Нарядный пассажирский пароход шел вверх по Светлой. Палуба почти пустовала. Две девушки в пальто прохаживались по террасе. Старик в теплой шапке сидел на белой скамье, мужчина и женщина стояли у перил и смотрели на берег. Оба были в пальто и шляпах.

— Скучно теперь ехать, — сказала женщина.

— Да, осень, — подтвердил мужчина.

Только недавно рассеялся холодный туман, и палуба была еще влажной. Тучи низко нависли, и вода казалась свинцовой, однообразной, без переливов и теней. У песчаных мелей синели холодные струи. Луга поблекли и в их тусклую зелень вплетались выгоревшие полосы и скошенные лоскуты. Деревья пожелтели. Листья орешника, тронутые холодом, горели багровыми пятнами. Хвойные леса уже не казались зелеными, молодыми, а выглядели черными и хмурыми. Растянувшиеся по берегам пестрой лентой, позолоченные осенью деревья были красивы, но холодны и грустны. И грустью веяло от лысого холма. Над рекой неслись стаи жирных уток, садились на воду и снова подымались. И утки тоже казались грустной осенней приметой.

— Красивые, но грустные стали теперь берега, — заметила женщина.

— Что ж удивительного? Тридцатое сентября, — резонно ответил мужчина.

Пароход приближался к Соловьиной воложке и, убавляя ход, двигался все тише и тише. Далеко впереди, за бакенской избушкой, среди деревьев, горел красный огонек семафора. Вход в воложку был закрыт. Пароход убавил ход и еле-еле передвигался. В штурвальной рубке капитан парохода, штурман, рулевой — все в шинелях — обсуждали недавно полученную радиограмму, в которой предлагалось обсудить выдающееся событие, свершившееся на Светлой.

— Наверное они первые во всем флоте страны, — высказал предположение штурман.

— Читали последние газеты? На Неве у него уже восемь команд последователей.

Издали, из темнеющей воложки глухо доносились гудки.

— Что там? — недоумевал капитан.

Все трое прислушались. Гудки доносились громче, становились настойчивей.

— Это не тревожные, — заметил капитан.

И вот из воложки, точно из ущелья, выплыл сначала маленький пароход, а затем караван барж. Слабый дымок над буксировщиком скользил и убегал назад мимо желтой лиственницы. Комок пара вылетел вверх и тотчас снова раздался гудок, и звучал он уже громче и уверенней. Капитан пассажирского парохода приказал прибавить ход и пошел на сближение.

— Это «Днепрогэс». Вот он, тройной воз! — воскликнул штурман.

И все умолкли, наблюдая за тяжелым караваном.

— Надо их приветствовать, — сказал капитан и потянул рычаг.

Мощный гудок разнесся над палубой, взломав тишину берегов, и эхом прокатился над лесом…

Караван «Днепрогэса» всё дальше отходил от воложки и приближался к белому пароходу. Уже виднелись рубка, корма, люди на палубе буксировщика и три огромные стальные баржи, идущие на буксире за «Днепрогэсом». Когда суда поровнялись, капитан пассажирского через рупор крикнул:

— Поздравляем с победой!

Тропов, одетый, как и все, в шинель, кивнул, улыбнулся и нажал на рычаг. Раздался гудок.

Капитан пассажирского сказал штурману:

— Салютуйте им!

И другой гудок соединился с первым, и оба вместе мощно и радостно загудели над рекой.

— Что случилось? — спросил мужчина в шляпе у пробегавшего матроса. Матрос почтительно кивнув на «Днепрогэс» и торжественным тоном произнес:

— Они выполнили пятилетку! — и метнулся было, но остановился и добавил: — За три года!

Торжественные гудки с «Днепрогэса» взламывали холодную осеннюю тишину, будили леса, неслись над рекой, оповещая берега о чудесной победе команды парохода.

Мужчина и женщина в шляпах, старик в шапке и еще несколько человек, выбежавших из салонов и кают, стояли на террасе и смотрели на проплывающий мимо них, торжественно и радостно гудящий пароход. На палубе его быстро двигались люди в бушлатах и шинелях, а вслед за ним, рядом, борт о борт, шли три огромные стальные баржи с низкими покатыми палубами.

Мужчина в шляпе сказал своей спутнице:

— А вы говорите — грустно. Дай бог всем испытать такую радость, какая выпала на долю этих людей!.. Вернее, — завоевана ими!