Хасим Абдулин по привычке проснулся очень рано, часов в пять утра, уже успел подмести дорожки в саду, посыпать их гравием и теперь сидел на лавочке под яблоней, курил трубку и глядел в открытые окна своего дома.
В саду было свежо. Роса еще лежала на кустах смородины и малины, на белых цветах яблони и на обитом красной жестью подоконнике. В ветвях деревьев чирикали птицы.
В комнате, через окно, был виден стул и на его спинке — пиджак сына. Две недели назад младший сын Хасима Мирза приехал из Москвы. Лет десять его не было дома. Когда Мирза кончил поселковую школу, покойный Ефим Григорьевич, первый парторг порта, отправил Мирзу в Москву учиться в техникум. Потом Мирза служил в армии, был на войне, вернулся в Москву, поступил в машиностроительный институт, изредка писал домой, обещая приехать; но каждое лето что-нибудь его задерживало, и только теперь он, наконец, приехал. И приехал он не на долго, проездом на курорт, где должен был полечить раненую ногу.
Жена Хасима Галиме ходила за Мирзой как тень и украдкой плакала. Хасим молча носил радость в душе. Утром, прежде чем уйти на работу, он открывал дверь комнаты Мирзы, подолгу смотрел на спящего сына, на раскрытую книгу, часы и думал, что у него вырос большой и ученый сын, который теперь гостит у отца и живет в отдельной комнате, а когда просыпается, то пьет чай в саду.
Через полчаса, поглядев, как обычно, на спящего Мирзу, Хасим вышел из дому и кружным путем пошел к себе на угольный участок порта.
Хасим пересек главную улицу и углубился в городской сад, через который лежал путь на участок. В саду было легче думать, а думать Хасиму было о чем. Он еще ни одного дня не посвятил сыну, и это нехорошо. Мирза уже два раза просил отца познакомить его со своим участком, а Хасим уклонялся, потому что участок отставал и ему было неловко перед сыном.
С тех пор, как открылась навигация, все участки порта включились в соревнование за выполнение послевоенной сталинской пятилетки в четыре года. Участок Хасима, разумеется, тоже. Но больших сдвигов что-то не было заметно. Вечером городское радио сообщало о колчеданном, металлическом, рудном участках; говорилось о том, каких успехов они добились, об изобретениях и рекордах бригад. А на его участке ничего такого не было. И Хасим это остро переживал, хотя по его лицу и размеренным движениям нельзя было догадаться о его чувствах.
Хасиму уже было за пятьдесят пять, но он был еще очень бодр и крепок, широк в плечах, и на голове не было ни одного седого волоса. А сейчас ему вдруг пришло на ум, что он, быть может, постарел, что ему трудно тянуться за молодыми начальниками других участков. Он понимал, что это плохие мысли и что покойный Ефим Григорьевич сказал бы: «Э, Хасим, ты не веришь в рабочий класс, кто-то тебе нашептал непартийные мысли».
Хасим уже десять лет был членом партии большевиков и старался жить, как учит партия. Поэтому он отбрасывал прочь мысли о своей слабости, стыдился их, надеялся, что его участок выйдет вперед, и целые дни посвящал работе. Когда участок поправится, он поведет туда сына.
До обеда Хасим не имел времени даже на то, чтобы выкурить трубку. Когда прогудела портовая сирена, Хасим вошел в конторку. Он знал, что встретит здесь лучшего бригадира грузчиков Наливкина, задававшего тон на участке.
Кирилл Петрович Наливкин, мужчина лет сорока, коротко остриженный, с проседью в волосах, сидел за столом, ел бутерброды и запивал молоком. Хасим поздоровался с ним. Наливкин улыбнулся и показал на литровую бутылку с молоком:
— Корова отелилась. Может, выпьешь стаканчик?
Абдулин отрицательно покачал головой, тяжело опустился на стул, набил трубку и, не поднимая глаз, сказал:
— Я к тебе, Петрович, за помощью.
Когда-то, лет пятнадцать назад, когда Хасим был рядовым бригадиром, Наливкин работал в его бригаде.
Неторопливо подбирая слова и машинально уминая махорку в трубке, Хасим рассказал, что их угольный участок плетется в хвосте, где-то на шестом месте.
— Почему ты пришел ко мне? — спросил Наливкин.
Хасим не спеша раскурил трубку, затянулся махоркой. В конторке было очень тихо.
— Ты спрашиваешь, почему я пришел к тебе, — сказал Хасим. — А к кому я пойду? К кому приходил Ефим Григорьевич, когда в порту было трудно? К нам, к рабочим.
— Разве я не выполняю норм? — сказал Наливкин, взглянув на Абдулина. — Разве я не выполняю своих социалистических обязательств?
Хасим кивал головой?
— Выполняешь; лучшей бригады нет на участке.
— Что ж ты мне говоришь, что наш участок отстает?
Хасим курил, качая головой, и смотрел на дальний конец стола. Он думал, как объяснить Наливкину, как рассказать о том, что он чувствует и думает, как просить у него помощи, чтобы Петрович сердцем понял и всем сердцем ответил. Когда-то они угадывали мысли друг друга.
— Помнишь, Петрович, как мы с тобой строили этот участок, — начал Хасим, — помнишь, как в сорок пять градусов мороза мы рыли котлованы и зажигали костры, чтобы греться. Ты тогда из Перми только приехал и говорил, что уральцам всё нипочем, и не ходил греться. А я тогда думал, что это такое «уральцы», смотрел на тебя и тоже не ходил греться. А Ефим Григорьевич говорил на собрании, что мы уральцы, Наливкин и Абдулин, служим примером. А я всё не мог понять, почему я уралец, и думал, что это просто лесные люди.
Хасим выбил пепел из трубки и умолк, потом поднял голову и улыбнулся.
— А помнишь, как наша бригада была всегда первой в порту, помнишь, как однажды Ефим Григорьевич созвал собрание…
Наливкин тоже улыбнулся и видно было, что эти воспоминания ему приятны и будят в нем теплые чувства.
— А ты меня толкал вперед, чтобы я выступил, — вспомнил Наливкин. — Ну и сила у тебя была, а язык как будто связан. Ни тпру, ни ну…
Хасим рассмеялся:
— Да, было, было это, а теперь наш участок на шестом месте.
— Что ж ты сравниваешь, Хасимыч, — прервал Наливкин, — раньше один наш участок и был весь порт, а теперь целый город, десять километров, восемь участков, а кранов, а моторов! Что же, если наш участок сейчас и не на первом месте…
— Ой, не говори так, Наливкин. Что ж, по-твоему, сложить руки и сказать: «Мы старики, мы неспособны, мы выходим из соревнования»?
— Я не говорю этого. Не чья-нибудь, а моя бригада на общепортовой доске почета.
— По тебе весь участок равняется, Петрович. Если бы ты пересмотрел свои обязательства, повысил их, а?
Наливкин задумался, а Хасим набивал трубку. Он всё сказал, больше ему нечего было добавить. Он чувствовал, что Наливкин понял его.
— Я сделаю всё, что нужно. Пересмотрим обязательства. Только надо поднять и механизаторов.
В контору возвращались служащие. Наливкин спохватился, что уже поздно, и, ничего больше не сказав, выбежал вон.
Прозвучала сирена. Хасим медленно раскуривал трубку; он опоздал обедать, и столовую уже, вероятно, закрыли. Но у него было такое чувство, будто только что он сделал очень большое, очень важное и хорошее дело, и ему не хотелось есть.
Мирза проснулся в девятом часу. Из сада несся пряный аромат цветения. На столе под яблоней шумел самовар. Мирза из окна видел, как мать хлопотала, и когда она поворачивалась к нему, он улавливал спокойное и счастливое выражение ее лица, которое в первые минуты встречи показалось ему преждевременно постаревшим и усталым.
Мирза вышел в сад, прищурился на солнце и, чувствуя себя вполне счастливым, сел к столу.
— Доброе утро, мама, — сказал он.
Галиме засуетилась, стала подвигать сыну кушанья, и во всех ее движениях чувствовались нежная забота и счастье матери.
— И ты садись, я без тебя не буду.
— Хорошо, хорошо, Мирза, я сейчас.
У Мирзы было свежее и такое же, как у отца, широкое лицо. Черные густые брови усиливали сходство. Галиме не могла наглядеться на сына, а глядела она на него украдкой, и слезы радости невольно выступали на глазах.
Четыре старших ее сына погибли на войне. Мирза проделал весь поход от Сталинграда до Берлина и на пиджаке у него тянулись две пестрые полоски. В последний день войны он был ранен в ногу и теперь слегка прихрамывал. Ему приходилось часто лечиться на курортах. И Галиме думала, что вот опять он скоро уедет куда-то на юг, а потом вернется в Москву учиться, и она опять его долго не увидит.
А Мирза ел с аппетитом и улыбался матери, деревьям, солнцу, всему миру.
Позавтракав, Мирза ласково сказал матери:
— Ну, что ты плачешь, мама?
Галиме сквозь слезы улыбнулась и сказала, что она вовсе не плачет.
Мирза смотрел на небольшой отцовский сад, на деревья с птичьими гнездами, на цветущие кусты малины и чувствовал, что этот сад, этот дом и весь город были попрежнему близки и дороги ему.
Когда Мирза приехал домой, новый город сначала его просто ошеломил. Мирзе случалось читать в газетах сообщения о своем поселке, да и отец в письмах писал, что в Бутышине — то выстроена новая школа, то отстроена новая улица. Читая письма из дому, Мирза снисходительно улыбался и думал, что его отцу, лесному жителю, вероятно, несколько новых каменных домов кажутся целым городом. Мирза всё еще представлял себе свой родной лесной поселок таким, каким оставил его лет десять назад. И, уезжая из Москвы к родным, он рассчитывал вернуться в тихий и неторопливый поселок, где он по-старому будет ходить на берег рыбачить.
А приехав, Мирза не поверил, что это Бутышин. Новый город раскинулся на юг и на север. Дом отца очутился теперь на окраине и стал другим. Стены оштукатурены и выкрашены маслом, вместо огорода — сад, вместо выгребной ямы — канализация, вместо колодца — водопровод с никелированными кранами и белыми раковинами.
Прямые улицы Бутышина, асфальтированные мостовые, проспекты, липовые деревья вдоль тротуаров, легковые машины удивили Мирзу больше, чем два десятка чужих европейских городов, через которые он прошел со своей дивизией. В первые дни Мирза пропадал на улицах, и понемногу стал узнавать места, где он провел детство.
Вот здесь, почти в лесу, стояла новая бревенчатая баня, которую построили раньше, чем был устроен участок Хасима. Мирза вместе со всеми ребятами поселка по нескольку раз в неделю ходил в баню, потому что там был душ и шла горячая и холодная вода, а это было в диковинку.
Теперь на месте этой бани каменная школа, а новая баня занимает целый квартал на Советской улице и на ней золотыми буквами написано: «Центральные бани». Подъезды, вертушечные двери радовали Мирзу, как в детстве душ в бревенчатой бане. Неужели это его старый Бутышин?
Вечером он ходил в сад, слушал симфонический оркестр или сидел в беседке, курил и ел мороженое в шариках и наблюдал за публикой, не узнавая ни одного знакомого бутышинца. Все они изменились. Это были уже настоящие городские жители.
Через две недели Мирза ко всему привык, и город уже не вызывал в нем прежнего удивления.
Сейчас Мирзе никуда не хотелось уходить. Он принес из дому книгу и лег в гамак, купленный Хасимом в день приезда сына. Но читать ему тоже не хотелось, и через пять минут он положил книгу на грудь, стал раскачиваться, и мысли его унеслись в Москву. Воображение его рисовало студенческое общежитие, товарищей, зеленый абажур на столе, за которым он готовился к лекциям, московские улицы, Петровку, по которой он любил ходить. И Мирза вдруг почувствовал, что Москва ему дороже всего. Потом он задал себе вопрос, почему отец упорно не хочет посвятить его в свои дела, и всякий раз, когда он заговаривает о порте, отец отмалчивается.
Весь день Мирза пролежал в гамаке, то размышляя, то читая; вечером пошел в клуб менять книги, сыграл там две партии в биллиард и вернулся домой.
Отец был уже дома, в саду, и, стоя на коленях, подстригал газон. Он очень любил свой сад и часто вспоминал слова незабвенного Ефима Григорьевича:
— Э, Хасим, когда-нибудь на месте твоего огорода будет настоящий сад.
Предсказания Бережного сбылись, только сам он не дожил до этого. Когда в порт прибыло письмо с фронта, извещавшее о гибели комиссара Бережного, среди грузчиков стихийно возник митинг. Галиме плакала навзрыд, как по своим сыновьям, а у Хасима тяжелый камень лег на сердце. Он не проронил ни одной слезинки, но, быть может, больше чем кто-либо другой скорбел о гибели бывшего парторга. Целую неделю он носил траурную повязку на рукаве и глядел суровее, чем обычно.
Для Хасима сад был каким-то символом мудрости Бережного, символом человека, принесшего с собой новый мир, памятником любимому человеку, любимому крепкой, молчаливой мужской любовью.
В соседней усадьбе тоже весело цвел сад; но там уже не было Бережных, а жил один из служащих портового управления, который каждый день проходил мимо дома Абдулиных. Хасим, сам не понимая почему, сторонился соседа, жившего в доме Бережных.
— Отец, если уж ты не хочешь познакомить меня с участком, то съездим хоть на рыбалку, — сказал Мирза, остановившись за спиной Хасима.
Абдулин отложил ножницы и выпрямился.
— На рыбалку? — протянул он. — А когда же, я ведь работаю.
— Ну, как-нибудь, хоть в воскресенье.
— В воскресенье? — в раздумье протянул Хасим. — Я бы поехал.
Хасим хотел сказать, что в такое время он не может оставить участок, что там разворачивается большое дело и что она еще не клеится, что вот он здесь стоит, а сердце у него болит и он думает о том, что делается на участке, хотя покинул его час назад и то ради Мирзы. Но Хасим ничего не сказал и только улыбнулся сыну.
Издали слышалась музыка: вероятно, в железнодорожном сквере играл духовой оркестр. С реки глухо доносились свистки пароходов и низкие басовые гудки теплоходов.
Несколько минут Мирза и Хасим прислушивались к этим звукам, потом Хасим сказал:
— Хорошо, Мирза, поедем.
Погода испортилась. Целыми днями шел дождь. В саду было сыро и неприглядно. Стулья перенесли в дом, под яблоней одиноко стоял голый мокрый стол. Дул холодный ветер. Окна приходилось закрывать. В доме стало холодно и неуютно. Дождь стучал в стекла и по крыше; крыша всё время гудела, наводя уныние.
Мирза лежал на диване и читал, либо сидел у окна, изредка поглядывая на унылый сад. Ему становилось не по себе. Больная нога сильно ныла. Вечером, чтобы отвлечься от боли, Мирза пошел в театр, но артисты ему не понравились и, не досмотрев пьесу, он вернулся домой.
Поздно вечером пришел Хасим, мокрый, усталый, со стесненным сердцем. Утром в порту подвели итоги соревнования за декаду, и его участок, хотя и выполнил план, но попрежнему остался на шестом месте, несмотря на все усилия, которые прилагали рабочие и он сам. А сегодня к тому же перегорел мотор на речном транспортере, и два часа сверх нормы было задержано судно. Тяжело было Хасиму, но внешне он ничем не выражал своего настроения. Пришел, как всегда, спокойный, улыбнулся всем, сказал «добрый вечер» и обратился с просьбой к Галиме:
— Ты мне соберешь помыться?
Когда Хасим вышел в общую комнату, где уже был приготовлен ужин, Мирза сидел на диване и курил. Хасим втянул ноздрями ароматный дым и подумал, что он никогда не курил таких папирос. Не позволял себе. Всю жизнь он курил махорку, сначала из-за нужды, а потом по привычке.
— Поздно ты, — сказал Мирза. — Что у тебя на участке, почему ты не расскажешь?
Хасим промолчал, продолжая есть всё, что бесшумно подавала Галиме.
Слышалось гудение крыши и монотонный стук дождя в, стекла окон.
Хасим спрашивал себя, кем он был в возрасте сына. Жил в лесу, в лачуге, которую на ночь крепко запирали, потому что из леса волки подходили к самому крыльцу. Плодил детей, которые не выживали больше года, ходил в лаптях и, крадучись, зайцем, ездил на железнодорожных платформах до соседней пристани, чтобы там таскать на плечах десятипудовые кули. Он был забитый, темный, хотя и сильный человек, но не знал, зачем ему сила и куда ее применить. А Мирза ученый, вот-вот инженер, живет в великой столице и уже теперь выше отца, начальника угольного участка. Но чем сын может помочь ему, его участку? Для участка он чужой и что толку посвящать его в чужие дела?
А Мирзе казалось, что нога у него еще мучительней ноет, что эти дожди и холод его вконец замучат. До начала срока путевки оставалось дней восемь. Ему уже пора ехать.
— Мама, мне пора собираться в дорогу, — сказал Мирза.
Галиме чуть не выронила тарелку. При Хасиме она стеснялась плакать, но тут она не выдержала и на глазах у нее показались слезы.
Мирза пожалел мать, и ему вспомнился один страшный случай в его детстве, происшедший еще до приезда Ефима Григорьевича, до начала строительства порта. Мирзе было лет пять или шесть. Стояла зима. Еще не наступили сумерки. Мирза играл у самого крыльца дома и вдруг инстинктивно оглянулся и увидел огромного серого волка, перепрыгнувшего через канаву. Мальчик в ужасе вбежал в дом и с ревом растянулся на пороге, еле вымолвив слово «волк». Хасим, сидевший на корточках у печки, встал, взял топор и, ничего не сказав, вышел на снег в одной рубахе и шерстяных носках.
Снаружи послышался волчий вой. Мать заплакала и прижала голову Мирзы к себе, и Мирза чувствовал, как дрожит ее тело…
Теперь, при виде ее слез, ему стало очень жаль мать.
— Не надо, мама. — Ну, я еще останусь дня на три, — сказал он. — Если бы не болела нога и не надо было лечить, я бы на всё лето остался.
Хасим ни слова не сказал, хотя и ему было жаль расставаться с сыном; кто его знает, быть может снова на десять лет…
Галиме, понимая, что сын торопится уезжать из-за больной ноги, мужественно согласилась на разлуку и стала готовить сына к отъезду.
Хасим решил уделить воскресный день сыну и поехать с ним на рыбалку:
— Мы еще успеем съездить с тобой, — сказал он, — в воскресенье, а?
Вечером в пятницу небо начало проясняться, подул теплый ветерок, и в субботу в полдень уже поплыли облака, выглянуло солнце и осветило мокрый сад.
Мирза смотрел в окно на оживших птиц и посвежевшие кусты, прислушивался к ноющей боли в ноге. Так сильно она у него еще никогда на болела, и он снова был вынужден ходить с палочкой. Врачи еще зимой предлагали выехать на юг в грязелечебницу, но он отказался, чтобы не пропустить занятий и не отстать, и вот теперь, дня через три-четыре, он уже, наконец, поедет и основательно полечит ногу.
Хасим проснулся, едва заалело небо за железнодорожным вокзалом, и тихо вошел к сыну. Минуты две он любовался его красивым лицом, скользнул взглядом по раскрытой книге на столике потом осторожно дотронулся до его плеча.
— Уже пора, Мирза.
Открыв глаза, Мирза спросил, зачем его так рано будят.
— На рыбалку, куда же еще.
Мирза недовольно проворчал «а-а» и потянулся. Хотелось спать, и никакой рыбалки ему не нужно было. Только под утро у него перестала болеть нога, и он уснул.
— Хорошо, я сейчас, — сказал Мирза и закрыл глаза. Отец вышел.
Еще вчера отец сказал:
— Хочешь, пойдем завтра на рыбалку? День будет хороший.
Мирза чувствовал, что у отца хорошее настроение и он чем-то доволен, и не хотел огорчать его отказом.
Мирза еще минут пять подремал, потом спохватился. Надо вставать, итти. Он понимал, что отец старается ради него. Спустя двадцать минут они вышли из дому. Заря еще только занялась, и было свежо. За плечами у Хасима висел мешок с продуктами, а на плечи он взвалил удилища и нацепил на них ведро.
Мирза, опираясь на палку, шел сзади. Нога уже не болела, как вчера, но всё еще неприятно ныла.
Хасим шел впереди и вспоминал о том, что на участке сейчас, вероятно, заканчивается ночная смена. Днем придет парторг, он же начальник механизации инженер Ласточкин, будут испытывать новое приспособление, а после работы подведут итоги. Сегодня не надо посылать рабочих на очистку траншей. Не забудут ли? Эх, как Хасиму нужно быть на участке. Весь день он будет неспокоен и душой будет там, среди рабочих, около своего дела. И зачем Мирзе эта рыбалка? Но Хасим всё шел вперед и молчал.
А Мирза плелся позади сонный, в скверном настроении, из-за того, что ему приходится итти вот сейчас на рыбалку, хотя у него нет ни малейшего желания.
Под ногами Хасима шуршал гравий дорожек. Они с Мирзой пересекли чей-то неогороженный сад и уже обходили крайние дома города. Внизу блестела река. Хасим оглянулся, подождал сына и молча пошел дальше.
У старых деревянных мостков с перилами, куда причаливал колхозный паром, стояла лодка Хасима, прикрепленная цепью к свае и запертая замком. Хасим сдвинул ее в воду, предложил сыну сесть за руль, а сам взялся за весла.
Под сильными взмахами весел лодка легко пошла, достигла стрежня и быстро, поплыла вниз по течению.
Первые лучи солнца уже заиграли на реке и осветили противоположный берег, где раскинулся новый рабочий поселок с красивыми домами в зелени садов.
Хасим медленно взмахивал веслами и смотрел на причалы, где стояли огромные баржи и виднелись стрелы электрических кранов, переносившие с берега листы железа в трюмы.
— Вот это наша гордость, — кивнул Хасим.
Мирза еще не видел порта, тем более с реки, и согласился с отцом, что участок грандиозный и внушительный, что бетонные откосные стены с кранами на гигантских треножниках, портальными кранами, бетонными складами, мотовозами, тянущими составы вагонов, действительно, могут служить предметом гордости. Всё это красиво, и каждому, даже не-речнику, приятно на это смотреть. Потом проплыли мимо рудного, колчеданного, коксового, чугунного, пассажирского, участков — и всюду те же электрические краны, электрические тельферные дороги, бетонные стены и дорожки, снующие электрокары и механические погрузчики, а возле, на воде, беспрерывное движение паровых буксиров с длинными черными трубами, выводящих на рейд или ставящих к стенке большие баржи. Мимо скользили огромные грузовые теплоходы с острыми морскими носами.
Хасим оживился и пояснял:
— Это еще при Ефим Григорьиче строили, — или: — А вот это недавно… это во время войны.
От винтов буксиров за кормой шел пенистый вал, и так как проплывало немало различных судов, то река всё время волновалась, и лодка подпрыгивала на волнах.
Хасим и Мирза осторожно лавировали, наблюдая за работой электрических машин, за жизнью большого порта, которая развертывалась перед ними как в панораме.
Вот показалась эстакада, потом другая, третья и под ними две баржи и пароход. Хасим поднял весла и напряженно стал всматриваться:
— Что это, почему стоят? — бормотал он.
Хасиму неудержимо хотелось повернуть на участок, посмотреть, что там делается, но в эту минуту с эстакады, на которой стоял очень длинный транспортер, уголь пошел через трубу, как через воронку, в бункер парохода. Угольное облако взвилось вверх, потом опустилось и стало кружиться над палубой. Лицо Хасима потеплело, морщины чуть разгладились, и он веслами тихо тронул воду.
— Ты еще совсем маленький был, на колени не мог забраться, когда мы строили этот участок, — сказал Хасим. — Он самый первый, самый старый. Мой участок.
Хасим умолк, любовно разглядывая транспортеры, эстакады, цепь вагонов, визгливый паровоз, мимо которых то скользила, то подпрыгивала лодка.
Мирза никогда не слышал от отца столько теплых, почти нежных слов, относившихся к транспортерам и эстакадам.
— Здесь вся моя жизнь, — сказал Хасим.
Мирза внимательно посмотрел на отца, понял, что он, Мирза, видел, только внешнюю перемену в отце. Он заметил, что отец стал хорошо говорить по-русски, что в комнате у него появился шкаф с книгами и что он, повидимому, руководит большим делом. Но он не задумывался над тем, чем живет и дышит его отец, каков его внутренний мир.
Вот сидит против него крепкий мужчина, спокойный и сильный, вероятно, страстно увлеченный своим делом, и это его отец. Мирза только теперь стал догадываться о его чувствах. А ведь две недели он прожил с ним под одной крышей и не сумел понять, что волнует его отца, о чем он думает, когда сидит с трубкой, опустив газету на колени.
Порт со всеми его причалами остался позади. Хасим сосредоточенно греб.
Солнце поднялось уже высоко, стало обогревать спину, и на воду легли тени от сидящих в лодке. Берега опустели, пошли леса, сочные луга. Поездка уже казалась Мирзе приятной и ему захотелось есть.
Большую часть дня Мирза и Хасим провели на зеленом обрывистом мысе, за которым в гору взбегал хвойный лес.
Хасим и Мирза сидели рядом и удили рыбу. Изредка Хасим говорил:
— Не дергай, оборвешь.
Рыба больше шла к Хасиму. В его ведерке уже билось несколько стерлядок. Потом развели костер. Сырые ветки дымили, и сизый горьковатый дым поднимался вверх и курился над лесом.
Варили уху, пили чай. Мирза хорошо прогрел ногу на солнце, боль совсем утихла, и теперь он с любопытством наблюдал за отцом. Хасим сидел, поджав под себя ноги, глядел на тлевшие в костре угольки и думал об участке.
— Скажи, отец, что у тебя на участке? Почему ты скрываешь от меня?
Хасим молчал.
— Что ж тебе сказать, Мирза, сын мой? — произнес, наконец, Хасим. — Для меня мой участок самое большое дело, а для тебя оно маленькое, неинтересное.
— Ошибаешься, мне всё интересно.
Хасим рассказал, неторопливо, обстоятельно. Он говорил о том, что участок его самый старый и стал теперь почти самым последним, но что его вера в Наливкина, Ласточкина и в других сильна. На участке сейчас развернулось такое соревнование, какого не было никогда.
— Я плохо говорю, Мирза, потому что я не кончал института. Спасибо покойному Ефиму Григорьевичу, за волосы тащил учиться и выучил меня на техника. Но ведь всего не расскажешь словами, надо чувствовать, надо жить этим.
И всё это Хасим произносил спокойно, однотонно, не меняя голоса. Костер давно погас, угли перестали тлеть и покрылись пеплом. Мирзе уже не хотелось ни отдыхать, ни рыбачить.
— Поедем на участок, отец, — сказал он. — Ты думаешь, что твой участок — это только твое и Наливкина дело? Едем.
Хасим и Мирза пришли на участок незадолго до начала вечерней смены. Дневная уже кончила работать. Были те несколько минут, когда одиноко гудел транспортер, и чтобы погрузка не останавливалась, только несколько человек обслуживали его. Рабочие, закончившие смену, толпились в душевой, перебрасываясь шутками, другие торопились домой, третьи, накинув на плечи пиджаки, сидели на ступеньках или на крышке бункера, с наслаждением курили и обсуждали свою работу.
Возле доски показателей, у входа, тоже толпились грузчики и механизаторы, а миловидная девушка, стоя на табуретке, мелом записывала против фамилии каждого бригадира результаты его работы.
На участке было затишье. С балкона конторки диспетчер кричал что-то в рупор пароходу, стоявшему на рейде.
Хасим принял отчет от начальника смены, обошел все причалы, распоряжался, кого-то куда-то посылал, потребовал сводку погрузки, ходил на баржи, потом обошел транспортерные линии.
Мирза ко всему присматривался и внимательно слушал.
У главного речного транспортера к Хасиму подошел Николаев, русоволосый парень лет двадцати, и сказал:
— Я вас так ждал.
Волнуясь, он сбивчиво рассказал, что придумал автоматическую регулировку сбрасывающей трубы.
— Пойдемте, Хасим Хасимович, я покажу.
Хасим неторопливо и обстоятельно выспрашивал Николаева, заставляя повторять то, что ему было неясно, а когда уяснял себе, то кивал головой и говорил: «так».
Хасим и Мирза пошли за Николаевым к огромной трубе на эстакаде, через которую лента транспортера сбрасывала уголь как через воронку. На палубе баржи стоял грузчик и веревкой передвигал трубу. Николаев всё еще объяснял, хотя Хасиму и Мирзе уже ясна была мысль юноши. Глаза его блестели, он волновался и чертил рукой по воздуху:
— Здесь пойдет трос, здесь блок.
Мирза любовался юношей, его волнением и думал, что это и есть вдохновение.
— Жаль, что чертежи нельзя заказать сегодня же. Придётся уж завтра.
— Я могу сделать, — вмешался Мирза.
Ему принесли бумагу, логарифмическую линейку, готовальню. Мирза сначала измерял рулеткой длину эстакады, лотом два раза проверял расстояние до поста управления, шлако-бетонной будки, у которой сходились высоковольтные провода и где стоял щит с рубильником. На черных проводах сидели вездесущие воробьи и, глотая угольную пыль, чирикали, вероятно, о том, куда им податься.
Хасим и Мирза вернулись домой поздно вечером. Ужинали в саду под яблоней и читали газеты. Мирза рано ушел спать.
Хасим лег поздно и долго не мог заснуть. Часа в три ночи он встал и босиком пошел по комнате напиться. Из окна он увидел, что на траве лежит светлый ромб, — это было отражение окна Мирзы, Хасим удивился, почему сын не спит, тихо подошел к его двери и постоял, раздумывая, войти или нет; потом открыл дверь и увидел Мирзу за столом. Он чертил.
— А я думал, что ты забыл выключить свет, — сказал Хасим.
— Я хочу до отъезда всё сделать, — ответил Мирза.
Утром Мирза закончил чертеж. Хасим вызвал начальника механизации, молодого инженера Ласточкина. В конторку зашел Николаев, умытый, с мокрой прядью волос на лбу, ещё больше подчеркивавшей его юность; затем пришел Наливкин, чисто выбритый, свежий, в пиджачной паре, видимо, хорошо отдохнувший после смены. Все стояли вокруг стола, склонившись над чертежом. Ласточкин, еще совсем молодой человек, с тонкими чертами лица, водил по чертежу карандашом, вслух читая линии, и деловито замечал: «отлично». Николаев, не менее возбужденный, чем вчера, старался пояснять, точно боясь, что начальник механизации может что-то не понять и не заметить.
— Да, да, понимаю, хорошо, — говорил Ласточкин, потом обратился к Хасиму:
— Что ж, завтра можем приступить. У меня есть старая электрическая лебедка, отремонтируем и пустим в дело.
Наливкин сказал, что надо поскорее, потому что на каждой регулировке высвободится один человек.
— Уверен, что мы увеличим производительность бригады процентов на пятнадцать. Молодец, Николаев!
Все стали хвалить механизатора, а он краснел, улыбался, говорил «ну, что ж тут такого», и видно было, что он очень счастлив и горд.
— А кто чертежи делал? — спросил вдруг Ласточкин. — Очень грамотно и оригинально.
Всё это время Мирза молча стоял в стороне, сдерживаясь, чтобы не вмешиваться. Он внес много нового в идею Николаева, сконструировал оригинальную систему включения и выключения, то есть сделал настоящую инженерную конструкцию. Когда Ласточкин задал вопрос, Мирза стоял за спиной отца. Хасим неторопливо обвел всех взглядом, оглянулся и, посторонившись, показал на Мирзу:
— Он.
И объяснил, что это его сын.
— Я совсем забыл, что у тебя гостит сын. С удовольствием познакомлюсь, — сказал Ласточкин и протянул Мирзе руку с длинными пальцами.
Когда Николаев, счастливый и веселый, вышел из конторки, Хасим сказал, что это четырнадцатое рационализаторское предложение.
— Не плохо, а?
— Нам надо сделать, как делают москвичи, — сказал Наливкин, — составить стахановский план мероприятий. Тогда подымем наш участок.
Весь день Мирза провел на участке. Незаметно наступила вторая смена. Хасима вызвали в управление порта. Его зеленая офицерская машина проурчала за забором. Мирзе не хотелось домой, он бродил по участку, стараясь никому не мешать, и ко всему присматривался.
На участок входили новые эшелоны, уводили порожние составы. К эстакадам причаливались баржи.
Солнце уже давно зашло, и сразу на всем участке и на всех причалах зажглись фонари и прожекторы. Лучи прожекторов падали на реку, ярко освещая суда, эстакады, причалы.
Мирза постоял на балконе диспетчерской; позади него в воду спускалась крутая стена, которую внизу облизывал легкий прибой. Попрощавшись с диспетчерами, Мирза пошел к проходной.
В это время подали новый состав, и первые десять вагонов были поставлены у бункера по всему фронту разгрузки одного причала. Тотчас на каждую шестидесятитонную платформу взобрался человек и стал открывать люки.
Уголь по откосу траншеи посыпался в бункер. Мирза узнал Наливкина и догадался, что это его бригада вышла на смену.
Наливкин, широко расставив ноги, так что одна нога приходилась на одной стороне бункера, другая на другой, слегка изогнувшись, крюком снимал доски, которыми была прикрыта вся бункерная траншея на протяжении всех десяти вагонов.
Открыв одну доску, Наливкин оставлял закрытой вторую, продвигался задом, выдергивал третью. Из открытых и неоткрытых досок получалось решето, благодаря чему задерживался поток угля, сыплющийся из люков вагонов, предупреждая завал ленты.
А под досками шумел, гудел транспортер, унося пласты угля, падавшие на него через открытые доски.
Мощный прожектор висел на столбе и освещал всю эту картину.
Мирза залюбовался четкой и размеренной работой людей, их осмысленными, расчетливыми движениями. Те, что стояли на вагонах, механическими лопатами очищали от угля платформы.
И Мирза почувствовал ритм, строгое и незримое подчинение остальных воле Наливкина, работавшего на бункере. Так двенадцать человек перевалили в течение двадцати минут шестьсот тонн угля с платформ в бункер, а оттуда транспортеры уносили уголь в трюм судна на расстоянии полукилометра. Это была гармония, настоящая гармония труда.
И Мирза всё стоял и не уходил. Он видел, как увели десять свободных вагонов, и тотчас же на их месте очутилась новая десятка груженых, и снова тот же темп и ритм. Прошло еще полчаса, еще десять вагонов разгрузили, а Мирза всё смотрел и не уходил.
Поздно вечером Мирза пришел домой. Отец еще не возвращался. Мирза испытывал сильную усталость и снова болела нога.
Впечатления и мысли путались, смешивались, ж ему представлялось то вдохновенное лицо Николаева, то ритм работы Наливкина, то лязганье буферов и гул ленты.
Дома его ждала мать и заботливо и тревожно расспрашивала, где он был и что ел. Подавая ему чистое белье, она сказала, что колонка уже нагрета и он может мыться.
Несмотря на усталость, Мирза чувствовал себя радостно в легко. Работа бригады произвела на него впечатление разумной, значительной.
И он уже понимал, почему отец так поздно возвращается домой.
По радио «говорил город Бутышин». Сначала сообщили городские новости, потом давали сведения о ходе соревнования в порту.
Мирза стал прислушиваться и с неприятным удивлением узнал, что участок отца на шестом месте и что сегодня одна бригада не выполнила нормы.
«Что же делается на передовом участке?» — думал он, и, прежде чем уснуть, решил попросить отца выхлопотать для него пропуск на все другие участки.
Порт жил большой широкой жизнью. Весь молодой портовый город опоясало железнодорожное полотно; стальные мачты высоковольтных линий шагали откуда-то с востока через леса и долы. День и ночь с западной и восточной сторон города шли маршрутные эшелоны с уральским грузом: они везли уголь, металл, руду, химикаты, бумагу, колчедан. С ревом и свистом составы входили в портовые участки. И эти участки, казалось, были ненасытны, глотали составы десятками и выталкивали их назад порожними.
Электрические машины переносили грузы в трюмы огромных теплоходов или барж, и белые, крепко сбитые и мощные буксировщики с короткими, лихо заломленными назад трубами уводили караваны вниз по реке.
Два дня Мирза ходил по всем участкам порта и ко всему присматривался. Подолгу глядел на машины и уходил домой под обаянием техники, машин, людей, ловко управляющих ими, и со страстным желанием сделать что-нибудь особенное, значительное на угольном участке, который он в мыслях уже называл «наш участок».
Через два дня Мирза вернулся на участок отца. Войдя в проходную, Мирза поздоровался с вахтенным, показал ему пропуск и, когда вахтенный, приложив руку к козырьку, сказал: «пожалуйста», Мирза улыбнулся и в приподнятом настроении ступил на землю угольного участка. Всё здесь казалось ему знакомым, близким, своим и ему хотелось верить, что его здесь ждут, обрадуются его приходу и втянут его в работу, в кипучую жизнь коллектива.
У доски показателей, как и два дня назад, толпились окончившие смену рабочие; так же входили составы с углем, гудел паровоз, вспыхивал семафор.
По дороге ему встретился Наливкин с нарядами в руках. Бригадир узнал Мирзу, кивнул ему и быстро прошел мимо. Мирза подумал, что у Наливкина, вероятно, какие-то неприятности и бригадир не в духе.
Сзади его кто-то нагонял, слышались голоса. Мирза, оглянулся и увидел Ласточкина с другими работниками. Едва поровнявшись с ним, оба свернули к реке.
— А кто сдавал смену? — послышался голос Ласточкина.
Мирза подумал, что Ласточкин не узнал его. В диспетчерской светловолосый мужчина в кителе приветливо поздоровался с Мирзой и сказал:
— Вы отца ищете? Он на первом причале. Посидите, скоро зайдет сюда.
Из репродуктора, установленного на столе, донесся голос:
— Баржа КМ-235 поставлена под погрузку на шестой причал в 6.54. Погрузка началась в 6.56. Грузим анжерский уголь.
Диспетчер стал записывать в книгу, потом нажал педаль и сказал в микрофон:
— Загруженные баржи отведите на рейд. Высылаю буксировщик.
— Есть! — послышалось из репродуктора.
Диспетчер вышел на балкон и в рупор крикнул на судно распоряжение. Тотчас раздался пронзительный пароходный свисток.
Через открытую дверь Мирза увидел, как небольшой буксировщик развернулся на реке и, выбрасывая клубы дыма из длинной трубы, помчался вверх.
Диспетчер записывал, звонил по телефону, говорил по селектору и, казалось, забыл о Мирзе.
Мирза тихо вышел, потом зашел в конторку. Здесь с ним рассеянно поздоровались, потому что каждый был занят своим делом. Шкиперы оформляли документы, приемосдатчики о чем-то уславливались с весовщиками, кто-то говорил, что на второй подали состав, где-то занята линия.
Мирза и здесь постоял немного и вышел. Ему было приятно, что все так сосредоточены, напряжены, и было неловко от того, что сам он ничем не занят.
«Нет! Тут есть и мое дело!» — решил Мирза и, не чувствуя более неловкости, пошел узнать, выполнена ли конструкция Николаева.
Мирза встретил Николаева, и тот показал ему отремонтированную электрическую лебедку, в которой Мирза узнал свою систему включения и выключения; ему стало так приятно и радостно, что он нацепил на руку палку, на которую обычно опирался, и пошел, не чувствуя боли в ноге.
— Так быстро установили? — воскликнул он.
Они прошли по эстакаде, где по желобам шли тросы от лебедки. Всё было сделано основательно, чисто, остроумно.
Сбрасывающую трубу с двух сторон поддерживали тросы, точно двумя руками.
— А уже испытывали? — спросил Мирза.
— Нет, — ответил Николаев и смущенно признался: — Я так волнуюсь!
Мирза тоже чувствовал волнение, но он покровительственно подбадривал парня:
— Ничего, всё будет в порядке.
— Ласточкин тоже так говорит.
Пост управления обслуживал механизмы двух причалов, Из будки поста, стоявшей на возвышении, видны были две эстакады, палубы и трюмы судов у причалов.
В одиннадцать часов на пост управления, где должно было состояться испытание, пришел Хасим, потом Ласточкин и дежурный механик.
Хасим ласково кивнул сыну и сказал Ласточкину:
— Начинай.
Внизу у эстакады виднелась баржа, раскрытые трюмы и палуба, на которой передвигались фигуры шкипера и матросов, казавшиеся издалека совсем маленькими.
Механик нажал кнопку. Откуда-то издалека, с конца эстакады слабо донесся звон, на палубе баржи люди встрепенулись, подняли головы, окружили трюм, куда должен был пойти первый поток угля.
Нажав вторую кнопку, уже более явственно доносившимся звоном механик предупредил грузчиков у траншей о начале погрузки. Потом механик включил рубильник. В бункерах зашумели транспортеры, и поток угля пошел по главному речному транспортеру на эстакаде. Он достиг сбрасывающей трубы, находящейся в прежнем положении над центром трюма.
Мирза с волнением следил за руками механика, взявшегося за включатель лебедки.
«Почему он медлит?» — думал Мирза, в недоумении и с бьющимся сердцем наблюдая за неподвижной рукой механика, прикрывшей выключатель.
Но вот быстрое и ловкое движение руки — и заурчала лебедка.
Мирза поднял глаза на открытое окно будки и увидел, как труба медленно передвигается от центра трюма.
Вот через нее прошел поток угля и с грохотом упал на железное дно трюма. Тросы, как сильные руки, переводили трубу от центра трюма то к одному борту, то к другому, и поток угля передвигался от борта к борту.
— Дайте я, дайте я, — вдруг раздалось за спиной Мирзы.
Это Николаев, забывшись, с сияющими, восторженными глазами, оттолкнул Ласточкина и пробрался к лебедке.
— Дайте же мне!
Хасим улыбнулся и кивнул механику. Юноша схватил рычаг управления. Труба вместе с угольным потоком, точно в лихорадке или в стремительном танце, металась с одной стороны на другую.
Мирза ловил себя на том, что с завистью смотрит на руки Николаева.
На палубе баржи шкипер поднял руку — трюм был доверху заполнен углем.
Ласточкин сказал:
— Что ж, можно считать принятым. Заготовляем лебедки для других причалов, — и, обратившись к механику, добавил: — составьте акт приемки. Так, Хасим Хасимыч?
Не отвечая на вопрос, Хасим проговорил:
— Один причал — один человек. Шесть причалов — шесть человек. Три смены — восемнадцать рабочих. А? Так? А говорят, что у нас нехватает рабочих. Вот тебе две бригады высвобождены. Не плохо, а?
Потом он подал руку Николаеву, и когда тот с радостной готовностью взял ее, Хасим так же спокойно добавил:
— Спасибо тебе, Николаев, от коллектива и от Абдулина тоже.
— И вам спасибо, Мирза Хасимыч, — сказал Ласточкин и пожал руку сына Хасима.
Галиме готовилась к отъезду сына. Она уже припасла пропасть продуктов, совершенно несоразмерную с продолжительностью пути. Уже прошел один назначенный день отъезда, приближался другой. Мирза больше не упоминал об отъезде, но Галиме сама торопила, потому что поездка была связана с лечением сына, а его здоровье было для нее самым важным.
Последние два дня до отъезда ей хотелось провести с сыном, но он теперь вместе с Хасимом возвращался из порта очень поздно. И приходили они усталые, но довольные и веселые, со следами угольной пыли на лицах. Галиме встречала их с неизменной наивной иронией:
— А я думала, что вы и ночевать не придете. — И начинала суетиться.
В ванной комнате на тумбочке уже лежало свежее белье для мужа и сына. Проходя мимо дверей, Галиме слышала шум падающей воды, смех сына, и с радостным чувством накрывала на стол. После ужина Мирза и Хасим курили, говорили об участке, о каких-то механизмах, называли знакомые Галиме фамилии стахановцев. А Галиме слушала и, тихо сидя под лампой, вязала Мирзе вторую пару шерстяных носок. Мысль об отъезде сына не покидала ее.
— Когда же ты собираешься, Мирза? — спросила она.
— Дня через два, — ответил Мирза.
— А ты не опоздаешь?
— Нет, я в тот же день приеду.
Из сада, погруженного во тьму, доносился свежий аромат; издали слышались гудки теплоходов. Галиме вздохнула. Скоро уедет сын, половина радости жизни уйдет от нее.
Но прошло еще два дня, а Мирза не уезжал.
Вечером, после смены, он пришел вместе со всеми стахановцами, диспетчерами и техниками в просторный кабинет отца на производственно-техническое совещание.
Обсуждали стахановский план мероприятий. Мирза внимательно слушал всех и уже хотел предложить свою конструкцию для устранения просыпи, ясно сложившуюся в его голове; но Ласточкин опередил его. Он взял слово и, развернув тетради, начал.
— Все намеченные здесь меры прекрасны, они позволят нам увеличить производительность на 20—30 процентов. Это очень хорошо, — говорил Ласточкин, и его нервные, длинные пальцы перелистывали одну страницу за другой, — но надо решить вопрос шире. Всем известно, что наши бункерные траншеи идут только по одну сторону железнодорожного полотна. Надо сделать так, чтобы они шли по обе стороны. Это запланировано нам на пятидесятый год. Надо сделать сейчас, через две недели, тогда третью навигацию послевоенной сталинской пятилетки мы превратим в подлинно стахановскую. Мы вдвое увеличим производительность и пропускную способность наших причалов. Оборудование у нас есть. Нужно лишь сделать траншеи и конструкции соединений. Для рытья траншеи пользоваться землеройной машиной нельзя, потому что непрерывное движение составов будет мешать работе машины. Надо вручную прорыть, не мешая и не задерживая движение маршрутов. Это можно осуществить. Нужно только 25 землекопов. Это последняя наша ручная работа. Где взять рабочих и как взять? Вот вопрос.
Началось обсуждение. Хасим сказал, что за счет приспособления Николаева он может послать в распоряжение Ласточкина восемь человек.
— Ну, а ты, товарищ Наливкин, можешь ли ты помочь, не снижая выработки?
Бригадир подумал и сказал, что может освободить двух человек; их работу он распределит между остальными.
— Надеюсь, что мы не снизим производительности, — заметил он.
Выступали и другие бригадиры, и каждый высвобождал для Ласточкина по одному человеку. Набралось двадцать.
— Хорошо. Мы начнем и с двадцатью, — сказал Ласточкин, потирая переносицу, чем выражал и волнение и радость, — но есть еще одно «но». Хасим Хасимович, надо просить в управлении порта конструкторов. Нужно заставить их дать нам хотя бы одного конструктора, потому что конструкторской работы очень много.
Хасим молчал. Ему уже раз ответили в управлении, что участок должен мобилизовать свои внутренние резервы.
Снова обращаться в управление ему не хотелось, да он и не верил, что пошлют. Бригадиры тоже молчали, потому что в этом они не могли помочь.
Тогда Мирза встал, и, опираясь на палку, сказал:
— Я сейчас свободен и с удовольствием выполню конструкторскую работу.
Ласточкин взмахнул рукой и воскликнул:
— О, ничего лучшего мне не нужно! — И его длинные пальцы, казалось, тоже сказали: «ничего лучшего не надо».
Совещание закончилось в двенадцатом часу ночи. Хасим спросил сына:
— Пойдем пешком или машину взять?
— Пешком, — ответил Мирза.
Хасим кивнул. Он не любил ездить домой на машине.
Отец и сын пошли дальней дорогой, через лесок и городской сад. Небо было светлое, и на улицах тоже было светло. И не только потому, что ярко светились фонари и витрины: в уральском городке ночи были светлые.
Оба молчали, каждый думал о своем. В саду играл оркестр, и на площадке танцовали пары. У качелей слышался смех, лодки взлетали вверх, — казалось, вот-вот перелетят через перекладину. В другом конце на открытой сцене играл симфонический оркестр. В аллеях двигалась толпа людей, всё больше молодежь. Среди гуляющих сновали лотошницы. Мимо прошла мороженщица, предложила «эскимо».
— Что ж, может, купим? — рассмеялся Мирза.
— Нет, я лучше покурю, — ответил серьезно Хасим.
Он набил трубку, затянулся махоркой, и ему стало хорошо и так радостно, как много-много лет назад, в тот вечер, когда он шел с коромыслом и ведрами и встретил Ефима Григорьевича. Он без грусти подумал о своем первом парторге, потом сказал:
— А как же на курорт, Мирза?
— Подымем участок, поеду, — ответил Мирза просто.
— А нога?
— Пока не тревожит. Ничего, отец. Найду время, вылечу.
Хасим сбоку посмотрел на него, потом поглядел куда-то вперед и вдруг почувствовал всю красоту ароматного летнего вечера и радостное оживление шумного сада.
— Хорошо, — сказал он тихо.
— Что ты говоришь?
— Говорю, что жить хорошо, — ответил Хасим.
— Еще бы! — отозвался Мирза.