В большой комнате, со стенами, задрапированными темным сукном, сидели три человека и молча прислушивалась к раскатам грома за окном. На столах стояли телефонные аппараты и селектор, за плотной и тоже обтянутой сукном перегородкой сверкала вся аппаратура радиостанции, которая была видна в открытую дверь. Это была главная диспетчерская эксплоатационного участка. За перегородкой сидел радист в наушниках и тщетно пытался связаться с «Днепрогэсом». В диспетчерской находились Бобров, Мясников и старший диспетчер Рыжанов. Они только что вышли из радиорубки, откуда пытались связаться с «Днепрогэсом» и узнать о положении каравана. По донесениям с линии, караван должен был находиться в самом центре шторма. Все предположения и догадки были уже высказаны, и теперь ждали хоть какого-нибудь сигнала с «Днепрогэса».

Было часов девять вечера. Из-за сплошного ливня было совсем темно. То и дело вспыхивали молнии и на мгновение ярко освещали диспетчерскую, потом слышались глухие, постепенно приближающиеся, раскаты грома, и под конец стало казаться, будто где-то совсем рядом разрываются сотни снарядов. Дождь с силой ударял в окна, и стекла дрожали.

В верховьях реки не было холодного шторма, зато разразилась сильная гроза, оборвавшая провода и наделавшая много других неприятностей. Прислушиваясь к раскатам грома, Бобров качал головой, нервно ходил по комнате и говорил, в сущности ни к кому не обращаясь:

— Представляю, что там творится. Но что могло случиться с «Днепрогэсом»?

Мясников в раздумье заметил:

— Что бы ни случилось, я верю в Тропова и его команду.

— Я тоже, — подхватил Бобров, остановившись у стула Мясникова.

— Я понимаю желание Тропова испытать свой метод в шторм, — говорил Мясников, — но ведь это не типичный шторм. Такой бывает раз в пять, шесть лет. Поэтому не грех бы и отстаиваться.

Рыжанов, сухой блондин, снисходительно улыбнулся, слушая эти рассуждения, и, наконец, произнес:

— Вы не хотите понять, что в Большом плесе негде отстаиваться. Хочет или не хочет Тропов, а вынужден итти дальше.

Ослепительная молния на секунду осветила противоположный дом и пустую улицу и упала где-то за городом. Раздался оглушительный удар грома. Когда все утихло, Бобров снова зашагал из угла в угол и снова стал спрашивать всех, и никого в частности, что же произошло. Потом, разрезая пальцем воздух, остановился подле Мясникова:

— Тропов хоть и молод, но он вдумчивый судоводитель. Нечего панику наводить. Я не ошибаюсь в людях.

— А Севрюгин? — Рыжанов язвительно усмехнулся.

Лет шестнадцать назад Бобров и Рыжанов учились в академии водного транспорта, были приятелями; но теперь от дружбы осталась только внешняя близость и привычка к острой пикировке, которую, однако, Бобров умел во-время оборвать, подчеркивая, что он начальник.

— Что ж, Севрюгин прекрасный капитан. Он еще покажет себя.

— Он уже показал.

— Попробуйте соединиться с устьем, — еле сдерживал волнение, приказал Бобров. Старший диспетчер послушно нажал педаль селектора.

— Если у них авария, это большой удар для всех, — в раздумье сказал Мясников и пошел в радиорубку.

— Ну что? Попробуйте еще раз!

— Я «Рион», я «Рион»… «Днепрогэс»… совершенно бесполезно, — в изнеможении сказал радисту подставляя наушники к лицу Мясникова.

Еще через полчаса дождь переехал барабанить, и за окном посветлело. На улице появились люди, машины, и показалось голубое небо.

По селектору удалось связаться с бакенским постом в последней воложке и там сообщили, что шторм оборвал связь, с устьем и неизвестно, что происходит в Большом плесе.

В эту пору не было возможности выслать самолет. Оставалась одна надежда: связаться непосредственно с «Днепрогэсом».

— Но пароход-то, наконец, не потонул же, — кричал Бобров.

Еще через час радист, устало и безнадежно вызывавший «Днепрогэс», вдруг просиял, встрепенулся, поднял руку, чтобы все замолчали за его спиной, и, напрягаясь, стал говорить:

— Да, я «Рион», я «Рион», слушаю вас, «Днепрогэс», даю счет для настройки. Один, два, три, четыре, пять… пять, четыре, три… «Днепрогэс», дайте счет для настройки, вызовите капитана.

За спиной радиста Бобров, Мясников и Рыжанов притаили дыхание. Радист, наконец, включил приемник и все ясна услышали голос Салаурова.

— Капитан спит. Оставил донесение для товарищей Боброва и Мясникова.

Бобров вырвал микрофон из рук радиста и крикнул:

— Читай.

«На тридцать восьмом километре ниже Петровского переката нас настиг шторм силой до девяти баллов. Караван безостановочно продолжал путь. У Бархатного мыса на ходу сдваивали основной буксир и усилили учалку «Лабы» и «Колы». У деревни Андреевки из-за сильного свального ветра и волны при повороте отказал руль. «Вожжевые» помогли немедленно выправить курс. Шли горной стороной, несколько защищавшей караван от свального ветра. В двадцать два ноль-ноль ветер резко упал. Вышли на стрежень. Несчастных случаев не было. Шторм оборвал антенну, на «Лабе» водой смыло бухту всего 15 метров, других повреждений на судах каравана нет. Идем с опережением графика на сорок пять минут. Считаю долгом специальным рапортом доложить о доблестной, самоотверженной работе команды парохода и барж. Капитан «Днепрогэса» Тропов».

Вернувшись в свой кабинет, расположенный рядом с диспетчерской, Бобров устало опустился в кресло и, откинув голову на спинку, улыбнулся с чувством большого удовлетворения. Он думал о том, какие захватывающие перспективы открывает для Светлой уже осуществленный новый метод судовождения капитана Тропова.