Хасим Абдулин сорок лет жил в татарском селе Бутышине, неведомо как возникшем на берегу Камы. У Хасима было шестеро ребят, худая, щуплая жена Галиме и огород. С рассветом Хасим уходил в густой хвойный лес, начинавшийся за мосточком, в пятидесяти шагах от крайней избы.

Хасим — кряжистый человек с широким лицом, крупными чертами и медлительными движениями. У него добрая душа. Он любит деревья, траву, птиц и когда ходит по лесу, то ласково смотрит на все творения природы…

У опушки стояла высокая стройная пихта, окруженная толпой таких же стройных, но более низких сосен. Они стояли, величаво насторожившись, как будто ждали чего-то… Пробегал ветерок, ветки шумели, верхушки сосен слегка раскачивались, и казалось, что они кланялись величавой пихте и что-то ласково шептали ей. В глубине леса дятел неугомонно стучал: тук да тук. Потом неожиданно умолкал, точно прислушиваясь к трелям других птиц.

Утренняя заря пробивалась сквозь густые верхушки деревьев. Нежные солнечные блики падали на муравейник у старой сосны.

Хасим неторопливо шел по тропинке, приветствуя пихту и ее «поклонниц», улыбаясь заре. Под ногами у него шуршали прошлогодние сухие иглы сосны и пихты. День только занимался, а в лесу уж было душно и пахло смолой.

Издалека доносился глухой гул, лязг железа. Лязг и гул постепенно приближались, и в лесу раздавался свист паровоза. Шум поезда нарастал, потом проносился мимо, слабел и вскоре затихал. Только легкое облачко дыма стлалось над лесом.

Тропинка обрывалась. Хасим выходил к железнодорожному полотну. Напротив — серая избушка, стрелка и семафор. Это разъезд. А дальше, за полотном, снова лес. Он тянется далеко. Всюду, куда ни глянешь, — сосна и пихта, пихта и сосна. Отсюда Хасим каждый день ездил товарным поездом на ближайшую пристань выгружать из барж и с пароходов десятипудовые кули и ящики.

Вечером он возвращался домой. Дома надевал тюбетейку, снимал башмаки и в одних носках становился к восточной стене, проводил ладонями по лицу и, раскачиваясь, совершал вечерний намаз.

Хасим был добрый человек и, помолившись, терпеливо ждал за столом, пока Галиме приготовит самовар и еду. Насытившись, садился у порога дома, брал на колени самого маленького сына Мирзу, закуривал трубку и благодушно глядел на весь окружающий мир и на жену, копавшуюся в огороде или тащившую ведра с водой. Иногда в нем шевелилась жалость, когда он замечал, как чернело лицо Галиме под непосильной тяжестью, как она устало припадала к грядам. Но он ничего не мог поделать, ибо хорошо знал традицию, быть может освященную самим кораном. Да и все татары поселка так считали: возиться в огороде, окучивать картошку, таскать воду из колодца мужчине не пристало.

Был третий год первой сталинской пятилетки. На лесной разъезд с запада прибыли поезда с оборудованием, рабочими и инженерами. Хасима позвали разгружать платформы. Потом оборудование тащили через лесную тропинку, по которой каждое утро Хасим ходил к разъезду.

Через несколько месяцев старый Бутышин преобразился. Слева от поселка выросла электростанция. У Хасима, как и у всех в поселке, появился электрический свет. Землю в лесу вскопали и сделали траншеи, спускавшиеся к реке. В них установили мощные транспортеры. От разъезда провели через лес железную дорогу, по которой стали прибывать маршруты с углем. Лес потеснился. Стройную пихту вместе с ее «поклонницами» — соснами срубили. Плотники отесали пихту и сосны и выстроили из них баню, в которой каждый четверг Хасим с удовольствием парился.

Бутышин стал портом, а разъезд превратился в станцию, лесная тропинка — в шоссейную дорогу. В конце ее, у полотна железной дороги, поставили шлагбаум.

Вскоре, вслед за первыми инженерами и строителями, в Бутышин приехал маленький черноволосый человек в очках, Ефим Григорьевич Бережной. Его выбрали секретарем партбюро. Парторганизация была крупная — большинство приехавших инженеров и рабочих были коммунистами.

Хасим Абдулин перестал ездить на пристань. Каждое утро он выходил из своего дома, пересекал новую шоссейную дорогу и оказывался в порту. Он грузил на транспортеры уголь, доставлявшийся прямо из вагона на баржу. Абдулину даже неловко становилось за свой труд, таким легким он ему казался. Природа наградила Хасима большой физической силой, и тяжелая работа его мало утомляла.

Хасима пригласили в новое бревенчатое здание, на котором серебряными буквами было написано: «школа». Днем там учились дети русских и татар, а вечером — взрослые грузчики.

Абдулин наблюдал жизнь новых людей. Но больше всего его интересовал Бережной. Когда Хасим работал в ночной смене, то замечал, что в окне кабинета секретаря всегда светился огонь. Часто секретарь появлялся на участке глубокой ночью и спрашивал у рабочих, почему задерживается выгрузка вагонов. Иногда Бережной говорил:

— Приходите сегодня, Абдулин; будет открытое собрание.

— Хорошо, Ефим Григорьевич, — неторопливо отвечал Хасим и вдруг чувствовал неловкость от того, что такой видный человек так просто к нему обращается.

Хасим слушал внимательно, что говорил секретарь, и про себя повторял его слова, еще не вполне уясняя их смысл: «в братском содружестве со всеми народами мы преобразовываем страну… Русские, татары, украинцы, удмурты в невиданно короткий срок построили мощный индустриальный порт, имеющий большое хозяйственное значение…».

Хасим не понимал значения таких слов, как «содружество», но ему приятно было, что рядом со словом «русские» секретарь произносил слово «татары», что, по его разумению, значило «вместе, как братья в одной семье». И Хасим стал очень уважать Бережного за ум, за ученость и за его поступки.

Всех рабочих наделили семенами, прибавили им земли. Хасиму тоже прибавили земли и семян и Галиме теперь обрабатывала восемь соток. Все знали, что это дело рук Ефима Григорьевича.

Дом Бережного стоял рядом с новым домом Хасима, и оба они по-чудно́му назывались «коттеджами». Из окна Хасим мог видеть, что делается у соседа в сенях. Огороды их были смежными, и дети Хасима играли вместе с детьми Бережного.

Однажды Абдулин после работы пришел домой, снял ботинки и умылся, потом в одних носках подошел к окну, выходящему на восток, и, как обычно, раскачиваясь и проводя ладонями по лицу, совершил молитву. После этого он по очереди приласкал всех детей и сел к столу, ожидая еды.

День уже клонился к концу, но Галиме всё еще была на огороде, окучивала картошку и не заметила, что муж уже пришел. Абдулин долго и терпеливо сидел, болтая с детьми, но в конце концов вышел на порог, чтобы напомнить о себе жене. Его могучие плечи были так широки, что заняли весь дверной пролет.

Абдулин постоял несколько минут, наблюдая, как жена секретаря партбюро Галина Осиповна, высокая, светловолосая женщина, сидя на корточках, копалась на грядах, а ее дети помогали ей. Потом Хасим перевел взгляд на Галиме, которая шла от колодца к огороду, сгибаясь под тяжестью коромысла с двумя ведрами. Когда она проходила мимо дома, Хасим мягко сказал:

— Галиме, я жду!

Женщина споткнулась, уронила коромысло и, потеряв равновесие, упала. Галина Осиповна побежала на помощь, ее мальчик и девочка неслись за ней. А Хасим, точно портрет в раме, неподвижно стоял в прямоугольнике дверей и с сочувствием смотрел, как Галиме встала и торопливо стряхивала с одежды воду, прежде чем успела добежать Галина Осиповна. Татарка конфузливо выжимала платье и была очень смущена сердечным участием русской женщины, лицо которой по очереди выражало испуг, сочувствие и явное доброжелательство:

— Вы не ушиблись? — спросила Галина Осиповна, подымая ведра и коромысло.

После ужина Хасим вышел на крыльцо, сел на табуретку возле порога, посадил к себе на колени Мирзу, закурил трубку и миролюбиво стал наблюдать окружающую жизнь. Лес хоть и потеснился, но попрежнему был близок к дому, величав и таинственен. Легкий ветерок доносил сюда горьковатый запах хвои.

Было часов восемь вечера, но солнце еще не садилось. В соседнем огороде попрежнему копалась жена секретаря. Галиме вышла из дому и усталой походкой поплелась к колодцу. Она принесла воду в огород и стала поливать помидоры. Лениво следя за ее движениями, Хасим мысленно подсчитывал, что на зиму она соберет пудов сто пятьдесят картошки, и этого хватит на всю семью. Взгляд его привлек паровоз, с визгом и свистом вырвавшийся из леса. Таща вагоны с углем, паровоз шел в сторону причала. Хасим подумал, что он сегодня хорошо поработал: на доске возле конторы написали, что его бригада впереди других.

В глубине просеки, ведущей в порт, показалась невысокая фигура мужчины, переходившего мостик. Хасим узнал Бережного и следил за ним глазами, пока тот не поравнялся с его домом.

— Добрый вечер, Абдулин. Отдыхаете? — спросил секретарь.

— Да, Ефим Григорьевич, отдыхаю, — с почтением ответил Абдулин и, торопливо вытерев руку о рубаху, протянул ее.

— Правильно, — сказал Бережной и пошел к своему дому, но, не заходя туда, прямо направился в огород.

Хасим видел, как секретарь подошел к жене, поцеловал ее в лоб и сказал:

— Подожди, Галинка, я помогу.

Бережной отдал сыну книги и газеты, которые нес подмышкой, а сам взял ведра и пошел к колодцу. Наполнив ведра водой, он вернулся в огород и стал поливать гряду с помидорами. Когда ведра опустели, Галина Осиповна схватила их, сказав:

— Ефимушка, ты устал.

— Оставь, Галина, — рассердился Бережной, отнял у нее ведра, перепрыгнул через гряду и толкнул калитку.

Хасим неподвижно сидел на табуретке и не сводил глаз с соседнего огорода, лишь изредка отвлекаясь, чтобы набить трубку самосадом.

Солнце уже опустилось за лес. Сквозь ветви деревьев пробивались багровые пятна. Небо побледнело и на нем появилось несколько едва мерцавших звезд. Ефим Григорьевич кончил возиться в огороде, отряхнул штаны, позвал Галину Осиповну, и они пошли рядом, плечом к плечу, оживленно разговаривая. Хасим видел, как они вышли из огорода, как Бережной задвинул засов калитки. Он провожал взглядом секретаря и его жену до тех пор, пока за ними не закрылась дверь их дома.

Сидя в одиночестве, Хасим вспоминал всё, что делал Бережной с того самого момента, как вернулся домой. Потом ему захотелось есть. Он глазами отыскал Галиме, белый платок, которой маячил над землей у противоположного плетня, возле одинокой березки. Хасим хотел ее позвать, но у него почему-то нехватило решимости.

Через час, когда стемнело и в окнах засветились огни, Галиме покинула огород и, шатаясь от усталости, побрела домой. У порога она нагнулась, чтобы отшвырнуть прочь пихтовую ветку, у нее вырвался вздох, и она ухватилась за косяк дверей.

— Что с тобой, Галиме? — смущенно спросил Хасим, сделав движение, чтобы встать с табуретки.

Это было так неожиданно для Галиме, что она испугалась и быстро выпрямилась.

После того как Галиме, поставив на стол кипящий самовар, позвала Хасима, прошло уже по меньшей мере полчаса. Галиме успела накормить козу, уложить в постель детей, а Хасим всё еще сидел за дверью на табурете. Галиме с тревогой подумала, что с Хасимом что-то неладное и робко позвала его.

— Иди спать, Галиме, — мягко ответил Хасим, — я не хочу чаю.

Спустя минуту Галиме услышала голоса и выглянула за дверь: Хасим всё еще сидел на табуретке, а рядом стоял Бережной.

— Чего не спите, Абдулин?

— Я не хочу, — ответил Хасим.

— Шли бы в клуб, там кино.

— Хорошо, Ефим Григорьевич. А вы куда?

— К себе, работать.

В клуб Хасим не пошел. Он долго смотрел вслед секретарю, пока его фигура не слилась с темной массой деревьев, потом зашел в дом и лег спать.

Ночью ему приснилось, будто Бережной нацепил на коромысло два ведра воды, принес их в огород Хасима и подал Галиме. Галиме намеревалась полить гряды, но Бережной остановил: «Подожди, Галиме, я сам». Потом Бережной вышел из огорода под руку с Галиме. Хасим проснулся и вскочил с постели, дико озираясь по сторонам. Рядом спала Галиме, тяжело хрипя. Лунный свет заглядывал в окна, и голубые полосы ложились на пол, освещая ведро с водой, накрытое фанерой.

На следующий день, когда Хасим пришел с работы, он снова застал Галиме на огороде и позвал ее. Приготовив ему поужинать, Галиме поправила платок и собралась выйти, чтобы продолжать прерванное занятие. Хасим перестал хлебать чай из блюдца и оглянулся:

— Никуда не ходи, — строго сказал он.

Галиме, ничего не понимая, уставилась в спину мужа. Он еще раз оглянулся и пояснил:

— В огород не ходи.

Стояли самые ответственные дни, когда нельзя было упускать ни одного часа и нужно было без устали пропалывать, окучивать и поливать.

— Что же это, Хасим? — после долгого молчания, наконец, вымолвила Галиме.

Она была испугана и поражена.

— Не ходи, сказал! — крикнул Хасим.

Его окрик был так же необычен, как само приказание.

В этот вечер Галиме так и не пошла в огород и занялась стиркой.

На третий день Хасим грузил на баржи уголь восемнадцать часов подряд и вернулся домой поздно ночью. Он не стал будить Галиме, кое-как закусил и у порога дома сел на корточки отдохнуть и покурить.

Было тихо и тепло. На белом облачке покоилась полная луна. Плетень огорода, дом Бережного, в котором все огни были погашены, отбрасывали длинные тени.

Покурив, Хасим встал, выбил трубку о косяк двери и, воровато озираясь, пошел к своему огороду. Он постоял несколько минут у калитки, потрогал засов, но не открыл его. Что-то, что было сильнее логики и уважения к Бережному, не позволяло ему открыть засов. Хасим рассердился на себя и пошел прочь в сторону леса. Он так быстро уходил, что со стороны было похоже, будто он убегает от какого-то ужасного искушения.

Вернулся из леса Хасим, когда небо совсем посветлело, в сарае закукарекали петухи, а кругом запахло свежестью. Он сел на землю возле своего дома и глубоко задумался. Он не заметил, как бледная тень подползла к нему.

— Хасим, — тихо позвал женский голос.

Он поднял голову и увидел фигуру жены.

— Почему ты не спишь, Галиме?

— Хасим, что с тобой?

Абдулин взглянул на худое лицо жены, в утреннем свете казавшееся восковым, прозрачным, как у мертвеца. Впервые за двадцать лет, прожитых вместе, у него сжалось сердце от сострадания к ней.

— Садись, Галиме.

Когда она уселась на голую землю, по-татарски поджав под себя ноги, Хасим сказал:

— Знаешь, Галиме, тебе надо помочь советской власти.

Лицо Галиме еще больше вытянулось от недоумения.

— Все женщины-домохозяйки будут выгружать вагоны, — немного погодя пояснил Хасим, — Галина Осиповна тоже.

И Хасим рассказал ей как равному, как он рассказал бы мужчине, о том, что сегодня в порту было собрание рабочих и начальник порта и Бережной говорили о том, что невозможно обойтись без помощи общественности, домохозяек, так как нехватает рабочих, и порт задерживает отправку угля заводам.

Галиме внимательно выслушала. Ее волновало множество различных чувств. Впервые Хасим обратился к ней с такой длинной речью, не касающейся ни еды, ни стирки, ни детей, ни козы. Галиме долго думала, потом долго молчала, чтобы не заговорить дрожащим голосом или не расплакаться. Окончательно успокоившись, Галиме с достоинством произнесла:

— Хасим, разве я хуже других?

За дверью, в комнате, раздался плач ребенка. Это проснулась самая маленькая дочь. Хасим нахмурился и задумался, а Галиче вошла в дом. Когда плач затих и Галиме вернулась, Хасим сказал:

— А как же дети?

Галиме с минуту подумала и ответила:

— Ничего, не умрут.

Утром Хасим пошел на причал вместе с женой. Через час после гудка Галиме уже стояла на платформе вагона и лопатой ссыпала уголь на причал. Случилось так, что ее напарницей была Галина Осиповна. Маленькая женщина интуитивно чувствовала движения большой. Галиме старалась сбрасывать не меньше угля, чем Галина Осиповна.

Опорожнив платформу, Галина Осиповна легко спрыгнула и протянула руку Галиме, которая вовсе не нуждалась в помощи, но охотно взяла ее руку и спустилась на землю. Обе женщины, с черными от угольной пыли лицами, улыбались друг другу, обнажив белые зубы…

В полночь того же дня Бережной возвращался с партийного собрания. В соседском огороде он заметил высокую фигуру мужчины. Бережной поправил очки и пристально вгляделся. Ничего не разглядев, он сел на лавочку возле своего дома и сразу почувствовал усталость и сладостную истому от того, что вытянул ноги. В это время фигура поднялась с земли и пошла к выходу. Вот скрипнула калитка, и фигура, в которой теперь уже не трудно было узнать Хасима, громыхая порожними ведрами, приблизилась к колодцу у сарая. Хасим увидел секретаря и подошел к нему.

— Добрый вечер, Ефим Григорьевич, — сказал он и, как бы в оправдание, пояснил: — Земля пить хочет.

— А где Галиме? — спросил Бережной.

— Она спит. Она сегодня шибко хорошо работала. Пять вагонов выгружала. — Хасим неловко засмеялся и хотел заглянуть в глаза секретарю, уловить их выражение, но увидел лишь стекла очков, в которых отражались луна и небо.

В смущенном смехе Хасима Бережной услышал радостное удовлетворение и затаенную гордость.

— Хорошо, Хасим.

— Чего, Ефим Григорьевич?

— Говорю, жить хорошо.

— Ааа… да, Ефим Григорьевич.

Бережной долго провожал глазами фигуру грузчика, который набрал воду и неторопливо удалился, волоча за собой длинную тень.

И подумал Бережной о том, что человеческое сердце рождено для радостного труда.

Ефим Григорьевич прислонился головой к стене и вздохнул полной грудью. Он внезапно поддался очарованию этой ночи… От сухой земли шел пряный аромат. Из леса полз душный запах хвои, доносилось пение ночных птиц, таинственные шорохи. Верхушки деревьев серебрились в лунном свете. Колодец отбрасывал стрельчатую тень. На краю просеки между чернеющими массивами леса мигали электрические огоньки портовых сооружений.

Было тихо, тепло и светло.