В затоне, где едва набиралось восемьдесят человек, выполняли только мелкий ремонт. С утра в кузнице стучал небольшой паровой молот, и отковывали там всякую мелочь — болты, втулки, костыли для колес.

Иван Петрович никого не знал в затоне, если не считать старого котельщика Акинфия Никитича Опутина, с которым он хорошо знаком был еще по Заречью.

Акинфий Никитич жил в собственном доме напротив затонского, имел свой огород, корову. Жил, видимо, зажиточно. Иван Петрович знал, что котельщик переехал сюда из Заречья.

Года два назад он просил начальника пароходства перевести его в Монастырек, чтоб на старости было полегче работать да поспокойней жить. Ему перевалило за семьдесят.

Капитан обрадовался, когда увидел в мастерской старика, хотел порасспросить о житье-бытье в затоне, поделиться своей неудачей и сердечно протянул ему руку. А старик как чужой поздоровался и насмешливо посмотрел на Ивана Петровича.

— А, Лобов, — пробасил он с усмешкой, — прибыл в Монастырек прохлаждаться. Рановато, парень. — И занялся своим делом, даже не пригласив к себе. В затоне говорили про Акинфия Никитича, что он золотой работник, но брюзга, всеми недоволен и любит только свою корову. Иван Петрович больше не делал попыток сблизиться со стариком.

Каждый день Иван Петрович приходил на реку, успевшую уже замерзнуть, поднимался на судно и начинал вырубать старую палубу, чтоб после заменить ее новой. За работой он забывался, а потом вспоминал, что всё равно и летом судно не будет плавать и у него опускались руки. Хотелось всё бросить, взять отпуск, поехать в Заречье, обнять матушку, а потом махнуть в Сочи. Но что-то его удерживало. Всё еще не верилось, что «В. Короленко» простоит всю навигацию, и зима пройдет впустую.

В одной комнате с ним жил матрос Коля Горюхало. Коле тоже не нравился Монастырек и перспектива простоять в Зареченском доке всё лето. Он любил пароход, капитана, но всё чаще просил отпустить его. Он поедет в Заречье и там поступит на другой пароход, который будет плавать, а не стоять. Иван Петрович не отпускал.

Вечером после работы Коля уходил с Анной Павловной в колхозный клуб и там просиживал до полуночи, потом капитан слышал, как они отпирали дверь и разговаривали. Они все жили в одной квартире. Анна Павловна уходила к себе, а Коля — в комнату к капитану.

Однажды Коля вернулся очень рано, расстроенный.

— А где Анна Павловна? — спросил капитан, разглядывая красное от мороза лицо юноши, его черные сверкающие глаза, в которых видна была обида.

— Танцует.

— А ты почему так рано?

— В нашем Заречном затоне пароход «Маяковский» берутся сдать в день Советской Армии и кажуть, шо он буде на «отлично». От як! А мне перед батькой соромно. У навигацию стоять! От це дило, прямо стахановское! — с горькой иронией сказал Горюхало. Был он украинец, говорил с заметным украинским акцентом, а когда волновался, то примешивал в речь очень много украинских слов.

В начале Великой Отечественной войны Горюхало вместе с отцом приехал из Донбасса в уральский шахтерский город. Отец его, донбасский шахтер, остался навсегда работать на Урале, а Коля еще подростком определился на пароход. Коля обожал своего отца, часто писал ему письма, рассказывал, как завоевали вымпел, восторгался рекой, пароходом, капитаном, уверял в письмах, что нынче летом команда закончит пятилетку раньше чем в четыре года, вызывал отцовскую шахту на соревнование. Весть о том, что «В. Короленко» всё лето простоит, явилась для него чем-то вроде личной обиды.

— Так это тебя расстроило? — спросил Лобов.

Коля резко повернулся и воскликнул:

— Ну, а як же! У меня шахтерска кровь. Отпустите меня в Заречье, Иван Петрович, я перейду на другое судно.

— Не могу, Коля. И не торопись. Нет у нас привычки бросать дело в трудную минуту.

Коля больше не прочился в Заречье, но стал приходить из клуба поздно ночью и утром его трудно было разбудить.

Анна Павловна просыпалась рано, надевала брезентовый костюм поверх ватного и кричала из своей комнаты через коридор:

— Подождите, я сейчас тоже.

Все вместе ходили в затон по скрипучему снегу через рощу, мимо Монастырька, черневшего бесформенной громадой, в котором всегда слышался какой-то шум.

Анне Павловне недавно минуло двадцать пять лет. Русые волосы, темные брови и большие лучистые глаза делали ее привлекательной, и если б не маленький нос, чуть вздернутый, придававший ее лицу выражение веселого задора и жизнерадостности, она казалась бы торжественно-красивой. На «В. Короленко» она плавала четвертую навигацию, поступив туда сразу после окончания судомеханического отделения техникума. На судне ее любили за то, что она всё умела делать и дружила со всеми. Механик сразу начал звать ее по имени-отчеству и так все и привыкли называть ее Анной Павловной. Иван Петрович ей сразу понравился больше, чем его предшественник, и не только потому, что он был блондин со строгим и умным лицом, холостой и ему шел лишь тридцатый год; она сразу почувствовала, что он образован, культурен, со всеми вежлив, для каждого умел найти нужное слово, никогда не кричал как его предшественник, и на судне его все уважали и беспрекословно слушались, а команда стала перевыполнять план и в прошлую навигацию три раза завоевывала переходящий вымпел пароходства.

На пароходе Анна Павловна жила в маленькой каюте на нижней палубе, а капитан — на верхней в двух комфортабельных капитанских. Она видела капитана в его повседневной жизни, протекавшей на палубе, на мостике, видела его в краевом уголке на собрании, в беседе с пассажирами; но она не знала, что делается за дверью его просторной каюты. Летом у него по три месяца гостила мать, скромная и симпатичная старушка, тоже очень вежливая, ходившая на берег в шляпке.

Иногда Анну Павловну вызывали наверх исправить дверной замок в какой-нибудь каюте, и она стучала к капитану, чтоб доложить, что дверь исправлена, и за несколько минут, пока докладывала, успевала заметить книги на столах и этажерке, костяной разрезальный нож. Иногда она видела, как на конечной остановке к нему приходили гости, молодые мужчины и женщины, и он с радостным лицом просил проводницу позвать официантку, а потом из каюты слышался смех или кто-нибудь читал стихи.

Здесь, в Монастырьке, хотя она и жила напротив капитана, но также мало знала о его личной жизни.

Коле Горюхало она говорила:

— Попроси Ивана Петровича пойти с нами в клуб.

Переждав, пока утихнут собаки, провожавшие их лаем из каждой подворотни, он лукаво отвечал:

— Шо, нравится капитан?

— Очень.

Анна Павловна участвовала в колхозном драмкружке, ко дню Сталинской Конституции готовила какой-то скетч, и ей хотелось, чтобы капитан увидел ее на сцене.

Коле удалось оторвать капитана от книг и размышлений и затянуть в клуб. Иван Петрович с интересом прослушал скетч, потом говорил, что Анна Павловна играет с чувством. Краснея от удовольствия, Анна Павловна спрашивала:

— Вы шутите, Иван Петрович?

Коле, пытавшемуся подражать капитану, тоже хотелось шутить.

— Анне Павловне дуже нравится в Монастырьке. Вона зовсим остается, — лукаво сказал он.

— Уж очень, — рассмеялась девушка. — Я всё время свариваю угольники. Вчера пошла к директору и сказала, что умею потолочную сварку вести, и знаете, что он ответил? У нас, говорит, негде применить ваше умение. Потерпите, вот скоро будем менять два листа на «Ветлуге», тогда мы вам поручим это дело, тоже ведь ответственное. На кого же мне обижаться? И что ж мне хныкать, как Коля? Надо примириться, раз нельзя помочь своему судну. Не так ли?

Иван Петрович уклончиво ответил:

— Мир вообще хорошая штука, но не во всём.

Девушка не поняла, и, чтоб не портить хорошего настроения, увлекла капитана танцовать вальс под баян. Ей было весело и радостно. Смущало только, что капитан часто вдруг задумывался, а очнувшись от раздумья, невпопад улыбался.

Потом она сидела, а капитан стоял рядом, опираясь на спинку стула, и опять о чем-то думал. Ждали, пока колхозный баянист выпьет кружку пива и снова начнет играть.

— Что вы грустите, Иван Петрович? — спросила Анна Павловна, глядя на него снизу вверх своими ясными глазами.

Иван Петрович грустно усмехнулся:

— Думаете, весело быть капитаном разбитого корабля?

Еще танцовали. Она страстно, с увлечением кружилась по большому залу, не замечая, что их толкают, и чувствуя, как капитан твердо ведет ее. Она улыбалась ему. Иван Петрович тоже отвечал ей улыбкой, но вдруг спросил:

— А вы хорошо владеете потолочной сваркой?

Ей стало досадно, что он так холоден, и уже расхотелось танцовать. Неужели он не мог найти другого времени, чтобы спросить об этом?

Иван Петрович угадал ее мысли, сказал «простите» и весь вечер был внимателен. Потом, когда они втроем шли домой, сбиваясь во тьме с дороги и натыкаясь на сугробы, он был весел, острил, взял ее под руку, и дома, прощаясь, ласково сказал:

— Спокойной ночи, спасибо за вечер.

Укладываясь в постель, он думал, что Анна Павловна славная и милая девушка, только слишком увлекается танцами. А то, что она владеет потолочной сваркой, это очень хорошо, очень кстати, — отмечал он засыпая.

Всё это время Иван Петрович думал, как бы спасти «В. Короленко» от страшного, непоправимого простоя, и нашел выход, — необычный, трудный выход, сопряженный с риском и большой личной ответственностью. И, решив взять на себя эту ответственность, он освободился от ночных раздумий и тоски.

Дня через три после клубного вечера, когда вернулись из затона и за окном мела вьюга, а на крыше что-то стучало, Иван Петрович сказал:

— Анна Павловна, пригласите меня с Колей чай пить.

Девушка засуетилась, и через пять минут на кухне уже грелся чайник.

Она торопливо переоделась, поправила прическу и пригласила напросившихся гостей.

Пили чай, вспоминали плавание, Заречье, механика. Иван Петрович был весел, необычайно оживлен, хвалил чай и говорил, что он уже целый век не пил такого вкусного. И от того, что за окном гудела метель, где-то далеко лаяла собака, а в комнате было тепло и лампочка то вдруг тускло-тускло светила и все смотрели на нее, то неожиданно ярко-ярко загоралась и все жмурились, — молодым людям было очень хорошо. Анна Павловна чувствовала, как у нее горят щеки, и притрагивалась к ним ладонью, точно хотела остудить.

— Друзья мои, я хотел с вами посоветоваться, — сказал Иван Петрович. — Мы, Коля и я, — гости, и вы, наша добрая хозяйка, фактически составляем всю команду «Короленко». Остальные товарищи в Заречье и не могут помочь нашему судну. А вот мы трое можем. Вы как-то говорили, Анна Павловна, что хорошо владеете потолочной сваркой?

Иван Петрович только одну навигацию плавал вместе с ней и ни разу не зимовал с ней в затоне. Анна Павловна была в непосредственном подчинении механика, и капитан редко общался с ней. Механик часто хвалил помощницу и сан Иван Петрович замечал, что она серьезно относится к работе, любит машину, обладает нужными знаниями. Этим, однако, ограничивались все его сведения…

— Да, как будто ничего, пять лет сваривала, — ответила девушка, еще не оправившись от удивления.

— Ну, это вполне достаточный, опыт. Сможете заваривать в доке новые листы на днище?

— Конечно. Когда придем в Заречье?

— Нет, здесь.

Анна Павловна и Коля переглянулись и оба посмотрели на капитана.

— Да, друзья мои, здесь. Мы сами построим док. Ледяной.

— От це дило! — воскликнул Горюхало. — Говорите шо, всё зроблю.

Анна Павловна, наоборот, притихла и пыталась представить себе ледяной док, о котором никогда ничего не слышала. Часто ей приходилось видеть выморозку, с помощью которой ремонтировали гребные колёса. Но ремонтировать днище?

— Ой, Иван Петрович, а разве можно такой док сделать?

Иван Петрович знал, что такого дока еще никто не делал, но был убежден, что можно сделать такую глубокую выморозку, чтобы обнажились подвороты и днище судна, и сказал об этом.

— Я готова хоть день и ночь работать, — ответила девушка.

Она вспомнила вечер в клубе, танцы и неуместный, как тогда казалось, даже обидный вопрос капитана. Так вот почему он спрашивал!

Иван Петрович посмотрел ей в глаза, ставшие серьезными, и поверил.

— Будет пурга, метель. Ледяной ветер захочет обжечь нас или загнать в теплый цех. Будут тридцати- и сорокаградусные морозы. А нам нужно будет работать, потому что, начав, уже нельзя остановиться. Готовы ли вы на это?

— Хоть зараз! — воскликнул Горюхало.

— Я знаю, ты, Коля, горячий, только терпенье надо будет, терпенье и терпенье. А вы, Анна Павловна?

— Почему вы сомневаетесь во мне?

От недавней беспечности у нее и следа не осталось. Она сразу показалась капитану и взрослей и серьезней. Лобов невольно заметил, что у нее глубокие, хорошие глаза, что от длинных ресниц падает тень и что лоб у нее чистый и открытый.

— Нет, Анна Павловна, меньше, чем в ком-либо. И игра, как говорили в старину, стоит свеч. Мы дадим прибыли государству два с половиной миллиона рублей, мы перевезем десять тысяч пассажиров, доставим с Волги на Урал и с Урала волжским городам двенадцать тысяч тонн грузов. Так по рукам, товарищи?

Позже, когда Иван Петрович прощался и почувствовал шершавую рабочую ладонь Анны Павловны, девушка показалась ему еще красивее и интереснее.

— Спасибо вам за чай, Анна Павловна, — сказал он уже в коридоре, — я не помню, когда еще так славно проводил вечер.