Тропов не знал, как поступить со Жмыхиным. Его неуместный смех на мостике в тот тяжелый миг не выходил у него из памяти. Тропов понимал, что это был чисто нервный смех, вызванный страхом; но с той минуты Жмыхин стал неприятен ему. Достаточно было бы написать рапорт Боброву, и Жмыхина снимут; это, пожалуй, было бы проще всего; но Тропов хотел быть справедливым. Семь лет он проплавал со штурманом и привык к нему. Жмыхин был исполнителен и дисциплинирован по мере своих сил. Новое оказалось ему не по плечу. Вот и всё. Тропову было ясно, что Жмыхин страдает и мучается, понимая, какого мнения может быть о нем капитан. Тропов замечал, что старый штурман несколько раз пытался заговорить с ним, но каждый раз холодность Тропова удерживала его. Тропов не хотел признаваться себе, что он просто жалел старика и потому медлил… Но надо было решить вопрос до взятия второго воза. Правда, во время шторма Жмыхин, заменяя Матвеева, вел себя молодцом, точно исполнял его команду. Но это не может служить оправданием. Жмыхина нельзя оставить на должности штурмана: двойные возы ему не под силу. Из затруднения вывел Тропова сам Жмыхин. Он постучался в его каюту и, сняв фуражку, робко вошел.

— Садитесь, — сказал Тропов, почти обрадовавшись и забыв про холодность, которую усвоил себе по отношению к нему в последние дни.

— Что скажете, Семен Кузьмич? — ободряюще спросил Тропов.

Он догадывался, что Жмыхин хочет говорить о себе. За перегородкой Нина тихо напевала, убаюкивая Николашку. Жмыхин прислушался, поглядел на занавески и вполголоса заговорил:

— Александр Иванович, я тридцать лет плаваю по Светлой и знаю ее как свои пять пальцев…

«Допустим, это так», — отметил про себя Тропов, положив ладонь на книгу, которую читал до прихода Жмыхина.

— Мне уже за шестьдесят…

«А похоже, будто все восемьдесят», — соображал про себя Тропов.

— Думал, что еще смогу проплавать лет десяток штурманом, да, видно, не смогу, — продолжал Жмыхин, — для двойного воза нехватает духу. — Жмыхин улыбнулся и улыбка его была откровенной и жалкой.

«Всё же честен старик», — подумал Тропов.

— Вы большое дело затеяли. Да, очень большое. Я теперь тоже думаю, что можно водить двойные возы, только нервы нужно иметь крепкие.

«Ты хочешь сказать, не куриное сердце?» — мысленно возразил Тропов.

— А у меня вот нервы сдали…

«То есть здорово струсил», — опять-таки мысленно комментировал Тропов.

Перестав улыбаться, он взглянул в лицо штурмана.

— Вы извините меня за то… — проговорил Жмыхин, опустив голову, — тогда на мостике… Я не хотел, просто испугался.

— Это вахтенный-то начальник испугался! — заметил вслух Тропов, и слова его невольно прозвучали жестко и холодно.

Жмыхин взглянул на Тропова, опустил голову и тотчас же заговорил быстро, точно опасаясь, что его прервут и не дадут договорить.

— Назначьте меня штурвальным, я еще принесу пользу. Ведь реку я знаю хорошо и под началом другого буду хорошо работать. Ведь я тоже хочу добра отечеству, но я всю жизнь не мог командовать, мне всегда было тяжело на мостике, а теперь…

«А возможно и так, — думал Тропов, — за штурвалом, рядом со мной, он будет молодцом. Во время шторма ведь хорошо держался. Может быть, в жизни бывают и такие люди».

— Не могу без реки жить. В руках еще сила есть. Буду учить молодых.

— Ваш оклад и заработок снизятся, — перебил его Тропов.

— Много ли нам нужно с Настей. Хватит, — сказал Жмыхин.

— Хорошо, я подумаю, — ответил Тропов, решив сделать так, как просил Жмыхин, потому что это как раз соответствовало его желанию.

Когда Жмыхин закрыл за собой дверь, Нина вышла и сказала:

— Не могу смотреть на него. Противный, вместе со своей Настей.

Тропов не стал просить нового штурмана, а поговорил с Матвеевым, спросил, сколько он плавает, сколько ему лет и что бы он сказал, если бы его вдруг назначили третьим штурманом.

— Я бы сказал спасибо и постарался оправдать доверие, — ответил Матвеев, улыбаясь глазами и догадываясь, о чем идет речь, но не смея поверить, что всё это может так быстро осуществиться.

Тропов написал рапорт, в котором просил Боброва утвердить назначение Матвеева и перевод Жмыхина на низшую должность, а пока на судне издал приказ, в котором написал, что Жмыхин «согласно его личной просьбе» назначается рулевым, а Матвеев временно третьим штурманом. Покончив с этим неприятным делом, Тропов с удовольствием наблюдал, что бывший штурман не испытывал неловкости и воспринимал добровольное понижение, как нечто вполне естественное. Видимо, он искренне убедился в возможности проводки двойных возов и был рад, что всё же будет как-то участвовать в этом деле. Потом Тропов часто видел, как Жмыхин и Матвеев сидели на палубе, рассматривая лоцманскую карту, и Жмыхин давал объяснения, изредка показывая карандашом на береговые предметы.

Тропов думал уже о втором рейсе, о третьем, с карандашом подсчитывая, сколько он перевезет через месяц, говорил с Бобровым и напоминал, чтоб не забыли приготовить двойной воз.

Потом он пригласил к себе Степана Денисовича и Ильина и сказал, что пора сделать вызов другим судам.

— Я думаю, надо вызвать команду Севрюгина, — предложил Тропов. Севрюгина он назвал, зная, что Иван Селиверстович лучше других подготовлен к этому рейсу и еще потому, что хотел помочь старому капитану осуществить свою давнишнюю мечту и преодолеть существовавшее недоверие. Он не знал, что Севрюгин уже говорил с Бобровым.

А через пять дней Тропов с борта «Днепрогэса» следил за первым двойным возом Севрюгина и волновался. Он часто заходил в радиорубку и узнавал у севрюгинского радиста, где плывет сейчас «Пинега». Как-то к микрофону подошел сам Севрюгин и спросил, как окатываются баржи в Соловьиной воложке. Тропов подробно объяснил. Потом Севрюгин рассказывала что совет Тропова ему очень помог. Когда Севрюгин благополучно привел воз, Тропов послал ему радиограмму, полную сердечных поздравлений и по эфиру «крепко жал руку».