляя хвостом, точно решая, друг это или недруг, и, видимо, не найдя решения, неуверенно залаяла на Колю.

— Ну, ну, ты, — пригрозил Акинфий Никитич.

Собака опустила хвост, сразу потеряла интерес к чужому и с преданным визгом поплелась у ног хозяина.

У порога Акинфий Никитич веником стряхнул снег с валенок, потом передал веник Коле.

Когда старше открыл дверь дома, Колю охватило приятное тепло и запах свежего хлеба и топленого молока. Кухня с выбеленными стенами, серые, чистые половики, запах печеного хлеба, — всё напомнило юноше его родной дом на Украине.

Акинфий Никитич и Коля умылись. Старик переоделся и велел Коле снять спецовку, потом ввел его в большую комнату с тюлевыми занавесками и фикусом на подоконнике.

— Садись к столу, — сказал Акинфий Никитич и, подмигнув Коле, вышел.

Комната выглядела по-городскому. Большой ковер висел на стене, и под ним стояла тахта. У другой стены — этажерка, плотно набитая книгами, а над ней портреты Ленина в Сталина и почетные грамоты обкома и горкома партии и министерства. Грамот было не меньше десяти и все они были в рамках и под стеклом.

«Як у батьки», — подумал Коля, с уважением разглядывая грамоты.

Акинфий Никитич поставил на стол запотевшую бутылку с водкой и, потирая руки, говорил, что сейчас поспеют вареники. Он налил рюмку себе, потом хотел налить Коле.

— Я не пью.

— Чего? Говори громче.

Коля повторил. Акинфий Никитич недоуменно подержал в руках бутылку, потом кивнул:

— Хорошо делаешь, — и зажмурившись, опрокинул рюмку в рот, крякнул от удовольствия и, нацепив на вилку кусок селедки, сказал:

— Не советую, не приучайся. Гадость одна.

Жена Акинфия Никитича, Евфросинья Дементьевна, лет на десять моложе его, но уже вся седая и в морщинах, внесла большое блюдо вареников, от которых шел пар и вкусный запах творога. Вареники были маленькие как пельмени и вовсе не похожи на те, которые готовила покойная мать Коли. Но матросу они понравились, и он хвалил их. А Акинфий Никитич, выпив еще пару рюмок, уже старался говорить только по-украински, но у него получалось лишь «це» да «що» и, чтобы восполнить недостаток в знании языка, он без конца повторял «це дило треба розжуваты». Потом он вдруг умолк, помолчал с минуту и заговорил серьезно, с грубоватой ласковостью:

— Иди, Никола, ко мне в бригаду. Будем с тобой дела знаменитые делать.

У Коли в глотке застрял кусок. Он закашлялся и слезы показались на глазах. Горюхало помнил, что ему говорил капитан, но не предполагал, что котельщик сам ему это предложит. Ему было лестно, приятно, но он не мог согласиться, потому что любил свое судно.

В воображении его возникли пароход, палуба, кнехты и он сам наготове с чалкой, приближающийся дебаркадер и нетерпеливые лица людей. Он не сомневался, что теперь уже команда наверняка выполнит к осени пятилетний план и он напишет батьке, что выполнил пятилетку раньше, чем Горюхало-старший. А речной простор! Голубая вода, хвойные леса! И он у штурвала. В эту навигацию он станет рулевым, — так сказал Иван Петрович. Нет, он не может принять предложение даже от самого Акинфия Никитича. Но как ответить ему, чтоб он не обиделся?

Акинфий Никитич, между тем, отодвинув от себя тарелку, смотрел в окно и говорил:

— А затон наш раздастся вширь да вглубь. И цеха будут, как в Заречье. И будем тут капитальный ремонт делать. Попомни мое слово.

— Я не могу, — ответил Коля. Акинфий Никитич скорей угадал, чем услышал ответ. Коля, сначала тихо, краснея и смущаясь, говорил всё, что думал; потом, вспомнив, что Акинфий Никитич плохо слышит, заговорил громче:

— Мы, Горюхалы, не бросаем свое дило.

Акинфий Никитич закричал в кухню:

— Фрося, тащи еще вареников. — И когда на столе появилась новая порция дымящихся вареников, Акинфий Никитич сердито проговорил:

— Чего копаешься, есть надо.

Спустя немного, видимо, успокоившись, Акинфий Никитич произнес:

— Ладно, Никола, иди куда сердце тянет. Дорога тебе всюду. И пароход советский, и дело там советское, и там пятилетку выполнять надо. А у капитана твоего светлая голова. Смелый он человек, что говорить. Другому на ум не пришло бы. Смотри, какое дело затеял. С таким капитаном плавать — счастье. И ты, Никола, не оставляй его. Научит он тебя жить по-настоящему.

А помолчав минутку, старик грустно добавил:

— А жаль, знатный бы котельщик вышел.

С той поры Акинфий Никитич больше не заговаривал о том, чтобы Коля совсем остался в бригаде, но и не отпускал от себя матроса, доверял ему самую сложную работу и в его отношении к парню появилось нечто бо́льшее, чем простая симпатия и уважение к его способностям.