Директор мастерских, пожилой инженер, ничего определенного не обещал.

— Сделайте раньше выморозку, то бишь ваш док, — сказал он, — если выйдет, поможем.

Но Лобову и этого было достаточно. Он попросил, чтобы ему дали человек шесть подсобных рабочих. Директор обещал послать их через несколько дней, а пока отпустил из мастерских Анну Павловну:

— Всё равно пока сварной работы нет.

Рано утром первого декабря Иван Петрович, Анна Павловна и Коля Горюхало прошли по льду затона и остановились у темного силуэта «В. Короленко». В затоне еще никого не было. В кузнице было темно и тихо. На острове из-за деревьев мерцал огонек и из трубы вылетали искры. Это, вероятно, сторож грелся в караванке.

На льду виднелись буксировщики. Кругом лежал чистый снег и вились темные дорожки. Небо было синее, и звезды казались белыми. Было часов шесть утра. Где-то на острове от мороза трещало дерево. Воротники, шапки-ушанки покрылись инеем.

— Начнем, — сказал Иван Петрович.

Все трое взошли на палубу и разобрали заготовленные накануне ломы и лопаты.

Иван Петрович первым ударил по льду. Звук этого удара и звон разбиваемого льда разнеслись далеко по затону. Анна Павловна и Горюхало молча стояли возле. Момент казался им очень торжественным. На соседних судах появились темные неуклюжие фигуры. Это вахтенные в тулупах вышли посмотреть и тотчас же скрылись, прячась от ветра.

Анна Павловна тоже ударила ломом, и, когда кусочки льда разлетелись в разные стороны, у нее появилось радостное чувство, точно она приступала к сооружению чего-то грандиозного.

Потом все вместе разделили огромную площадь вокруг судна, провели в снегу линии и поставили вешки, обозначавшие границы будущего дока. Первый ледяной ящик глубиною в десять сантиметров сделал сам капитан. Горюхало и Анна Павловна присматривались, примечали, как Лобов держит лом, ударяет, как и куда выбрасывает битый лед.

— Вот так окалывать, — сказал Лобов.

Коля Горюхало взялся разделывать свой прямоугольник горячо, страстно. Из-под его лома брызгали блестящие осколки. Он жадно и зло, точно это был враг его, разбивал холодную и твердую поверхность реки, отбивал всё новые глыбы. Валенки его были погружены в битый лед и это очень затрудняло движение. Но он не останавливался, а продолжал стучать и колоть. Ему стало жарко. Он сбросил кацавейку, обмотал шею шарфом и в одном пиджаке и рукавицах еще неистовей продолжал стучать и колоть. Сделалось еще жарче и волосы на лбу взмокли, а рубаха под пиджаком прилипла к спине. А было двадцать два градуса мороза!

У ног Коли образовалась гора битого льда. Он положил лом, вытер пот, окинул взглядом свое поле и поразился, как мало успел сделать. Сразу стало холодно, он почувствовал, как мороз прихватил потные волосы. Он надел ватник, взял, лопату, чтобы выбросить битый лед и согреться, но согреться уже не мог. Он с вожделением подумал о караванке, о железной печурке, докрасна нагретой, и белых табуретках, пахнущих сосной. Но сзади него и справа раздавались одинаково мерный стук лома и звон льда. И Горюхало не уходил, хотя у него уже зуб на зуб не попадал. Он дал себе слово первым не уходить в караванку.

Анна Павловна тоже взялась горячо, но поняла, что она быстро выдохнется, если не будет действовать методично. От холода ныли зубы. Она закрыла рот шалью и стала орудовать ломом и лопатой равномерно и ловко. Шаль покрылась инеем, побелела, зато зубам уже не было так больно. С непривычки руки ее начали уставать и в них тоже появилась ноющая боль. Она на минуту остановилась, прислушиваясь к ударам слева и за кормой, и крепче ухватила лом.

Чтобы отвлечься и забыть о боли в руках, она стала думать о том, как будет выглядеть док, но не могла себе представить; зато видела, как днище обнажается и как она сваривает первый, потом второй, потом третий лист, и Иван Петрович смотрит и говорит, что прекрасно, в ей радостно. Надо узнать, как будут варить: в нахлестку или в стык. Хорошо бы придумать какое-нибудь приспособление, чтобы руки не были навесу, тогда сварка пошла бы быстрее.

Затем ей стало казаться, что мороза нет, и греет солнце, и лед тает. Если чаще выбрасывать осколки, то руки не так болят. Какой славный, милый и находчивый Иван Петрович. Никто не додумался и не отважился строить ледяной док, а вот он додумался и посмел. И теперь не пропадет для них навигация.

Ей представились его глаза, серые, добрые, его улыбка, мягкая и деликатная… потом слышалось, как он говорит «друзья мои» и «по рукам».

Она вспомнила, как однажды принесла домой письма для Ивана Петровича. Его не было. Коля читал его книги. Она пересмотрела их. Чего только там не было! Пушкин, «Дифференциальные и интегральные исчисления», Маяковский, Тютчев. Такого поэта она и не знала. Надо будет попросить почитать.

Сейчас Анне Павловне очень хотелось взглянуть на него, и ей казалось, что если она взглянет, то легче станет рукам. С таким человеком она готова пойти на край света. И край света представился ей в виде ледяного поля, на котором она стоит с ломом в руках…

Иван Петрович принялся за дело спокойно и методично. Сначала он разметил вокруг кормы всю площадь, которую ему предстояло углубить. Площадь эта оказалась весьма солидной, на ней мог бы уместиться пятистенный дом. Потом он стал окалывать руль. Движения его были расчетливы и скупы и ему не было жарко, но и холода он не чувствовал. Наколет лед и выбросит лопатой и снова продвигается вперед. Работа вызывала только физическое напряжение, а мысли шли своим чередом. Там, в Заречье, где сейчас находится его команда, наверно идут разговоры о будущем простое «В. Короленко», быть может кое-кто из команды уже нащупывает почву, чтоб перейти на другое судно. Надо предупредить, сегодня же отправить письмо.

А что теперь делает матушка? — Каждую зиму он жил с ней в Заречье, где была его постоянная квартира. Мать хотела приехать сюда, в Монастырек, но Лобов запретил. Он боялся, что ее утомит переезд. Две пересадки, потом сто пятьдесят километров зимой на машине — не по ее силам. Наверно она сокрушается о нем и каждый день заходит в партком узнавать, здоров ли он. Иван Петрович представлял себе мать с ее седыми, стянутыми узлом на макушке волосами, с ее морщинами, косынкой на плечах, шляпкой и улыбался сколотым ледяным глыбам.

Потом вспомнилась своя комната, там, в Заречье, стены, заставленные стеллажами с книгами, глубокое кресло, которое два года назад мать купила в городе, а когда привезла, то, открывая дверь, с ребяческой радостью произнесла: «Ваня, я купила кресло для твоего кабинета». Милая, милая матушка! А хорошо бы вечером посидеть в своей комнате и, потонув в кресле, читать или просто рыться в книгах. Так много нужного еще не прочитано!

Лом разбивает лед, летят осколки. А мысли текут. Беспокоит старик Опутин. Когда Иван Петрович спросил, не согласится ли он менять листы в подводной части судна на доке, Опутин рассмеялся:

— А док-то ваш где? В Заречье док, а здесь Монастырек, чего морочишь меня? — Потом вдруг, не дослушав, махнул рукой:

— Ладно, отвяжись, всё сделаю, хоть чорту копыта. Мне еще за сеном в колхоз.

Директор мастерских уверял, что Опутин не подведет. Всё, что в Монастырьке делается, он всегда высмеивает; ворчит, но работает безотказно. Ну, а в крайнем случае сделают молодые котельщики.

Иван Петрович вспоминал то время, когда Опутин работал в Заречье, когда его трудовая слава гремела по всему бассейну и на каждом партийном или хозяйственном активе он неизменно сидел в президиуме и выступал с серьезными, умными речами, и ему аплодировали, а портреты его висели во многих местах.

Неужели старость так меняет человека?!

По воскресеньям голос Опутина гремел во дворе, куда выходили окна из комнаты Лобова. Старик кричал: «Шурку, Шурку накорми!». Шурка — это корова Опутина. Видимо, много придется воевать со стариком, и увенчается ли успехом эта война? Без него в этом затоне очень трудно придется, да и не затянется ли работа?

Слева и справа слышны удары и тупой звон льда. Иван Петрович знает, что справа от него работает Анна Павловна. Какая прекрасная и серьезная девушка! Как много искренности и даже самоотверженности прозвучало в ее словах, когда она сказала, что готова хоть день и ночь работать. А ведь сначала ему казалось, что она просто веселая и милая хохотушка. Он вспомнил, как она танцовала с ним в колхозном клубе и посмотрела снизу вверх, показывая белые ровные зубы, вспомнил и ее чистый лоб, большие глаза и шершавую ладонь. Надо поскорей вернуть ее в цех и сберечь ее силы для сварных работ. Окалывать лед может каждый. Правда, любой человек в затоне на счету, но директор обещал. Надо его поторопить.

У Ивана Петровича заболела поясница и стал мерзнуть нос. Он потер его — и снова за лом. Еще много-много дней и недель придется бить и скалывать лед, уходить в глубь реки, раздвигать стенки сначала ямы, потом рва, затем дока. Будут морозы и посильнее этого, будут пурга и буран. Но у них хватит терпенья. Он этому верит. И точно в подтверждение справа и слева слышались удары лома. Надо погреться. Они ни за что не попросят. А Коля скорей замерзнет, чем признается, что ему холодно. «Шахтерская кровь», вспомнил Лобов и позвал свою команду на передышку.

И это было во-время. У Коли побелели щеки, и Лобов долго оттирал их снегом, не разрешая приближаться к раскаленной печурке.

В теплой караванке, грубо обставленной простым столом и табуретками, от которых пахло сосной, Горюхало сделалось еще холодней, и он отвернулся, чтобы скрыть озноб и дрожащие губы. Он с горечью подумал, что за полдня выморозил небольшой ящик и что это только самое начало. Но всё равно: он готов, хоть всю зиму работать на реке, где свободно гуляет ветер, лишь бы сделать док. Приняв такое мужественное решение, Горюхало подошел к печурке и подставил красные руки.

— Не отогрелся еще? — спросил Иван Петрович.

— А я не замерз, — ответил матрос. Иван Петрович сдержал улыбку.

— С этой минуты устанавливаю регламент, — сказал он: — до пятнадцати градусов мороза отогреваться через каждые три часа. До двадцати пяти — через каждые два, свыше тридцати — через каждый час. А вы как себя чувствуете, Анна Павловна?

— Тоже хорошо, только руки немного болят, — простодушно ответила девушка.