Прошло две недели. Опыт научил Горюхало не сбрасывать ватника и расходовать силы равномерно. Он теперь уже работал не с безрассудным азартом, а расчетливо и экономно и больше не отмораживал ни щеки, ни носа.

Анна Павловна попрежнему участвовала в выморозке, потому что сварочной работы еще не было. Директор прислал пока только четырех человек, но работа всё же пошла вдвое скорее.

День за днем, сантиметр за сантиметром врезались в замерзшую реку. Ров вокруг судна становился всё глубже. Вырубят пласт льда на огромной площади и осторожно продвигаются дальше. А за ночь под тонким льдом наморозится еще пласт воды и его опять сколют.

Кошма, азбест, мелкий битый лед, свежий снег были всегда наготове и в разных местах лежали у рва. Чем глубже опускались в реку, тем больше было опасностей. Уже два раза лед давал трещины, и Иван Петрович затирал их снегом и накладывал азбест. Он постоянно твердил об опасности требовал осторожности.

Но Коля не представлял себе эту опасность. Однажды он в азарте слишком углубился, не учел, что под ногами у него тонкий лед и за ночь не успел образоваться достаточно крепкий новый пласт, и ударил сильней, чем следовало. Хлынула вода. Несколько мгновений Коля растерянно смотрел, как вода била ключом, заливая его валенки и разливаясь по ледяному полу рва, и как над ней подымался пар. Он попытался было ломом заткнуть дыру, но еще больше разбередил ее. Вода хлынула сильнее. В волнении Коля сбросил кацавейку и заткнул ею дыру. Вода перестала бить, но всё еще прибывала. Над ледяным рвом поднимался пар. Только теперь Коля по-настоящему испугался. Ему показалось, что случилось непоправимое несчастье.

— Вода! Вода! — закричал он.

Прибежал Иван Петрович, потом Анна Павловна и другие. Иван Петрович на ходу крикнул: «Беги в караванку, просуши ноги», затем схватил кошму, азбест и спустился прямо в воду, вышвырнул ватник наверх и, голыми руками нащупав пробоину на дне ледяного ящика, положил на нее азбест, потом кошму. Анна Павловна лопатой сбросила мелкий лед. Вода перестала прибывать. Иван Петрович выбрался из рва и тоже стал набрасывать в ящик битый лед. Увидев Горюхало, он закричал:

— Ноги! Ноги! Ступай!

Коля не чувствовал ни холода, ни мокрых валенок, и, огорошенный всем случившимся, поплелся в караванку.

— Бегом! Бегом!

За год плавания с капитаном матрос не слышал, чтобы Иван Петрович когда-нибудь кричал, тем более, так неистово. И Коля побежал.

В глубоком ледяном ящике вода уже стала застывать, потемнела, но пар еще поднимался. Вскоре мороз спаял азбест, кошму и мелкий битый лед в одну твердую массу.

Увидев, что выморозка спасена, Иван Петрович послал за спиртом, и сам пошел в караванку. Здесь, как всегда, было жарко, железная печь и трубы были раскалены докрасна.

— Ты почему не снял валенки? — спросил Лобов, заметив, что Горюхало греет ноги над печью и от них поднимается пар. Он заставил Колю раздеться, сам разделся, заставил Колю выпить спирта и выпил сам.

Вечером за ужином Коля был угрюм и молчал. Лицо его, и без того обветренное, было совсем красным и капитана это тревожило.

— Ну, успокойся, со всяким бывает, — сказала Анна Павловна и ласково дотронулась до колиных волос. Ласка милой женщины так растрогала юношу, что он готов был заплакать.

— Мне домой надо, — сказал он и пошел к себе.

Иван Петрович застал Колю одетым на кровати. Горюхало уткнулся лицом в подушку.

— Что с тобой, не заболел ли?

Коля молчал. Лобов постоял над постелью, пощупал колину голову и, убедившись, что температуры нет, сказал:

— Невежливо молчать, когда с тобой разговаривает старший, да еще твой капитан.

— Хиба ж я нарочно! — сказал Коля.

— Будет об этом. Завтра до обеда снова разделаем ящик.