Плавания русских и норвежцев на северо-восток. Родион Иванов, 1690 год // Великая северная экспедиция 1734–1737 годов // Мнимые ископаемые богатства Новой Земли // Юшков, 1775 год // Савва Лошкин, 1760 год // Розмыслов, 1768 год // Лазарев, 1819 год // Литке, 1821–1824 годы // Иванов, 1822–1828 годы // Пахтусов, 1832–1835 годы // Бэр, 1837 год // Циволка и Моисеев, 1838–1839 годы // Крузенштерн, 1860–1861 годы // История промыслов в Ледовитых морях // Карлсен, 1868 год // Эдуард Иоганнесен, 1869–1870 годы // Ульве, Мак и Квале, 1870-е годы // Мак, 1871 год // Находка остатков зимовки Баренца // Зимовка Тобисена в 1872–1873 годах // Шведские экспедиции 1875–1876 годов // Виггинс, 1876 год // Позднейшие путешествия на Енисей

Из приведенного мною выше описания следует, что еще задолго до англичан и голландцев население северного побережья России занималось полярным мореплаванием в широких масштабах. Часто предпринимались торговые путешествия из Белого моря и Печоры в Обь и Енисей, иной раз исключительно морем вокруг Ямала, но чаще комбинированным путем, причем пользовались волоком через названный полуостров. В последнем случае поступали следующим образом: сначала шли на парусах через Югорский Шар и южную часть Карского моря до устья одной из рек на Ямале—Мутной; после этого шли на веслах или тянулись бечевой вверх по реке и через два озера до небольшого горного хребта шириной в 350 метров, образующего на Ямале водораздел между реками, текущими на запад и на восток; через эту возвышенность тащили суда и товары волоком до другого озера, Зеленого, откуда снова пользовались водным транспортом по реке Зеленой до Обской губы.[262]

Эти и другие подобные сведения были с большим трудом и не без опасности собраны агентами Московской компании, но среди сохранившихся таким образом сообщений ни разу не встречается описания какого-нибудь путешествия, на основании которого можно было бы наравне с Виллоуби, Борро, Питом и Баренцом включить и русское имя в старейший период истории морских путешествий на северо-восток.[263]

Даже русские источники, по-видимому, не дают в этом отношении сведений, если судить по обстоятельному историческому вступлению к путешествию Литке. В XVI и XVII столетиях на берегах Белого моря жило много отважных мореплавателей, но среди русских не было Гаклюйта,[264] и поэтому имена этих моряков и предания об их путешествиях давно уже забыты, за исключением относившихся к сравнительно позднему времени.

Во втором издании большого труда Витсена (стр. 913) встречается рассказ про неудачное путешествие русского зверопромышленника в Карское море, предпринятое в 1690 году, т. е. в такое время, когда морские путешествия между Белым морем и Обью—Енисеем уже начинали прекращаться. Рассказ записан Витсеном по устному сообщению одного из потерпевших кораблекрушение, Родиона Иванова, который много лет служил штурманом на русском судне, ходившем на промысел тюленей к Новой Земле и острову Вайгач.

11/1 сентября 1690 года два русских судна потерпели крушение у острова Serapoa Koska,[265] расположенного в южной части Карского моря; на одном из этих судов находился Родион Иванов. Около этого острова льдины громоздились зимой в огромные груды, разваливавшиеся затем с таким шумом, «что можно было подумать, что настало светопреставление», а при высокой воде и сильном ветре весь остров за исключением нескольких холмов заливался водой. На одном из этих холмов построили зимовье. Строительным материалом служила глина, связывавшаяся кровью и шерстью тюленей и моржей. Из этой смеси, дававшей при затвердении плотную массу, и из досок, взятых с судна, сделали стены избы. Лачуга представляла надежную защиту как от холода и непогоды, так и от медведей. В хижине даже сложили печку, которую топили плавником. Для освещения служила ворвань пойманных животных. Из пятнадцати человек, зимовавших здесь, одиннадцать умерли от цинги. Развитию болезни способствовал прежде всего недостаток движения. В течение пяти недель длинной зимней ночи большинство зимовщиков почти не выходили из хижины. Здоровее всех были те, кто больше двигался, как, например, штурман, самый молодой из команды, на обязанности которого поэтому лежало собирание дров по острову. Причиной смертельного исхода болезни было также и полное отсутствие съестных припасов, привезенных с родины. Первые восемь дней питались извлеченными со дна моря водорослями, которые смешивались с небольшим количеством муки. Потом стали питаться мясом тюленей и моржей, а также белых медведей и песцов. Но медвежье и моржовое мясо считалось поганым,[266] почему его и употребляли в пищу только в крайнем случае, а мясо песца было очень неприятно на вкус. Временами ощущался такой недостаток пищи, что вынуждены были есть кожу шуб и сапог. Число пойманных тюленей и моржей было так велико, что «сложенные вместе убитые звери образовали бы кучу в 160 метров длины, такой же ширины и около 2 метров высоты».[267] Кроме того, близ острова нашли застрявшего на мели кита.

Одежда путешественника

Весной с материка пришли ненцы и силой отняли у русских часть их промысла. Из боязни ненцев зверобои не решались перебраться по льду на материк и оставались на пустынном острове, пока по счастливой случайности их не доставили обратно на сушу несколько выехавших на промысел и попавших на остров земляков. В связи с описанием этого путешествия Витсен упоминает, что за год до этого русское зверобойное судно село на мель к востоку от Оби.

К концу XVI столетия русские зверобойные плавания на Новую Землю стали, вероятно, значительно реже. Торговые же путешествия, по-видимому, прекратились уже давно. После покорения Сибири ненадежному морскому сообщению по Карскому морю стали предпочитать, вероятно, сухопутную дорогу через Уральский хребет, к которому прежде относились с таким недоверием. По-видимому, само правительство, посылая на лето стражу на Матвеев остров и на Югорский Шар, способствовало прекращению мореходства.[268] Стража эта обязана была собирать с купцов и промышленников в пользу казны пошлины, но надо сказать правду, что лихоимство, сопровождавшее взимание налога, отталкивало предприимчивых людей, лишенных прежней свободы, от промысла на Оби, и без того полного опасностей и невзгод.[269]

Последнее обстоятельство, по-видимому, и было причиной того, что за период между путешествием Родиона Иванова и Великой северной экспедицией не имеется сведений ни об одном морском путешествии в ту часть Ледовитого океана. Во время этой последней экспедиции среди других частей громадного побережья русского государства была исследована и южная часть морского пути, о котором здесь идет речь, – в 1734–1735 годах Муравьевым и Павловым и в 1736–1737 годах Малыгиным, Скуратовым и Сухотиным. Но так как целью экспедиции было изучение Сибири, то мое сообщение о результатах плавания по Карскому морю будет дано в связи с отчетами об исследовании северных берегов Азии. Тут я только упомяну, что мореплавателям удалось после невероятных усилий проникнуть из Белого моря в Обь и что карты побережья между этой рекой и Печорой, которыми пользуются теперь, отчасти основаны на работах Великой северной экспедиции. Плохая слава Карского моря усилилась вследствие рассказов о затруднениях, пережитых этой экспедицией. Но затруднения эти не в малой степени были вызваны плохим устройством судов, множеством ошибок, сделанных в их снаряжении, неудачным выбором времени года для плавания и т. д.

Русская ладья XVI века

Как о всех отдаленных, неизвестных странах, так и о Новой Земле издавна сложилось предание о благородных металлах, скрытых в ее недрах. Слухи эти никогда не подтверждались и, вероятно, основывались только на следах руд и на красивой сверкающей поверхности серного колчедана. Но легенды эти вызвали множество путешествий на Новую Землю, из которых самое древнее, насколько известно, путешествие в 1757 поду штурмана Юшкова. В бытность штурманом зверобойного судна Юшков заметил сверкавшие серебром и золотом камни, и ему удалось убедить одного торговца салом в Архангельске, что в недрах Новой Земли заключены большие сокровища. Чтобы завладеть ими, купец снарядил корабль, причем пообещал Юшкову наградить его за открытие 250 рублями. Предприятие это не привело, конечно, ни к каким результатам, а сам Юшков умер на пути к Новой Земле (Lutke, стр. 70).

В 1760 г.,[270] три года спустя, одному кормщику зверобойного судна Савве Лошкину, родом из Олонца, пришла несомненно правильная мысль, что восточное побережье Новой Земли, никогда не посещавшееся зверобоями, должно было быть богаче охотничьей добычей, чем другие части острова. Эта мысль, а возможно, что и честолюбивое стремление к необычайным подвигам, манили Лошкина, и он отправился на зверобойный промысел к восточному берегу Новой Земли. Про это путешествие известно только, что Лошкину действительно удалось обойти вокруг всего острова, употребив на это две зимы и три лета. Путешествие это доказало, что Новая Земля, несомненно, остров, в чем еще в середине XVIII столетия сомневались многие географы.[271]

Слухи о рудных богатствах Новой Земли не заглохли и после неудачного путешествия Юшкова. В 1768 году на поиски этих сокровищ снова были посланы лейтенант Розмыслов,[272] младший штурман Губин, ледовый лоцман Чиракин и 11 матросов, причем Розмыслову было также поручено нанести на карту неизвестные части острова. Судно, снаряженное для этой полярной экспедиции, было плохое. Вскоре после начала плавания в нем обнаружилась в различных местах течь, с которой всячески приходилось бороться. Про способность корабля ходить под парусами сам Розмыслов говорит, что «пока дул ветер с кормы, большой парус был нам очень полезен, но как только ветер менял направление и становился противным, нам приходилось ставить другой, меньший парус и нас отгоняло назад». Сам Розмыслов был, по-видимому, вполне на своем месте. Не встречая затруднений от льдов, но испытывая таковые вследствие негодности судна, Розмыслов все же дошел до Маточкина Шара, который тщательно заснял и промерил. 10 сентября/30 августа с высокой горы у восточного входа в пролив Розмыслов увидел Карское море совершенно свободным от льдов. Путь к Енисею представлялся, таким образом, открытым, но судно было непригодно для такого дальнего плавания. Поэтому Розмыслов решил перезимовать в бухте Тюленьей, вблизи восточного входа в Маточкин Шар. Он перенес сюда избу, выстроенную каким-то зверопромышленником на берегу пролива. Другая изба была построена из леса, привезенного на судне с родины. Эта вторая изба была расположена к востоку от первой, на мысу, выступавшем в пролив.[273] Я посетил этот мыс в 1876 году. Стены избы стояли, но плоская крыша, на которую для тяжести были навалены камни и земля, провалилась, как это часто бывает с заброшенными деревянными постройками в полярных странах. Маленький домик состоял первоначально из сеней и комнаты с необычайно большой печью и нарами, прикрепленными к стенам.

1 октября/20 сентября в проливе стал лед, а несколько дней спустя Карское море также покрылось льдом на таком расстоянии, какое мог охватить глаз. В течение зимы господствовали такие сильные северо-восточные, западные и северо-западные ветры с метелями, что от жилища едва можно было отойти на двадцать метров. Одного матроса такая снежная буря настигла во время оленьей охоты по соседству с хижиной. Когда он после двухдневного отсутствия не вернулся, было решено внести его в журнал «как погибшего без похорон».

28/17 апреля 1769 года поднялась буря, дувшая с юго-запада и сопровождавшаяся туманом, дождем и градом величиною в половину ружейной пули. 2 июня/22 мая бушевал страшный ветер с северо-запада, несший с собой с высоких гор «горький воздух наподобие дыма». Это был, несомненно, фен.[274] Мучительное, тягостно влияющее на расположение духа действие этого ветра известно жителям Швейцарии и северо-западной Гренландии.

В Гренландии ветер со страшной силой несется с ледниковой пустыни, расположенной внутри страны. Но вместо того чтобы нести с собой холод, фен неожиданно поднимает температуру выше 0°, снег, тая и испаряясь, исчезает как по волшебству, и люди и животные страдают от неожиданной перемены погоды. Подобные ветры, между прочим, возникают в полярных странах повсюду по соседству с высокими горами, и, по-видимому, по этой причине в Гренландии считают пребывание зимой в котловине, окруженной горами, в высшей степени нездоровым, вызывающим среди жителей заболевание цингой.

Вместо того чтобы регулярно делать какой-нибудь моцион на свежем воздухе, команда Розмыслова зимой проводила целые дни, даже недели подряд в маленькой, старательно закупоренной хижине. Поэтому легко объясняется, что люди не избегли цинги, поразившей большинство из них. Семеро моряков умерло, среди них и Чиракин. Можно только удивляться, что не все погибли при таком образе жизни, который вели в продолжение всей долгой полярной ночи. Спасали, вероятно, главным образом квас, ежедневно выпекавшийся хлеб и, быть может, даже курность изб.

29/18 июля в Маточкином Шаре тронулся лед, к 13/2 августа пролив был совершенно свободен от льдов. Тогда было решено попытаться продолжать плавание по Карскому морю, и для этой цели начали приводить в порядок судно, уже с самого начала ветхое, теперь же еще и пострадавшее от морозов. Места, давшие течь, старались по возможности законопатить смесью из глины и перепревших водорослей. «Плавучие гробы» часто употреблялись в полярном мореплавании и иногда с большим успехом, чем самые гордые корабли, спущенные с военных верфей. На этот же раз Розмыслову для избежания верной гибели пришлось, пройдя несколько миль к востоку от Маточкина Шара, вернуться к своему прежнему зимовью. Тут он, к счастью, встретил русского промышленника, вместе с которым и вернулся в Архангельск. Никаких благородных металлов найдено не было, так же как и «жемчужных раковин», но зато Чиракин доверил Розмыслову, что он в известном месте на южном берегу нашел скалу такой необыкновенной красоты, что в ясные дни она сверкала самым прекрасным ярким огнем. После смерти Чиракина Розмыслов принялся за поиски скалы, но напрасно. Тогда Розмыслов стал горько упрекать своего умершего товарища. Но это обвинение я могу с Чиракина снять. Во время путешествия в 1875 году я нашел в кварцевых жилах, кое-где прорезающих здесь шиферные пласты, кристаллы горного хрусталя. Драгоценные камни Чиракина были, без сомнения, не что иное, как друза блестящих кристаллов этого минерала, не имеющего особой цены.

Федор Петрович Литке – русский мореплаватель, географ, исследователь Арктики

Лет пятьдесят спустя после путешествия Розмыслова (в 1807 году) для исследования мнимых минеральных богатств острова был отправлен инженер Лудлов. Он вернулся, не найдя никаких драгоценных руд, но первыми геологическими сведениями о стране мы обязаны ему, а спутнику его Поспелову – старательно исполненными картами западного побережья Новой Земли.

Следующая экспедиция на Новую Землю была отправлена в 1819 году под командой лейтенанта Лазарева. Снаряжали эту экспедицию на военной верфи в Архангельске, и по сравнению с предыдущими она была снабжена гораздо большими средствами. Но Лазарев, очевидно, не был в состоянии выполнить возложенное на него поручение – руководить полярным исследовательским путешествием. Среди лета несколько человек из его команды заболели цингой. Вскоре после выхода из Архангельска в такое время года, когда почти на каждой большой плавучей льдине имеются скопления пресной воды и повсюду на берегу бурные снеговые ручьи изливаются в море, Лазарев жалуется на трудность добывать пресную воду и т. д. Все путешествие оказалось поэтому совершенно безрезультатным.

Гораздо большее значение имели морские путешествия на Новую Землю капитан-лейтенанта Литке в 1821, 1822, 1823 и 1824 годах. Литке руководил экспедицией с глубоким знанием и продуманностью. Описания этих путешествий являются еще и теперь богатейшим источником для ознакомления с этой частью Северного Ледовитого океана. Но так как Литке не проник дальше его предшественников, то описание его плаваний не входит в план исторической части моего труда.

Из русских арктических путешествий я приведу еще следующие.

Путешествия штурмана Иванова с 1822 по 1828 год, во время которых, объезжая берег на ненецких санях, он нанес на карту побережье между рекой Карой и Печорой.

Путешествия Пахтусова с 1832 по 1835 год.[275] Купец В. Брандт и архангельский лесничий Клоков в 1832 году снарядили и отправили из этого города большую экспедицию. Целью ее было восстановление морского сообщения с Енисеем, нанесение на карту восточного побережья Новой Земли и зверобойный промысел. Снаряжено было три судна: карбас[276] с командой в 10 человек, включая начальника экспедиции, лейтенанта корпуса штурманов Пахтусова, который, участвуя в путешествиях Иванова, хорошо познакомился с берегами Ледовитого океана и его населением; шхуна «Енисей» под командой лейтенанта Кротова с экипажем из 9 человек и зверобойная ладья, которую вел штурман-промышленник Гвоздарев. Пахтусов должен был нанести на карту восточное побережье Новой Земли, Кротов – пройти через Маточкин Шар и Карское море к устью Енисея, Гвоздарев – заняться зверобойным промыслом для покрытия части расходов экспедиции.

Пахтусову не удалось проникнуть в Карское море, и он перезимовал в первый раз на южном побережье Новой Земли под 70° 36’ сев. шир. и 59° 32’ вост. долг. от Гринвича, в старой лачуге, построенной, судя по надписи на находившемся рядом с ней кресте, в 1759 году. Сгнившую лачугу отремонтировали с помощью плавника, которого в этих местах было очень много. Построили особую баню, соединенную с избой ходом, сооруженным из пустых бочек, покрытых парусиной. Одиннадцать дней было потрачено на то, чтобы привести старую избу в такой вид, чтобы в ней можно было поселиться. Изба оказалась такой теплой, что можно было сидеть в одних рубашках и не мерзнуть. Предусмотрительный и, несомненно, подходивший для руководства таким предприятием командир не давал команде опускаться в бездеятельности, грязи и лени, но заставлял людей регулярно работать, мыться и менять белье два раза в неделю. Каждые два часа производились метеорологические наблюдения. Люди всю зиму были здоровы, но весной (в марте) началась, несмотря на принятые меры предосторожности, цинга, от которой в мае умерли два матроса. Лед вскрывался много раз в течение зимы, и Карское море освобождалось у берегов на большое расстояние. В конце сентября видели стадо оленей в 500 голов, множество песцов было поймано капканом, и убили двух белых медведей. Гуси показались в первый раз весной 27/16 мая.

Следующим летом Пахтусов прошел на веслах вдоль восточного побережья острова до 71° 38’ сев. шир. На левом берегу реки, названной рекой Саввиной, он нашел очень хорошую гавань. Развалины избы, рядом с которой стоял крест с надписью «Савва Ф-анов 9 июня 1742 года», Пахтусов счел за остатки зимовья Саввы Лошкина. После возвращения из этого плавания, сделанного на веслах, Пахтусов перебрался на судно и с 23/11 июля по 25/13 августа плыл, не встречая препятствий от льдов, вдоль восточного побережья на север к Маточкину Шару. Во время этого плавания прошли мимо другой очень хорошей гавани под 72° 26’ сев. шир. в заливе, названном в честь Литке. Затем Пахтусов вернулся через Маточкин пролив на Печору. Вдоль восточного побережья северного острова Новой Земли море также было свободно от льдов, но продовольственные запасы, взятые из Архангельска на 14 месяцев, теперь так истощились, что отважный полярный мореплаватель не мог воспользоваться случаем обойти вокруг всей Новой Земли.

Из двух остальных судов, вышедших из Архангельска одновременно с Пахтусовым, ладья вернулась с богатой добычей, «Енисей» же пропал без вести. Вполне понятное беспокойство за судьбу этого судна и желание продолжить исследования восточного побережья Новой Земли к северу вызвали снаряжение второй экспедиции Пахтусова.

Для этой экспедиции правительство снарядило два судна,[277] одну шхуну и один карбас, которые были названы в честь двух участников плавания на «Енисее» – Кротова и Казакова. Первое судно находилось под командой Пахтусова, второе – под командой штурманского офицера Циволка. На этот раз перезимовали (в 1834/35 году) на южном берегу Маточкина Шара, у устья реки Чиракиной, в построенном для этой цели доме. Строительным материалом послужили, кроме привезенного строевого леса, остатки трех старых найденных поблизости изб и обломки судна Розмыслова, выкинутые на берег. Дом был дворцом по сравнению с избушкой, в которой Пахтусов зимовал в первый раз. В избе было два жилых помещения: одно 6 × 5 метров, предоставленное команде (14 человек), другое в 3,5 × 3 метра, предоставленное командному составу и фельдшеру; при избе была еще по обыкновению баня. Маточкин Шар замерз только 28/16 ноября. Термометр никогда не падал ниже точки замерзания ртути, и зимний холод переносился легко, так как экипаж был снабжен ненецкой одеждой. Но метели были так сильны, что иной раз по неделе нельзя было выйти из дому, который настолько заносило снегом, что несколько раз вместо двери приходилось выбираться через дымовой проход на крыше. Дом не был снабжен настоящей трубой, а был устроен, как курная изба. Медведей, во множестве подходивших к дому, в продолжении зимы было убито одиннадцать, из которых один на крыше дома и один в сенях. В течение зимы команду постоянно занимали то ловлей песцов, то другими работами. Состояние здоровья было также вполне удовлетворительно для сурового зимнего времени. Из команды умерли только двое. Весной, во время поездок на санях, нанесли на карту Маточкин Шар и часть восточного побережья северного острова, летом же тщетно пытались обогнуть на судне северный остров. 24/12 июня была гроза с ливнем. 15/3 сентября отправились в обратное плавание в Архангельск. К сожалению, Пахтусов заболел вскоре после возвращения нервной горячкой и умер 19/7 ноября 1835 года. Это была большая потеря, так как преданностью делу, которому он себя посвятил, рассудительностью, отвагой и неутомимостью Пахтусов выделялся среди полярных мореплавателей всех стран. Помимо этого, в то время мало арктических экспедиций привозили такие ценные астрономические и геодезические материалы, метеорологические наблюдения, данные о приливах и отливах, и т. д., как экспедиция Пахтусова.[278]

В 1837 г. знаменитый естествоиспытатель К. Е. фон-Бэр предпринял путешествие на Новую Землю. Его сопровождали поручик Циволка, геолог Леман, художник Редер и препаратор Филиппов.[279] Посетили Маточкин Шар, прошли на лодке до восточного входа в пролив и нашли Карское море свободным от льдов; высаживались в Безымянной губе, в губе Нехватовой и на острове в проливе Костин Шар. Экспедиция эта не доходила далее предшествовавших ей, но она имеет значение, как первое произведенное настоящим ученым естественно-историческое исследование окружающей Новую Землю части Ледовитого океана. При всем том уважении, которое следует питать к большому имени Бэра как ученого, все же нельзя отрицать, что его статьями о природе острова, основанными на слишком беглых наблюдениях, внесено было в арктическую литературу много ложных представлений о восточной части Ледовитого океана.

Чтобы закончить составление карты Новой Земли, русское правительство отправило в 1838 году новую экспедицию под начальством поручиков Циволки и Моисеева. Зиму 1838–1839 года провели в Мелкой губе на западном побережье Новой Земли под 73° 57’ сев. шир. Но на этот раз недоставало знаний и опытности Пахтусова, и зимовка в Мелкой губе оказалась несчастливой. Из двадцати участников экспедиции большинство заболело в течение зимы цингой; девять умерло, в том числе сам Циволка. Весной пришлось прекратить поездки с целью нанесения на карту окрестных берегов, так как экспедиция не имела с собой очков для защиты от ослепительного солнечного света, отражаемого снегом. Пахтусов же такого упущения не сделал, причем он для защиты от слепящего сверкания снега обычно еще закрашивал сажей нижние ресницы и веки. Все же экспедицией были нанесены на карту берега западного побережья Новой Земли на значительном протяжении и были собраны ценные данные для изучения температурных условий острова. Климат оказался менее суровым, чем ожидали. Зимой температура никогда не опускалась ниже –33°, в июле месяце заморозки были только в течение трех ночей, тогда как днем раза два в тени наблюдалось +18°; в августе температура продержалась ниже 0° всего три часа. Все это зависит, конечно, от близости теплых морских течений и от того, что море в недалеком расстоянии от берега не замерзает круглый год.

На этой неудачной и, как кажется, менее подготовленной экспедиции русские экспедиции для исследования Новой Земли прекращаются на долгое время. До наступления периода норвежского зверобойного промысла в истории северо-восточных экспедиций можно упомянуть еще два русских полярных путешествия.

Первое из них было вызвано желанием русского капитана флота Павла Крузенштерна предпринять на принадлежавшей ему и находившейся в то время в Печоре шхуне «Ермак» путешествие по Ледовитому океану для нанесения на карту берега материка к востоку от устья Печоры. Он намеревался сам взять на себя командование, а сына своего, лейтенанта русского флота Павла Крузенштерна-младшего, выбрал помощником. Последнего он отправил на Печору для подготовки «Ермака» к плаванию, что тот и выполнил с удивительной рассудительностью и знанием дела, насколько это было возможно в местности, где в те времена отсутствовало почти все необходимое для снаряжения судна. Сам Крузенштерн-старший не мог вовремя прибыть к месту отправки экспедиции и командование судном поэтому предоставил сыну.

Крузенштерн-младший покинул устье Печоры 10 сентября/29 августа 1860 года. Три дня спустя он достиг Карских Ворот; пролив этот оказался совершенно свободным от льдов, как и расположенное к востоку море. Однако позднее время года, плохое снаряжение «Ермака» и, по-видимому, данная Крузенштерну инструкция заставили его вернуться, после того как он прошел только недалеко в Карское море. 19/7 сентября «Ермак» вернулся в Печору, не достигнув своей цели. Попытка проникнуть на восток от устья этой реки была повторена в 1862 году по инициативе Михаила Сидорова, позднее широко известного неутомимого ревнителя установления морских сообщений между Сибирью и Европой. «Ермак» был снова приведен в готовность, а вместе с ним и норвежская лоцманская палубная лодка, получившая название «Эмбрио». Начальство над экспедицией опять было принято П. Крузенштерном-младшим. 13 августа суда снялись с якоря в Куе на Печоре. 26/14 августа оба небольших судна вошли в Югорский Шар после того, как их в пути сильно задержали штормы и противные ветры. На правом берегу пролива мореплаватели увидели хижины, построенные промышленниками, а по обоим берегам – ненецкие чумы и оленей. Жители влезали на крышу и знаками выражали свое удивление. Оба судна стали на якорь у острова Вайгач. Но часа два спустя переменившийся ветер пригнал в гавань огромные массы льда, причем «Ермак» был сорван с якоря и вынесен в Карское море. Освободиться ему удалось только с большим трудом. После этого он стал на якорь у восточного входа в Югорский Шар.

27/15 августа Крузенштерн снова поднял якорь, предполагая плыть далее на восток или же найти более надежную якорную стоянку, чем та, которой заставил его воспользоваться случай. Однако ветер был так слаб, что невозможно было держаться курса, сила течения преобладала. Тогда судно пришвартовали к ледяному полю, вместе с которым «Ермак» в продолжение нескольких дней дрейфовал по Карскому морю. Корабль вскоре был окружен льдами и парализован в своих действиях. Погода часто бывала прекрасная, термометр показывал +4°, сильная рефракция приподнимала на горизонте льдины, придавая им самые причудливые и роскошные очертания. Повсюду на льду находились лужи пресной воды, некоторые из них были больших размеров и довольно глубокие. На ближайшем к кораблю ледяном поле находилось четыре таких «озера», одно из которых служило для питья, из другого пополнили запасы воды, из третьего брали для экипажа воду для мытья и, наконец, четвертым пользовались для стирки.

3 сентября/22 августа при слабом ветре с WSW льдины стали сходиться. В уверенности, что корабль будет скоро раздавлен льдами, команда начала вытаскивать на лед провиант и лодки, но сжатие скоро прекратилось. Пошел сильный дождь, а после того как 7 сентября/26 августа ветер перешел на северо-запад, открылись берега Ямала. Ледяная глыба толщиною в 2 метра попала под судно и накренила его на правый борт. На следующий день поднялась буря с SSW со снегопадом. Судно несколько раз так сильно сотрясалось от теснившего его льда, что команда бросилась спасать на льдину провиант и пр. В это время экспедиция находилась приблизительно под 70° сев. шир. и 65° вост. долг. от Гринвича, примерно против входа в Карскую губу. Команда работала целый день, скалывая топорами и баграми остро выступающие края льдин, напиравших на судно.

11 сентября/30 августа стояла теплая погода с дождем. Лед находился в таком сильном движении, что на него нельзя было выходить. В тот же день к вечеру «Ермак» испытал несколько сильных толчков, и корпус его приподняло на 30 сантиметров вверх. 13/1 сентября разразился сильный шторм, погнавший судно на северо-восток. Каждое мгновение ждали катастрофы и поэтому на льду раскинули палатку, чтобы снести туда часть съестных припасов из трюма. Перенесли также дрова. Это был день тысячелетия России, и команда отпраздновала его танцами и веселыми песнями, хотя каждое мгновение могли ждать, что судно будет раздавлено сжимавшимися под влиянием ужасной бури льдами. 14/2 сентября форштевень поднялся на полтора метра над уровнем воды и всю ночь не переставая слышался треск корпуса. Вода стала быстро проникать в трюм и залила его на высоту 60 сантиметров. Весь экипаж покинул судно и переселился на льдину; вскоре после этого громадное ледяное поле, на котором была раскинута палатка, треснуло. Но течь в судне, к счастью, прекратилась, так что команда снова могла вернуться на судно. 15/3 сентября льды стали так сильно теснить корабль, что палуба изгибалась подобно своду. 19/7 сентября Крузенштерн созвал команду, чтобы она из своей среды выбрала трех человек для совместного обсуждения мер к спасению. Два дня спустя после обеда, за которым команду угощали буквально всем, что имелось в запасе, «Ермак» был покинут экипажем.

После гибели судна направились к берегу, но переход был очень труден из-за неровной поверхности льда. Скоро пришлось бросить лодку, которую вначале пытались было тащить по льду, а самые необходимые съестные припасы пришлось перетаскивать на спине. При выступлении один из матросов тайком унес с собой столько водки, что в первый же день имел возможность напиться до бесчувствия. Нести его на себе было невозможно, ждать его вытрезвления – неблагоразумно. Поэтому его оставили просыпать свой хмель, а чтобы это произошло возможно скорей, его раздели и оставили на льду в одной рубашке. На следующий день он, однако, догнал своих товарищей после того, как шел по их следам целую ночь в темноте. Часто встречались открытые места, которые приходилось переплывать на ледяных глыбах, причем гребли баграми. Однажды, когда несчастные плыли таким способом на перегруженном ледяном пароме, вблизи показалось шесть моржей. Они выказывали желание очутиться в обществе мореплавателей на льдине, которая, конечно, в таком случае перевернулась бы. Только когда вожаку загнали в голову пулю, звери бросили свой план, доказывавший как их большую общительность, так и совершенное незнание людей. Крузенштерна и его спутников несколько дней подряд носило на плавучих льдах недалеко от берега, причем они перепрыгивали со льдины на льдину, пока наконец 28/16 сентября достигли берега.

Вблизи как раз находилось стойбище, обитатели которого (ненцы) дружески встретили потерпевших кораблекрушение и угощали их лакомыми блюдами оленеводов: сырой и вареной олениной, оленьим языком, оленьим мозгом, сырой рыбой и гусиным жиром. По окончании трапезы усталые путешественники легли в ненецких чумах спать на мягких оленьих шкурах: «Все заботы и страдания были забыты; мы испытывали бесконечное блаженство, точно очутились в раю». Затем путешественники отправились на оленях в Обдорск, причем по дороге их всюду приветливо и гостеприимно встречали дикие племена, хотя это гостеприимство и было иной раз в тягость. Один остяк, например, заставлял Крузенштерна пить чай шесть раз в день, каждый раз по шести чашек, и в виде особого лакомства угощал его настойкой табака на водке.[280]

Полный приключений переход Крузенштерна через Карское море является одним из многих доказательств, что полярный мореплаватель прежде всего не должен впадать в отчаяние. То обстоятельство, что ледяное поле, на котором находился экипаж «Ермака», было перенесено от Югорского Шара к восточному берегу Карского моря, доказывает, что море это в то время года было большею частью свободно от льдов. Пароход или хорошее парусное судно могли бы в тот год, как, вероятно, и в предшествовавший, дойти до Оби или устья Енисея. Отчет о путешествии Крузенштерна является, между прочим, первым полным описанием плавания с запада на восток через Карское море.

В то время трудно было себе представить, что десятилетие спустя тем же самым путем множество судов будет проходить свободно и беспрепятственно.

Вскоре после описанных мною выше двух последних русских путешествий, и притом прежде, чем они стали известны в западноевропейской географической литературе, наступил новый период для мореходства по Карскому морю, начавшийся с плаваний норвежских зверобоев, которые искали новых мест промысла у берегов Новой Земли.

История шпицбергенского зверобойного промысла до сих пор еще не была изложена достаточно полно и во многих отношениях освещена еще недостаточно. Принято считать, что после открытия Баренцом в 1596 году Шпицбергена зверобойному промыслу положил начало Беннет боем моржей на Медвежьем острове во время своего первого путешествия в 1603 году и что первым китобоем здесь явился Иона Пуль в 1610 году. Но уже в следующем году Пуль, судно которого потерпело крушение у западного побережья Шпицбергена, застал в Горнзунде зверобоя из Гулля, которому поручил спасение груза своего судна. Два года спустя англичане, с целью отстранить чужестранцев от шпицбергенского зверобойного промысла, который они намеревались монополизировать, отправили семь военных кораблей, встретивших у этих островов восемь испанских и множество голландских и французских зверобойных судов.[281] Даже в наши дни сведения о новых источниках заработка распространяются не так быстро, как это, вероятно, было в данном случае. Но возможно, что сведения о начале зверобойного промысла в этих водах, почерпнутые из Гаклюйта, Перчаса, Де-Фера и др., неверны. В таком случае остается только обратиться к архивам таких портовых городов, как С.-Себастьян, Дюнкирхен, Гулль и др.

Как бы то ни было, но можно сказать с уверенностью, что попытки англичан и голландцев открыть Северо-восточный проход привели к китобойному промыслу у Шпицбергена, на много миллионов увеличившему национальные средства этих богатых торговых стран. Промысел происходил вначале непосредственно у берегов, но отсюда китов скоро отпугнули, так что китобои принуждены были искать других мест сперва дальше в море между Шпицбергеном и Гренландией, затем в Девисовом проливе и, наконец, в Южном ледовитом океане и в морях по обе стороны Берингова пролива.

С тех пор, как у берегов Шпицбергена китобойный промысел прекратился, этот архипелаг был совершенно заброшен, пока русские зверопромышленники не избрали его берега местом охоты на песцов и оленей. Об этих промысловых поездках известно очень мало; но что охота на острове производилась русскими в широких размерах, видно из встречающихся почти во всех фиордах Шпицбергена остатков зимних стоянок или охотничьих избушек. Зверобои, по-видимому, здесь часто зимовали, потому что суда их были так плохи, что на них можно было успеть пройти к Шпицбергену и обратно только один раз в течение лета. Между тем осенняя охота на оленей, когда олени попадаются чаще и очень тучны, возможна была только при зимовке на острове; нельзя было добыть без зимовки пушистые и ценные песцовые шкуры.[282] Но и поездки русских промышленников на Шпицберген давно уже прекратились. Последняя поездка была совершена в 1851–1852 годах, и исход ее был очень трагичен для большинства участников, так как из 20 человек 12 умерли. Напротив, поездки на Шпицберген норвежских промышленников, главным образом для боя тюленей и моржей, начавшись в конце прошлого столетия, продолжаются и в настоящее время. Но история этих плаваний была мало известна даже на севере, по крайней мере до 1858 года, когда шведские научные экспедиции стали регулярно посещать эти места и в своих отчетах давать более или менее полные сведения о норвежском зверобойном промысле. Примеру этому стали затем следовать, хотя недостаточно полно и систематично, редакторы норвежских и иностранных газет и журналов, и в первую очередь Petermanns Mitteilungen.[283]

Около 1860 года животные (моржи, тюлени, медведи и олени) на Шпицбергене стали так быстро уменьшаться в количестве, что зверобои принуждены были искать новых мест для охоты. Они обратились тогда к северным и восточным, менее доступным частям Шпицбергена, потом еще дальше на восток, к Новой Земле и в Карское море, по которому прошли дальше всех своих предшественников. В истории открытия северо-восточного прохода необходимо поэтому посвятить несколько страниц описанию отважных плаваний на Новую Землю небольших зверобойных судов, снабженных провиантом только на лето.

Первым норвежским зверопромышленником, посетившим Новую Землю, был Эллинг Карлсен, позднее известный как участник австрийской полярной экспедиции. В 1868 году он отправился из Гаммерфеста с целью промысла морского зверя на восток. Он проник в Карское море через Карские Ворота, но вскоре вернулся через Югорский Шар и затем прошел к северу до мыса Нассау. Привлекаемый богатым ловом, Карлсен и в следующем году направился в те же края, причем на этот раз ему удалось пройти в Карское море почти до Белого острова, откуда он вернулся в Норвегию через Маточкин Шар. Пример Карлсена вызвал путешествия многих других норвежских зверобоев, один из которых, Эдвард Иоганнесен, совершил в высшей степени замечательное плавание. О нем я здесь упомяну в нескольких словах.

31 мая 1869 года Иоганнесен стал на якорь у острова Междушарского,[284] не встретив во время всего пути ни одной льдины. Затем он прошел под парусами по почти свободному от льдов морю вдоль западного побережья Новой Земли, мимо Маточкина Шара до мыса Нассау, к которому подошел 19 июня. Оттуда он повернул назад, следуя вдоль побережья на юг, и 29 июня вошел через Карские Ворота в Карское море. Тут он прошел по совершенно свободному от льдов морю до восточного берега Карского моря и поднялся вдоль Ямала к северу от Белого острова. К этому острову он подошел 7 августа и оттуда взял курс на Новую Землю, вдоль восточного берега которой спустился до Карских Ворот, через которые и направился обратно в Норвегию.[285]

В тот же год Карское море посетил английский спортсмен Джон Пэллизер,[286] который прошел через маточкин Шар и достиг Белого острова. Он вернулся через Югорский Шар с богатой добычей[287] из мест, где моржи до тех пор безмятежно плавали среди льдин, а белые медведи еще не знали победителей.[288]

Эти плавания относятся к самым замечательным в истории арктического судоходства. Они опровергли все теории о ледовых условиях в водах к востоку от Новой Земли, часто основывавшиеся на слишком поверхностном изучении предыдущих неудачных плаваний, и поэтому являются началом новой эры в истории путешествий на северо-восток.

После возвращения в Норвегию Иоганнесен представил в Академию Наук в Стокгольме отчет о своем плавании в 1869 году и о выполненных им гидрологических наблюдениях в Карском море, за что и был награжден серебряной медалью. Доставить ему медаль было поручено мне, причем я во время обмена письмами по этому поводу шутливо заметил, что если бы ему удалось обогнуть Новую Землю, он несомненно получил бы золотую медаль от того же научного учреждения, которое дало ему серебряную. Летом 1870 года я отправился в Гренландию и вернулся оттуда поздно осенью. Тут я имел удовольствие узнать, что Иоганнесен прислал в Академию Наук новую записку, напечатанную затем в «Ӧfversigt af Kgl. Vet.-akad. fӧrhandlingar fӧr ar 1871» стр. 157: «Гидрографические наблюдения во время зверобойного плавания в 1870 году вокруг Новой Земли». На этот раз Иоганнесен, как и прежде, сначала крейсировал вдоль западных берегов Новой Земли, а затем 12 июля прошел через Карские Ворота. Отсюда он следовал мимо восточного побережья Вайгача до Местного острова, где встретился с ненцами, в результате чего сделал неожиданный для филологов вывод, что в ненецком языке «можно узнать отдельные норвежские слова». Наружность ненцев не была привлекательна. У них были плоские носы, очень косые глаза и у многих даже кривые рты. Ненцы встретили чужеземцев, выстроившись в два ряда; в первом стояли мужчины, во втором – женщины. Все были очень приветливы. 11 августа Иоганнесен достиг берегов Ямала под 71° 48’ сев. шир., откуда направился к Новой Земле, чтобы взять воды и топлива. Он бросил якорь близ бухты Удде под 73° 48’ сев. шир. и видел там штук двадцать диких оленей. После этого он снова пересек Карское море до Ямала.

В этом крейсировании по Карскому морю прошло лето. Иоганнесен напромышлял уже полный груз, но, несмотря на это, он решил теперь, в такое время года, когда зверобои обычно возвращаются в Норвегию, попробовать, нельзя ли вдобавок еще и выиграть предложенный ему приз. Он сначала взял курс на северо-восток, потом на запад по направлению к северному побережью Новой Земли, которого достиг 3 сентября. Все море было здесь свободно от льда; Иоганнесен приписал это действию Гольфстрима, так как нашел среди плавника поплавки, употребляемые норвежскими рыбаками. Отсюда он вернулся в Норвегию, совершив плавание, которое современные ему географические авторитеты считали невозможным. Академия сдержала слово, данное без ее полномочия одним из ее членов, и удостоила отважного моряка золотой медалью. Иоганнесену было тогда 26 лет. Он был сыном опытного зверобоя и с детских лет принимал участие в плаваниях по Ледовитому океану, подготовляясь к деятельности, которой он себя посвятил.

Голландцы пытаются поймать белого медведя у острова Медвежий. Иллюстрация из первого издания «Морского дневника» Геррита де Фера, 1598 год.

В том же году еще несколько зверобоев совершили замечательные плавания по Карскому морю. Капитан Э. А. Ульве поднялся вдоль западного берега Новой Земли до 76° 47’ сев. шир., затем прошел обратно до Маточкина Шара и через этот пролив 7 и 8 августа – в Карское море, оказавшееся совершенно свободным от льда, если не считать нескольких редких льдин вблизи берега. После того как Ульве прошел взад и вперед по Карскому морю, он через Карские Ворота вернулся 24 августа на родину. Подобное же плавание совершил капитан Ф. Э. Мак. В течение времени с 28 июня по 8 июля он следовал на север вдоль западных берегов Новой Земли. Море было свободно от льдов между Печорой и полуостровом Адмиралтейства, за которым находился сплошной ледяной покров. Здесь собралось 14 парусников и 2 парохода. 8 и 9 июня были грозы. От полуострова Адмиралтейства Мак направился сначала на юг, а затем 18 июля вышел через Маточкин Шар в Карское море, которое было почти свободно от льда. Капитан П. Квале и навигатор А. О. Недреваг также проникли в Карское море через Югорский Шар и прошли здесь до 75° 22’ сев. шир. и 74° 35’ вост. дол. от Гринвича.[289]

В 1871 году норвежские зверобои также совершили замечательные плавания по Карскому морю. Но из них только один, Мак, на шхуне «Полярная звезда» проник на восток дальше, чем все его предшественники. 14 июня Мак вошел в Карское море через Карские Ворота, но море было еще покрыто сплоченными льдами, толщина которых составляла 1,8–2 метра. Поэтому он повернул и пошел вдоль западного побережья Новой Земли на север до группы островов Гольфстрима (76° 10’ сев. шир.),[290] у которых и простоял до 3 августа. Температура воздуха поднималась здесь до +10,5°. Название этим островам было дано норвежскими зверобоями потому, что на их берегах было найдено множество предметов, занесенных сюда Гольфстримом из более южных морей, как, например, пробковые рыболовные поплавки с берегов Норвегии, на которых зверобои часто находили знакомые им пометки владельцев, бобы Entada Gigalobium из Вест-Индии, пемзу с Исландии, обломки разбитых судов и т. д. 3 августа Мак обогнул самую северную оконечность Новой Земли. Отсюда он прошел в Карское море, где вначале встречал плавучие льды. Однако дальше лед исчез совершенно, и 12 сентября Мак достиг 75° 25’ сев. шир. и 82° 30’ вост. долг. от Гринвича (согласно Петерману; 81° 11’ вост. долг. по «Tromsö Stiftstidende»). Обратный путь лежал через Югорский Шар, который Мак прошел 26 сентября.[291] В том же году Э. Иоганнесен тщетно пытался войти через южные проливы в Карское море, направился затем к северу вдоль западного побережья Новой Земли и покинул мыс Нассау только 15 октября.

Петерман приводит также замечательные судовые журналы норвежских капитанов зверобойных судов С. Тобисена, Г. К. Иоганнесена, И. Н. Исаксена, Серена Иоганнесена, Дорма, Симонсена и Е. Карлсена, плававших в 1871 году. Но так как ни один из этих отважных моряков не проник в этом году на север или на восток дальше тех мест, до которых доходили их предшественники, то в отношении этих путешествий я укажу только на литературный источник «Mitteilungen» за 1872 год (стр. 386–391 и 395), так же как и на карты, включенные в тот же том этого журнала (табл. 19 и 20) и составленные Г. Молом из Христиании на основании обработки наблюдений его соотечественников. Но о плавании Е. Карлсена следует все же упомянуть, потому что тогда была открыта некоторым образом арктическая Помпея, удивительно хорошо сохранившаяся от разрушительного действия времени, только не под лавой и вулканическим пеплом, а под льдом и снегом. Когда Карлсен 9 сентября высадился на северо-восточном берегу Новой Земли под 76° 7’ сев. шир., он нашел там развалины дома в 10 метров длины и в 6 метров ширины, давно покинутого и полного мусора и льда. В этом смерзшемся мусоре раскопали множество предметов домашнего обихода, книги, ящики и т. д., указывавшие на то, что это были остатки зимовки Баренца, которые теперь, триста лет спустя после того, как место это было покинуто, снова появились на свет и в такой хорошей сохранности, что давали живую картину обстановки, в которой европейцы впервые провели зиму в настоящей полярной стране. Карлсен поставил на этом месте знак, в который он вложил находившуюся в жестянке записку о своем открытии, а затем, взяв самые интересные из вещей, вернулся в Норвегию. Тут находка была сначала куплена за 10 800 крон англичанином мистером Эллисом Листером Кэем, который затем за ту же сумму передал реликвии голландскому правительству. Остатки зимовья Баренца выставлены теперь в комнате морского департамента в Гааге. Комната эта представляет точную копию внутренности дома Баренца на Новой Земле.[292]

После Карлсена зимовье Баренца посетил в 1875 году норвежский зверобой М. Гундерсен, который среди других вещей нашел разломанный ящик, содержавший две карты и голландский перевод описания путешествия Пита и Джекмэна, а в 1876 году – мистер Чарльз Гардинер, которому благодаря более систематическим раскопкам удалось извлечь множество интереснейших вещей. Среди них были чернильницы и перья, которыми полярные путешественники пользовались почти 300 лет назад, и пороховница, содержавшая подписанное Гемскерком и Баренцем донесение о судьбе экспедиции. Находка Гундерсена, насколько мне известно, хранится в Гаммерфесте; находка же Гардинера передана голландскому правительству для сохранения в Гааге вместе с другими реликвиями Баренца.

В 1872 году состояние льдов как к северу от Шпицбергена, так и около Новой Земли было в высшей степени неблагоприятно.[293] Несколько научных экспедиций и зверобойных судов испытали в этом году в Ледовитом океане беды и неудачи. Пять отличных зверобойных шхун из Тромзе погибли во льдах; шведская экспедиция, вышедшая в этом году на север, не могла, как намеревалась, перезимовать на Семи островах, и ей пришлось остановиться гораздо южнее, в расположенной под 80° Моссельбэй; австрийская же экспедиция под начальством Пайера и Вейпрехта оказалась затертой льдами уже несколько часов спустя после того, как началось ее ледовое плавание. Две зимы подряд носило по Ледовитому океану эту тщательно снаряженную экспедицию, пока наконец она не очутилась у расположенной к северу от Новой Земли, до тех пор еще неизвестной, земли, которой дали название в честь австрийского императора Франца-Иосифа. Так как обе эти экспедиции не посетили районов, где впоследствии побывала «Вега», то я здесь не буду дольше задерживаться на них.[294] Но в том же 1872 году на западном побережье Новой Земли имела место зимовка, о которой я считаю нужным упомянуть подробнее отчасти потому, что тут нашел свою смерть один из отважнейших полярных мореплавателей Норвегии, отчасти потому, что она знакомит нас с различными новыми сторонами зимней жизни на далеком севере, которых до сих пор еще не касались.

Сиверт Тобисен был один из самых старых и отважных норвежских зверобоев; он всем существом отдался своему призванию и подвергался множеству опасностей, которые умел, однако, побеждать мужеством и находчивостью. В 1864 году Тобисен на парусном судне обогнул с северо-востока Северо-восточную Землю, взяв обильную добычу. Но на обратном пути вблизи южного входа в пролив Гинлопен судно его было затерто льдами; та же судьба постигла там и два других зверобойных судна, одно из которых вел старый зверобой-шкипер Маттилас, умерший зимой 1872/73 года в палатке вблизи Грейгука, а другое – шкипер И. Острей. Приходилось спасаться в лодках, в которых прошли через пролив Гинлопен и далее до выхода в Айсфиорд, где потерпевшие кораблекрушение встретили шведскую экспедицию 1864 года и были спасены ею.[295] Зиму 1865/66 года Тобисен благополучно провел в избе на Медвежьем острове и дал шведской Академии Наук ряд ценных метеорологических наблюдений, производившихся во время зимовки.[296] После 1868 года Тобисен совершил несколько удачных зверобойных рейсов к Новой Земле; некоторые из них были замечательны в географическом отношении. В 1872 году он снова отправился на зверобойный промысел в те же места.

Потерпев неудачу при попытке войти в Карское море, Тобисен пошел вдоль западного побережья Новой Земли на север и в середине сентября застрял во льдах вблизи Крестовых островов. Отсюда семь матросов отправились на лодке на юг в надежде встретить какое-нибудь судно, а сам Тобисен с сыном и два матроса остались на судне. Из провианта у них была всего небольшая бочка хлеба, мешок корабельных сухарей, незначительное количество кофе, чаю, сахару, патоки, овсяной крупы, солонины, соленой рыбы, несколько фунтов жиру, две жестянки с консервированной зеленью, немного прогорклого масла и т. д. Топлива было достаточно как на судне, так и на берегу. Несмотря на недостаток предметов первой необходимости, оставшиеся на судне моряки приняли все меры для зимовки: собрали на берегу плавник, сложили его в кучи, раскинули над судном парусину, защитили борта судна снегом, а палубу – шкурами тюленей и моржей, убитых летом, сделали все возможное, чтобы устроить на судне хорошую вентиляцию, и т. д. В начале зимовки приходило множество медведей, благодаря чему получались большие запасы свежего мяса. Пока этого мяса хватало, здоровье путешественников было хорошее, но когда под новый год мясу пришел конец, зимовщики в течение трех недель принуждены были питаться соленой вонючей медвежатиной. Тут заболели Тобисен и один из матросов. Мороз дошел до –39,5 °C.[297] 29 апреля 1873 года Тобисен умер от цинги. В мае заболел и его сын, который скончался 5 июля. В это время пришлось переселиться на берег,[298] так как в судне появилась течь. Двое оставшихся матросов также болели цингой, но выздоровели. Они отправились в августе на лодке к югу, и их подобрало русское зверобойное судно.

Судьба семи остальных моряков из команды: гарпунеров Генриха Нильсена, Оле Андреаса Ольсена, Акселя Генриксена, Амандуса Ганзена, Нильса Андреаса Фоксена, Иогана Андерсена и Ларса Ларсена, отправившихся осенью на лодках на поиски какого-нибудь судна, была в высшей степени замечательна. Покинув судно, они могли взять с собой только 14 мешков корабельных сухарей, 6 коробок спичек, два ружья с патронами, подзорную трубу, кофейник и котелок, но никакой зимней одеждой для защиты от стужи они не запаслись. Чтобы добраться до открытого моря, им сперва пришлось волочить лодку приблизительно 7 километров по льду. Затем они направились вдоль берегов к югу. Плавание было в высшей степени затруднительное. Мрак и холод усиливались, так же как и ненастье, но хуже всего было то, что очень быстро были уничтожены взятые с собой съестные припасы. Однако уже на следующий день матросам посчастливилось убить медведя; вскоре им удалось убить и двух тюленей. Наконец, пройдя частью на веслах, частью на парусах около 400 километров, на что ушло около трех недель (календаря у них с собой не было), они дошли до двух маленьких промысловых хижин, выстроенных русскими в северной части Гусиной Земли. Чтобы иметь хоть какой-нибудь кров над головой, измученные люди устроили здесь привал. В хижине не оказалось ни съестных припасов, ни одежды, ни орудий промысла. Все моряки были изнурены голодом, жаждой, холодом и продолжительным путешествием на лодке, ноги их распухли и у некоторых были даже отморожены.

Они прожили в лачуге около трех недель и за это время убили одного тюленя, двух песцов и четырех оленей, которыми и поддерживали свою жизнь. Но когда в дальнейшем исчезла надежда на появление оленей и не представлялось случаев убить тюленей или медведей, путники решили покинуть хижину и попытаться пробраться на Вайгач. Пускаясь в путь, Оле Андреас Ольсен и Генрих Нильсен взяли по ружью с патронами, остальные же пятеро тащили несколько маленьких санок, найденных в хижине и нагруженных всем их имуществом. Лодку же бросили. Вскоре после того, как моряки покинули хижину, поднялась метель, и Оле Андреас Ольсен и Генрих Нильсен потеряли из виду остальных товарищей. Пятеро матросов, тащивших санки, решили тогда бросить жребий – вернуться ли им в хижину или продолжать путь, и когда жребий выпал за то, чтобы продолжать путешествие, они и поплелись дальше на юг.[299] Положение их было теперь совершенно отчаянное. При выходе из лачуги на каждого из них приходилось приблизительно 1/4 килограмма оленьего мяса и немного сала. Погода была ужасная, одеты они были плохо, и, кроме того, ощущался недостаток в воде. Вследствие этого они в течение дня могли делать только очень небольшие переходы. Ночью они зарывались в снег, и пока остальные спали, один человек все время стоял на страже и следил, чтобы его товарищей не засыпало снегом и чтобы медведи не подходили слишком близко. Несмотря на все страдания, путники благополучно прожили до шестой ночи. Тут умер Амандус Ганзен. Остальные должны были покинуть умершего товарища в снегу и продолжали путь. Но мало-помалу они так изнемогли, что, пройдя километров 100, большею частью вдоль берега, принуждены были бросить даже санки и часть захваченных с собой вещей. На седьмой или восьмой день они увидели сложенную кучу топлива и следы саней на снегу. Моряки прошли по этим следам приблизительно километров 10 и увидели лачугу, обитателями которой оказались ненцы, гостеприимно встретившие путешественников. Особенную заботливость выказали ненцы Нильсу Андреасу Фоксену, отморозившему себе пальцы ног и ослабевшему больше других.

Эти ненцы – трое мужчин, три женщины и один мальчик – говорили по-русски. Они поселились на зиму в южной части Гусиной Земли ради охоты на тюленей и моржей. У них был большой баркас, кроме того, несколько маленьких ненецких лодок и сравнительно хорошие запасы оленины, муки, чаю, сахару и т. д. Ружья их были старые кремневые, но стреляли они метко. У этих людей четверо потерпевших кораблекрушение мореплавателей прожили всю зиму, и туземцы относились к ним очень дружелюбно. Когда позволяла погода, матросы помогали ненцам бить тюленей, а в ненастье проводили время, как пришлось, причем ненцы охотно играли с ними в карты и в шашки. Чтобы избежать цинги, ненцы часто находились в движении на воздухе, ели оленье мясо наполовину сырым и пили кровь. Они жили в хижине до марта, когда из-за недостатка топлива жилище пришлось превратить в дрова. Теперь ненцы поселились в чуме – палатке из оленьих шкур.

Ненцы эти были христианами, но представление о новом боге у них было очень странное. Если они, например, видели тюленя и не попадали в него из ружья, то стреляли в солнце, так как думали умерить этим гнев бога. Сожительство мужчин с женщинами представляло нечто вроде брака, но когда муж был недоволен женой или она ему надоедала, он мог брать себе другую. Часов у них не было, но ненцы довольно хорошо определяли время по звездам и по солнцу; календарем служила деревянная палка, на которой они каждый день делали зарубки. Несмотря на то, что ненцы иногда бранились и ссорились друг с другом, они в общем были миролюбивы и уступчивы и выказали много доброты по отношению к потерпевшим кораблекрушение норвежцам: они снабдили их теплой меховой одеждой и все время давали им обильную пищу, так что те ни в чем не нуждались.

У Оле Андреаса Ольсена и Генриха Нильсена, когда метель разлучила их с товарищами, у каждого было по 1/4 килограмма мяса и по ружью. Застрелить какого-нибудь зверя им не удалось, и хотя они и недалеко отошли от хижины, все же понадобилось 3 1/2 суток, пока им удалось туда вернуться. Но во время поисков хижины эти два товарища по несчастью были разлучены. Генрих Нильсен первый нашел желанную хижину, развел огонь и зажарил несколько кусков оставшегося там песцового мяса. Оле Андреас Ольсен, в отчаянии пытавшийся утолить жажду морской водой, заболел и так обессилел, что, добравшись ночью до лодки у самого берега, уже не мог дойти до дому. Он поддерживал свою жизнь тем, что сосал снег и куски своей шубы, сделанной им же самим из сырых шкур оленей. Пролежав некоторое время в лодке, он дополз до дома, где нашел Генриха спящим у еще не совсем погасшего огня. На следующий день оба принялись за приготовления к продолжительному пребыванию в доме. В хижине не было ничего – ни съестных припасов, ни предметов обихода. В первое время им не удавалось раздобыть себе пропитание охотой, и они более четырнадцати дней поддерживали жизнь тем, что разваривали и глодали мясо на оленьих, тюленьих и медвежьих костях, оставшихся под снегом после охоты в прошлом году русских зверопромышленников. Наконец во второй половине декабря им посчастливилось застрелить оленя. Когда запас фосфорных спичек кончился, товарищи добывали огонь, зажигая при помощи ружейного выстрела щипаный канат, посыпанный порохом. Одну лачугу они разобрали и превратили в топливо. У них не было ни топора, ни пилы, и дрова они разрубали с помощью куска железа, оторванного от киля лодки и отточенного камнем. Несколько гвоздей, также вытащенных из лодки, они отточили и превратили в шила; оленьи жилы служили вместо ниток, и моряки могли шить себе одежду из шкур.

Так прожили они до апреля. За это время они убили одиннадцать оленей и одного медведя, так что, собственно, не страдали от голода, но в середине апреля у них осталось пороху только на три заряда. Видя невозможность просуществовать дольше в этом месте, они решили отправиться далее на юг, чтобы как-нибудь добраться до Вайгача. Они бросили у хижины лодку и пустились в путь пешком вдоль берега моря. Несколько дней спустя они пришли к тем же самым ненцам, у которых жили четверо их товарищей. У ненцев они оставались до середины июня, и туземцы относились к ним с таким же гостеприимством, как и к их товарищам по несчастью. К этому времени решено было достать лодку, покинутую у лачуги русских, для того чтобы попытаться проплыть на юг, но Иоган Андерсен, швед по рождению, заявил, что он хочет остаться здесь у ненцев и не желает сопутствовать пяти товарищам в их странствовании домой.

Матросы два дня волокли лодку по льду, но так как она оказалась слишком тяжелой, они разрубили ее пополам и бросили одну часть на дороге. Из большой тюленьей шкуры, полученной ими в подарок от ненцев, они сделали корму к другой половине лодки, которую и продолжали тащить по льду, пока не дошли до открытой воды. Затем они проплыли на этой полулодке 10 дней, пока не добрались до кромки неподвижного льда у одного из островков около Вайгача, где снова встретили ненцев. И у этих туземцев, не говоривших ни по-русски, ни по-квенски и с которыми они с трудом объяснялись знаками, их ожидала дружеская встреча. Норвежцы, ни в чем не нуждаясь, пробыли тут восемь дней. У ненцев были домашние олени, на которых они повезли потерпевших крушение мореплавателей на юг, пока не встретили корабль, на котором четверо матросов вернулись в Норвегию. Теперь и Ларе Ларсен не пожелал возвращаться домой и захотел остаться у ненцев. Но жизнь ненцев, по-видимому, не была уж так привлекательна, потому что год или два спустя оба оставшиеся у ненцев моряка вернулись в Норвегию.

В награду за гостеприимство, оказанное зверобоям, потерпевшим кораблекрушение у Гусиной Земли, ненцы получили от норвежского правительства множество подарков, состоявших из одежды, бус, ружей, заряжающихся с казенной части, и т. д., которые были переданы им с торжественными речами и тостами 17 июля 1881 года. Во время праздника, данного по этому случаю на Новой Земле, пили шампанское, и рассказывают, что напиток этот пришелся очень по вкусу ненцам.[300]

Как и Тобисен, другие зверобои также не могли ни в 1872, ни в 1873 году проникнуть в Карское море, вход в которое в оба эти лета был заперт полосой сплоченных льдов, простиравшихся вдоль восточных берегов Новой Земли и Вайгача до материка. По мнению многих опытных зверобоев, этот ледяной пояс должен был быть всего в несколько морских миль шириной, и можно предполагать, что и в эти годы осенью не было препятствий для прохождения дальше на восток.

В 1874 году ледовая обстановка была, напротив, вполне благоприятна, и многие зверобои попрежнему исходили вдоль и поперек Карское море, которое в этом году, между прочим, посетил англичанин, капитан И. Виггинс. Но ни один из них все же не проник дальше на восток или на север, чем Иоганнесен, Карлсен, Мак и др. в 1869–1870 годах.

Зато в последующем году, когда мне удалось на зверобойном парусном судне «Pröven» под командой капитана Исаксена пройти 2 августа Югорский Шар и далее через почти свободное от льдов Карское море до устья Енисея, плавания на северо-восток сделали важный шаг вперед как в географическом, так и в практическом отношении. «Pröven» бросил якорь 15 августа 1875 года в той прекрасной гавани или, вернее, у входа в нее, где «Вега» стояла на якоре 6–10 августа 1878 года. Отсюда я с некоторыми трудностями прошел в беспалубной лодке вместе с д-ром Стуксбергом, д-ром Лундстремом и тремя матросами вверх по реке до Заостровского, где мы застали пароход, на котором и добрались до Енисейска. При выходе из гавани Диксона я передал командование «Pröven» д-ру Чельману, который вместе с д-ром Телем вернулся в Европу под парусами через Карское море и Маточкин Шар, пройденный ими 4–11 сентября.

Благодаря плаванию 1875 года я оказался первым, которому на морском судне удалось проникнуть из Атлантического океана к устью одной из больших сибирских рек. Так была разрешена одна из задач, которые ставили себе путешественники на северо-восток. Решение этой задачи обещало очень большие практические результаты для всей Сибири. Влиятельные в России лица придавали этому путешествию такое большое значение, что наша обратная поездка из Енисейска через Красноярск, Томск, Омск, Екатеринбург, Нижний Новгород, Москву и Петербург была сплошным торжеством. Но одновременно стали раздаваться голоса, что успех «Pröven» основан на случайном совпадении счастливых обстоятельств, которые не так скоро могут повториться. Желая доказать неправильность этих взглядов, а вместе с тем быть первым, доставившим в Сибирь товары морским путем, я предпринял второе плавание в Енисей в 1876 году, во время которого я на пароходе «Ymer» проник не только в устье реки, но и вверх по течению до селения Яковлева под 71° сев. шир. Отсюда я в том же году вернулся морем в Европу.[301] В Енисейской губе я открыл значительный остров, который я назвал в честь Александра Михайловича Сибирякова, взявшего на себя большую часть расходов экспедиции.[302] До начала этого путешествия я посетил всемирную выставку в Филадельфии. Я покинул Нью-йоркскую гавань на обыкновенном пассажирском пароходе и в Норвегии перешел на свое собственное судно, на котором 15 августа, т. е. через сорок шесть дней, достиг устья Енисея.

В том же году плавание в Енисей предпринял капитан Виггинс, причем он поднялся на пароходе вверх по реке до лабиринта островов, расположенного между 70 и 71° сев. шир. Судно здесь перезимовало, но следующей весной погибло во время ледохода.[303]

Плавания «Pröven» и «Ymer» положили начало торговому судоходству в Енисей и Обь. Из этих рейсов я здесь вкратце упомяну только о следующих.

«Утренняя заря»

Шведский пароход «Фразер» под командой немецкого капитана Дальмана, снаряженный в Гетеборге на счет Сибирякова, ходил в 1877 году с грузом из Бремена в Енисей и обратно. Судно покинуло Гаммерфест 9 августа, пришло в Гольчиху 21 августа, вышло в обратный путь 14 сентября и 24-го того же месяца вернулось в Гаммерфест.

Пароход «Луиза» под командой капитана Даля, с грузом железа, оливкового масла и сахара, совершил в тот же год первое плавание из Англии в Тобольск. Даль вышел из Гулля 18 июля и пришел в Тобольск 20 сентября.[304]

Капитан Шваненберг плавал на построенном в Енисейске полупалубном судне «Утренняя заря» из Енисея в Европу. К тому, что я уже ранее говорил про это плавание, можно добавить еще несколько слов.

Во время весеннего половодья в 1877 году, заставившего штурмана Нуммелина в течение недели спасаться на крыше хрупкого жилища, в котором он провел зиму, погибло построенное в Енисейске судно «Северное сияние». Шваненбергу, вскоре затем прибывшему в эти места, удалось купить у англичанина, мистера Сибома, другое маленькое судно, также построенное в Енисейске Бойлингом для доставки товаров, которые я в 1876 году привез и оставил в Кореповском зимовье на берегу Енисея под 71° 19’ сев. шир. Между тем, товары успели нагрузить на другое судно и отправить на место их назначения. Не нуждаясь более в судне, Бойлинг продал его мистеру Сибому, который совершил на нем экскурсию для орнитологических исследований по нижнему течению. Он назвал судно «Ибис». Когда «Ибис» больше уже не был нужен мистеру Сибому, сначала был поднят вопрос о передаче его капитану Виггинсу, который, как упомянуто выше, за год до этого пришел на Енисей на маленьком паровом судне, зимовавшем возле островов на реке и погибшем во время весеннего ледохода. Виггинс намеревался перевезти на «Ибисе» команду своего погибшего судна либо в Англию, либо на Обь, но английские матросы заявили, что они ни за какие блага мира не станут плавать на таком ненадежном судне. Вследствие этого Шваненбергу и представился случай купить судно, название которого он теперь переменил на «Утреннюю зарю». К удивлению всех опытных моряков, Шваненберг благополучно довел его из Сибири в Норвегию. Далее судно пошло на буксире вдоль норвежских берегов до Гетеборга, затем через Готский канал в Стокгольм и, наконец, через Балтийское море в Петербург.

13 августа Шваненберг поднял на своем маленьком судне русский флаг. В устье Енисея он встретил пароход Сибирякова «Фразер» под начальством капитана Дальмана, напрасно убеждавшего Шваненберга отказаться от рискованного плавания. 24 августа «Утренняя заря» стала на якорь у Белого острова, 30-го прошла Карские Ворота и 11-го прибыла в Варде. В Христианию «Утренняя заря» пришла 31 октября, в Гетеборг 15 ноября, Моталу миновала 20 ноября, к Стокгольму подошла 23 ноября и к Петербургу 3 декабря. В Скандинавии повсюду сердечно приветствовали отважных мореплавателей. «Утренняя заря» была первым судном, прошедшим от города Енисейска в Европу, и еще сейчас, когда пишутся эти строки, оно остается единственным.

«Утренняя заря» имела в длину 17 метров, в ширину 4 метра и осадку в 2 метра. В кормовой части была устроена маленькая каюта, едва вмещавшая трех человек. На носу был расположен камбуз. Груз состоял из небольшого количества графита, рыбы, мехов и различных образцов продуктов Сибири.

Экипаж состоял из капитана Шваненберга, штурманов Нуммелина и Мейенвальда и двух ссыльных, возвращавшихся этим неожиданным способом на родину.