День давно погас. На реку спустилась ночь. На фоне светлого неба вдали, на берегу, темнел лес. В воде отражались один красный и два белых огонька, зажженных на мачте; огоньки означали: идет нефтекараван. Над густым кустарником замигал зеленый огонек семафора. Путь в Соловьиную воложку был свободен. Воложка называлась Соловьиной потому, что по ночам здесь пели соловьи. Летом москвичи, уральцы, ленинградцы, совершавшие экскурсии по Светлой, гуляли по открытой палубе пассажирских пароходов и охотно расточали похвалы красотам природы в этих местах.

Воложка, действительно, очень хороша. Днем здесь царит величественное спокойствие. Узкая лента реки проходит между высокими крутыми берегами. Один берег сплошь покрыт вековыми дубами; на другом дуб растет вперемежку с тополями. Во время цветения пахнет тополем; белый пух покрывает реку, берег, и создается впечатление, будто летом идет снег. Ночью эти места кажутся особенно таинственными. Тень лесов с обеих сторон падает на реку и гасит ее ночной блеск. Покрытые могучими деревьями, берега представляются непомерно высокими, словно утесы, и где-то на дне между двумя утесами проходит пароход, сверкая огоньками. Ночью здесь всегда прохладно.

Тропов в шутку называл эту воложку «ущельем Аламасов». Здесь каравану Тропова тоже предстояли большие испытания. Но Тропов уже провел караван через Вандовскую воложку, Каменный яр, Ивановские яры и был уверен, что проведет и через Соловьиную. Однако перед каждым новым испытанием он весь как-то подтягивался.

— Ну, товарищи, входим в «ущелье Аламасов», держитесь!

В рубке, кроме него и Матвеева, заканчивающего вторую и последнюю в эти сутки четырехчасовую вахту, находился еще первый штурман. Его вахта давно кончилась, но он не уходил.

Капитан потянул рычаг. Гудок встревожил берега и спугнул стайку птиц, вспорхнувшую из кустов и полетевшую вдаль от берега.

Кожуховые огни скупо светили; только от рубки падал яркий луч на нос и освещал лебедку. За кормой чуть заметен был буксир, а еще дальше смутно обрисовывались силуэты огромных барж, на которых мерцали слабые огоньки в рубке и в окнах кают шкиперов. Караван вошел в «ущелье», и на палубе сразу почувствовалась прохлада. С обеих сторон поднимались темные стены поросших лесом берегов и только посредине поблескивала узкая полоска реки, отражая такую же узкую полоску неба. Справа и слева, совсем близко от бортов парохода, мерцали красные и белые огоньки бакенов и отражение их — точно нарисованные красные и белые линии — неподвижно лежало на темной воде.

Было тихо. Только постукивали плицы колес, да соловьи, видимо, привыкшие к этому шуму, перекликались в чаще леса. Зальется соловей где-то наверху и умолкнет, и слышно шлепанье плиц; потом в другом конце ответит другой соловей, потом третий… и так несмолкаемо несутся соловьиные трели над уснувшей рекой…

На повороте у яра «Соловьиное гнездо» снова отказал руль, и по железной палубе снова побежали матросы, а на носу загремела лебедка и то и дело слышался повелительный голос Тропова.

Через два часа караван вышел из Соловьиной воложки и поплыл по широкому плесу. Над головой открылось бескрайнее светлое небо, усеянное звездами, а далеко за рекой розовое облачко предвещало скорую зарю.

Навстречу каравану шел пассажирский пароход, сверкая яркими огнями. На террасах стояли пассажиры, приготовившиеся любоваться чудесной воложкой и наслаждаться соловьиными трелями.

К вечеру следующего дня Тропов с покрасневшими от усталости и трех бессонных ночей глазами и с красными пятнами на скулах отпустил последнюю подвахту и сказал Ефремову:

— Всё. Можно сказать, что двойной караван провели благополучно.

Впереди расстилалась широкая и прямая река. До устья оставалось не больше шести часов хода. Над водой носились стаи чаек. В этих местах и у самого устья реки их всегда было много. Они галдели и наполняли воздух своим криком. Над самым бортом пролетела чайка, вспарила и расправив крылья, низко опустилась над водой; тень птицы тоже скользнула по воде.

Тропов открыл вахтенный журнал и записал: «В 18.35 вышли на Большое плесо. Позади остались шесть воложек. Ивановские яры, Петровские перекаты… Кладка рулей на баржах по новым расчетам и дополнительный правеж оправдали себя. Восемь раз отказывал руль и с помощью «вожжевых» быстро восстанавливали управление буксировщиком. «Днепрогэс» идет с опережением графика на сорок пять минут…» Тропов подумал минуту, поглядел на широкую реку и еще записал: «Стаи чаек улетают; видимо — к шторму».

Еще через четверть часа с севера потянуло холодным ветерком; потом ветер упал. Когда Тропов, передав вахту Ефремову, спускался в каюту отдохнуть, уверенный, что ничто уже не угрожает каравану, налетел новый порыв ветра, зарябил реку и оборвался. Тропов решил не придавать этому значения, считая, что удастся добраться до устья спокойно и сдать баржи на пристани.

Незнакомая, еще никогда не испытанная им радость охватила его, наполнила все его существо. Он понял, как-то реально осознал, что победил своевольную реку, подчинил ее себе. Больше того: создал что-то новое и это новое, очень важное, уже существует, уже является действительностью сегодняшнего дня.

Пройдены все опасные воложки и перекаты; всё грозное, тяжелое осталось позади. Огромный караван, небывалый по своим размерам в этих местах, прошел благополучно и на хорошей скорости.

Тропов спустился с мостика и вошел в каюту. Веки его вспухли и покраснели, а на душе было легкое, смутное и приятное волнение, чувство небывалой радости.

По полу ползал Николашка, крепко зажав в руке побрякушку. Нины и девочек не было. Тропов взял ребенка на руки, поцеловал его в пухлые щечки, поднял над головой и посадил себе на плечо. Николашке, видимо, это очень нравилось; он заливался звонким смехом и победоносно гремел побрякушкой. У Тропова блеснула озорная мысль. Он поставил сына на пол. Несколько секунд мальчик стоял, потом шлепнулся на зад и поднял улыбающуюся физиономию на отца. Тропов сказал:

— Молодчина, парень. А ну, давай еще.

Тропов стал водить его за руки, потом отнял руки:

— А ну, а ну, сам, сам.

Ребенок сделал робкий шажок. Тропов с восторгом подумал, что его сын сделал первый шаг, и что это, несомненно, величайший момент в жизни человека, а если бы на Николашку был заведен вахтенный журнал, то он бы записал: «В 18.50 на Большом плесе Николашка сделал первый шаг…». А Николашка упал и заревел.

— Ты бы взял полотенце, с полотенцем води, — сказала Нина с порога. Она уже несколько минут стояла у дверей и наблюдала за мужем.

Тропов взглянул на нее и понял, что она его простила, и что она не сойдет на призатонской пристани.

— Видала, как Николашка ходит?

Ему было радостно и так светло на душе, что хотелось двигаться, что-то делать, говорить.

— Нина, давай пообедаем.

Обед был готов. Нина извлекла из шкафчика ту самую бутылку «Карданахи», которая осталась нетронутой со дня покупки машины. Тропов посмотрел в окно и увидел ровное, прямое плесо, по которому легко было итти каравану; в таком плесе не побоится вести караван даже Жмыхин! Но воспоминание о нем слегка омрачило Тропова.

Нина уже подала суп, позвала мужа, и звук ее голоса оттеснил всякую неприятную мысль. Тропов налил бокал жене, потом себе.

— Ну, за что же выпьем?

— За двойные возы, — улыбаясь, сказала Нина.

Тропов с любовью и благодарностью посмотрел на нее, чокнулся, сказал «спасибо» и выпил. Потом налил еще.

— А теперь за мою жену.

— Будет! Разошелся! — с напускным недовольством проговорила Нина и, принимая свой обычный тон, добавила:

— Кушай и ложись. Лица на тебе нет. Теперь можешь отдыхать спокойно. Все воложки и яры уже позади.

— А я бы согласен еще столько же!

— Ладно, ладно, расхвастался, — сказала Нина, и оба рассмеялись.

После обеда Тропов на самом деле почувствовал ужасную сонливость и прилег. Но в эту минуту в открытые окна подул ветер и затрепыхались занавески, со стола полетели бумаги, по палубе что-то с грохотом прокатилось. На берегу зашумели деревья, кусты пригнулись к земле, а по воде прошла сильная рябь. Надевая китель, Тропов сказал:

— Нет, не придется спать.

Он открыл дверь и вышел на палубу. Крепкий штормовой ветер едва не сбил его с ног, разогнав усталость и сон.

— Кха, — радостно крякнул Тропов и засмеялся счастливо. Ветер умчал его смех в сторону берега. Тропов действительно обрадовался шторму. Теперь он может проверить свой метод судовождения еще при новом испытании — во время шторма.

Он был уверен, что проведет караван и через это препятствие. Наклонив голову, сопротивляясь ветру, он поднялся на мостик.