С тех пор, как Светлая наказала капитана-смельчака, прошло четыре месяца. «Днепрогэс» закончил навигацию, как и все буксировщики на Светлой, с небольшим превышением плана и стал в затон на Каме, чуть пониже устья Светлой, где обычно отстаивался каждую зиму.

В поселке этого затона жил капитан потерпевшего аварию судна Иван Селиверстович Севрюгин. Говорили, что после аварии Севрюгин сильно сдал, с трудом закончил плавание и вернулся на зимовку домой совсем больным.

Его навещали приятели — капитаны, а потом рассказывали, что Севрюгин совсем плох, всё молчит, видимо, никак не может пережить аварии. Тропов тоже пришел проведать своего старшего товарища, намереваясь, если будет удобно, расспросить об аварии, о всех обстоятельствах. То, что не удалось Севрюгину, могло бы удаться ему, думал Тропов; «Днепрогэс» должен водить двойные возы. Тропов уже продумал систему дополнительных правежных устройств и новый метод вождения барж. За зиму он рассчитывал подготовиться, а с первым или вторым рейсом начать проводку двойных возов. Черное предостерегающее пятно на берегу его не пугало. Он хотел лишь точнее выяснить и полностью учесть ошибку Севрюгина.

Когда Тропов увидел Севрюгина, то подумал, что слухи о его состоянии не были преувеличены. Иван Селиверстович неподвижно лежал на кровати с закрытыми глазами. Тропова он приветствовал лишь движением век и губ.

Севрюгину было лет за шестьдесят, и слыл он одним из самых опытных капитанов на Светлой, по которой проплавал без малого сорок лет. Сейчас он выглядел совсем стариком. Седая щетина небритой бороды, ввалившиеся глаза и потухший взгляд говорили о полном упадке сил, не только физических, но и душевных.

Тропов сидел на стуле у кровати, чувствуя себя неловко и не зная, что сказать. Говорить об аварии было бы жестоко.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Тропов, чтобы что-нибудь сказать.

— Ничего, — безучастно ответил Севрюгин. Снова помолчали. Во дворе пилили дрова, и слышно было, как звенела пила: дзвинь… дзвинь…

— Ну, как у тебя ремонт? — спросил Севрюгин, не поворачивая головы и не открывая глаз.

— Идет хорошо, на полный ход, — ответил Тропов.

Севрюгин еле заметно кивнул, и видно было, что ему совершенно безразлично, идет ли у Тропова ремонт на полный ход или совсем не идет.

— А с весны думаю водить двойные возы.

— Чего? — сказал Севрюгин, открыв глаза и повернув голову.

Тропову показалось, что в глазах старого капитана блеснуло оживление и лицо его перестало быть безучастным.

— Хочу водить двойные возы, — повторил Тропов и добавил: — вот пришел к вам за советом.

Иван Селиверстович снова отвернулся, и мгновенное его оживление, казалось, вновь потухло. Помолчали. Пила во дворе тоже замолчала; что-то треснуло — должно быть, полено отломилось, и стало тихо.

— Знаешь, что меня судить хотели? — спросил Севрюгин.

— Знаю.

— Закрой шторы, глаза болят.

Тропов затянул шторы на окнах, и в комнате наступил полумрак.

— Сколько тебе лет? — спросил Севрюгин.

— Тридцать один год.

Несмотря на полумрак, Тропов хорошо видел каждое движение Ивана Селиверстовича и понимал, что пробудил в старом капитане живой интерес и что он уже не безучастен, как полчаса назад.

— В тридцать лет я еще не был капитаном, а ты, поди, уже седьмой год капитанишь?

— Восьмой, — ответил Тропов.

Во дворе снова зазвенела пила, и оба прислушались.

— Лежу бревном, дрова не заготовил. Жена с дочерью пилят.

Пила звенела: дзвинь… дзвинь…

Тропову хотелось говорить о главном, но он боялся вспугнуть Севрюгина; боялся, что старый капитан снова замкнется в себя и умолкнет. Тропов ждал, когда заговорит сам Севрюгин.

И Севрюгин заговорил.

— А вот инспекторы судоходства говорят, будто сам бог велел водить по Светлой малые возы. — Севрюгин иронически улыбнулся, глядя в потолок.

— Расчет, дескать, техническая норма. Наши с тобой буксировщики трехсот сил не могут тянуть больше трех тысяч. Узкие ходы, кривули… А вот я взял семь с половиной тысяч и… выходит, будто правы инспекторы. Авария. — Иван Селиверстович помолчал и другим тоном произнес:

— Перед главами всё живо, как в тот день. Вижу, как пароход несется на пески, и ничего не могу сделать. Руль на борту, а нос не поворачивается. Управление потеряно. Тут и баржу подхватило и несет на яр. Потом пароход колесами по песку, а сзади грохот и нефть… Нефть, как кровь…

— Как же это случилось? — невольно спросил Тропов и тотчас пожалел. Иван Селиверстович не ответил, закрыл глаза и долго молчал. Потом сказал:

— Извини меня, Александр Иванович, устал. Посплю немного.

Через несколько дней в дом к Тропову прибежала жена Севрюгина и попросила зайти к Ивану Селиверстовичу.

Когда Тропов пришел, Севрюгин сидел на кровати с подушками за спиной и читал книгу. Он был чисто выбрит, выглядел веселее, но лицо его было худым и осунувшимся.

Иван Селиверстович отложил книгу и попросил Тропова сесть рядом. Разговорились. Севрюгин спросил, как идет ремонт судна, и теперь уже видно было, что его это на самом деле интересует. Потом он заговорил о двойных возах.

— Как же ты думаешь проводить их? — спросил он Тропова.

Тропов рассказал, что он придумал дополнительное правежное устройство: два стальных троса, которые будут приделаны к основным буксирам каравана, и когда руль откажет, то с помощью носовой лебедки можно будет натягивать то один, то другой трос, в зависимости от надобности. Трос будет сдвигать нос судна и придавать ему нужное направление…

— «Вожжевые»! — почти выкрикнул Севрюгин. — Как на плотокараване?

— Да, да!

— Вот этого-то мне и нехватало!

Он уронил голову на подушку и закрыл глаза. И мысленно вновь увидел пароход, потерявший управление, несущийся на пески… Если бы тогда были «вожжевые»!

— Как просто, как просто, — бормотал Иван Селиверстович. Потом он снова сел и, вытянув палец, сухой и скрюченный, ткнул им в воздух:

— Этого мало, мало! Надо изменить кладку рулей на баржах.

— Знаю, — сказал Тропов. — Вот расчет. — И, вынув из кармана кителя записную книжку, он подал ее старому капитану. Иван Селиверстович надел очки. Прочитав несколько страниц, он сдвинул очки на лоб и сказал:

— Желаю успеха. Ты сделаешь то, чего я не сумел.