История путешествий на северо-восток с 1556 по 1878 год // Борро, 1556 год // Пит и Джекмэн, 1580 год // Первое путешествие голландцев 1594 года // Оливер Брюнель // Второе путешествие 1695 года // Третье путешествие 1596 года // Гудзон, 1608 год // Гордон, 1611 год // Босман, 1625 год // Де-ла-Мартиньер, 1653 год // Фламинг, 1664 год // Сноббергер, 1675 год // Роуль достигает суши на севере от Новой Земли // Вуд и Флоус, 1676 год // Обмен мнений в Англии относительно состояния льдов в Ледовитом океане // Показания о достижении высоких северных широт // Мнения о характере Ледовитого океана продолжают быть различными // Пайер и Вейпрехт, 1872–1874 годы

Море, омывающее на севере берега Европейской России, было названо королем Альфредом[193] Квенским морем (по англо-саксонски Cwen Sea),[194] и название это, несомненно, имеет историческое право на сохранение. Острова Новая Земля и Вайгач, отделяющие это море от части Ледовитого океана, омывающего берега Сибири, впервые стали известны благодаря путешествию Стефана Борро в 1556 году. Поэтому Борро часто несправедливо приписывают открытие Новой Земли. Когда этот мореплаватель прибыл на Новую Землю, он застал там суда с русскими зверопромышленниками, хорошо знакомыми с морем и со страной. Отсюда явствует, что Новая Земля уже в те времена была настолько известна жителям северной России, что там уже успел развиться оживленный зверобойный промысел. Очень вероятно, что подобно тому, как и крайний север Норвегии уже тысячелетие назад был знаком не только бродячим лапландцам, но и норманнам и квенам, так и страны около Югорского Шара и Вайгача за несколько столетий до путешествия Борро были известны не только кочующим на материке ненцам, но и различным биармийским и финским племенам. Возможно, что и тогда диких кочевников сопровождали торговцы из более культурных племен, живших в северной России. Название «Новая Земля» указывает, что остров был позднее, после туземцев, открыт русскими, но когда и как – неизвестно.[195] Описание путешествия Стефана Борро, дошедшее до нас, как и многие другие путешествия, благодаря знаменитым изданиям Гаклюйта, представляет собой не только отчет о первом путешествии западноевропейцев на Новую Землю, но является и главным источником сведений о древнейших русских путешествиях в эти страны. Поэтому я остановлюсь на путешествии Борро несколько дольше, чем на большей части других морских плаваний, о которых я здесь буду говорить.

Само собою понятно, что новые и важные торговые сношения, возникшие в результате открытия Чанслером пути из Англии в Белое море, с воодушевлением приветствовались как в Англии, так и в России и вызвали к жизни множество новых предприятий. Для начала уже в 1555 году в Англии образовалось общество «Merchants adventurers of England, for the discoverie of lands, territornies, isles, dominions and seigniories unknowen», обычно называвшееся «Muscovy Company».[196] Себастьян Кабот, которому было тогда около восьмидесяти лет, был поставлен во главе этой компании, и правительства как Англии, так и России предоставили этому обществу множество привилегий. Одновременно из Англии в Россию были посланы разными путями торговые уполномоченные, купцы и исследователи для укрепления дружеских отношений с этой страной и для ближайшего ознакомления с новым, по крайней мере для Англии, миром, который теперь открыли на востоке. Но более подробному отчету об этих путешествиях здесь не место. Одним этим в Англии, однако, не удовольствовались. Путешествие Чанслера считали только первым шагом к более важному и значительному предприятию, а именно к открытию северо-восточного пути в Китай и Индию. В то время как Чанслер через год после своего возвращения был снова послан вместе с разными купцами в Белое море, предполагалось, идя в том же направлении, достигнуть восточных берегов Азии. Для этой цели было снаряжено судно «Searchthrift», и командование им поручено Стефану Борро.[197] Вот важнейшие события во время этого путешествия.

«3 мая/23 апреля 1556 года вышли из Ратклифа в Блэкволь и Грейс. Здесь судно посетил Себастьян Кабот с некоторыми знатными вельможами и дамами. Сначала их угощали на корабле, причем гости раздавали щедрые награды морякам и милостыню множеству нищих; затем на берегу был устроен праздник, такой оживленный и веселый, что даже сам престарелый Кабот принял участие в танцах молодежи. В Орвеле Борро покинул свое судно, чтобы, согласно желанию купцов, следовать до Вардехуса на „Edward Bonaventure“. В конце мая достигли Нордкапа. Название это дано, как говорят, самим Борро во время его первого путешествия[198] к самой северной оконечности Европы. Не упоминается, когда Борро покинул „Edward Bonaventure“ и пересел на свое судно, но 17/7 июня он отвечал с „Searchtrift“ на прощальный салют „Edward Bonaventure“. 20/10 июня экспедиция достигла Колы, широта которой была определена в 65° 48’.[199]

В четверг, 21/11 июня, в 6 часов утра, к нам подошла одна из русских ладей. Она шла на двадцати веслах, и на борту ее находилось двадцать четыре человека. Шкипер ладьи подарил мне большую ковригу хлеба, шесть калачей, четыре вяленые щуки и меру отличнейшей муки. Я со своей стороны подарил ему гребешок и зеркальце. Он сообщил мне, что местом его назначения была Печора. Затем я ему предложил выпить водки. Имя шкипера было Pheother (Федор).

В четверг, 28/18 июня, мы снялись с якоря в реке Коле[200] и вышли на 7 и на 8 лиг в море, но сильный северный ветер заставил нас вернуться в ту же реку, в которой мы стояли на якоре. Тут наше судно посетили русские со многих стоявших здесь судов и сообщили нам, что их целью также был север, для боя моржей и ловли лосося. Они обильно снабдили меня своим белым пшеничным хлебом. Во время нашей стоянки в этой реке мы ежедневно видели много ладей, плывших вниз. Команда каждой состояла по меньшей мере из 24 человек. Наконец, количество этих ладей достигло тридцати. На лодках, среди других, находился человек по имени Gabriel (Гавриил), относившийся ко мне очень дружелюбно. Он пояснил мне, что все они собирались идти в Печору для промысла лососей и моржей. Далее Гавриил сказал мне, что до той реки на парусах и при хорошем ветре ходу семь или восемь дней. Я был рад их обществу. Этот Гавриил обещал предупреждать меня о мелях, что он действительно и делал.

В воскресенье, 1 июля/21 июня, Гавриил подарил мне бочонок меду, а один из его друзей – бочонок пива, которые несли на плечах по крайней мере на расстоянии 2 английских миль. В понедельник мы, как и все собравшиеся ладьи, покинули устье реки Колы. Пока у нас был попутный ветер, русские ладьи шли гораздо быстрее нас,[201] но, согласно данному слову, Гавриил и его друг часто спускали паруса и ждали нас, отставая от товарищей. Во вторник, к заходу солнца, при ветре с ONO мы достигли мыса Сент-Джон.[202] Надо заметить, что от мыса Сент-Джон до устья реки Мезени повсюду встречаются мели. Фарватер там очень опасен, глубина его едва достигает трех с половиною метров, хотя берегов и не видно. В этот день мы стали на якорь прямо против узкого залива, лежащего в четырех или пяти милях на север от упомянутого мыса. Гавриил и его спутники прошли в залив на веслах, но мы в него не могли попасть. До вечера в этот залив прибыли при северо-восточном ветре еще 20 парусных судов, и мы стояли на довольно хорошем якорном грунте. Вечером к нам подошел на своей ладье Гавриил, и за то, что он нас сопровождал, пока мы проходили мели, я наградил его двумя хорошими гребнями из слоновой кости, стальным зеркалом и другими безделушками, которые он принял с благодарностью. Между тем, товарищи его уже ушли далее на север. В среду мы отправили к берегу лодку для измерения лотом глубины залива. При малой воде залив почти обсыхал, и все ладьи сидели тогда на грунте (ввиду угрожающей погоды Борро решил войти в залив при полной воде, но при этом он сел там на мель, и ему пришли на помощь его русские друзья). Гавриил и его товарищи подплыли на юлах и пытались помочь нам, но старания их не увенчались успехом, и они чуть не поплатились за свою услугу жизнью. Я попросил Гавриила одолжить мне свой якорь, так как наши были слишком велики, чтобы их можно было завезти с нашего юла. Он одолжил свой собственный якорь и сам занял еще другой, чтобы и его послать нам».

После больших усилий Борро удалось сняться с мели и отыскать лучшую стоянку по ту сторону мыса Сент-Джон.

«Как только мы бросили якорь (6 июля – 26 июня), к нам подошел Гавриил с еще тремя или четырьмя небольшими лодками. Они привезли с собой своей acqua vitae[203] и мед. Они выказали мне много дружелюбия и были рады снова увидеть нас, говоря, что боялись, что мы погибнем. Гавриил сообщил, что им удалось вытащить оба якоря и наш канат. После всех этих хороших вестей я пригласил четверых или пятерых русских в каюту, где предложил им винных ягод и все, что только мог. Во время нашего пиршества к нам на судно пришел человек с другой русской ладьи; он был карел (Кирилл – я потом узнал его имя), а жил он в Холмогорах, тогда как Гавриил был родом из Колы, находящейся недалеко от устья реки.

Карел сообщил мне, что один из взятых мною заимообразно якорей принадлежит ему. Я поблагодарил его за одолжение, считая это достаточным, так как он не привез с собою подарков, за которые по обычаю следовало бы его угостить. По окончании пиршества русские простились и отправились на берег. Там у Гавриила и карела начались брань и драка; насколько я понимал, причиной было, что одного угостили лучше, чем другого. Гавриил не оказался победителем, так как карельских ладей было 17, а товарищам Гавриила принадлежали только 2 ладьи. Со следующим приливом Гавриил и его товарищи покинули эти места и пошли на веслах к своим прежним товарищам, у которых было по крайней мере 28 ладей, и все они были из Колы. Карел, по-видимому, рассчитывал, что канат, привязанный к его якорю, останется его собственностью. Сначала он не хотел отдавать нам его, но я заявил, что буду жаловаться, после чего он наконец передал канат моим людям. На следующий день, в четверг, я отправил на берег лодку за водой и дровами. На берегу наших матросов самым дружеским образом приветствовал карел. Он угостил их, а люди его наполнили несколько бочек водой и помогли моим людям носить дрова в лодку. Затем карел одел свое лучшее шелковое платье и жемчужное ожерелье, снова посетил наше судно и привез с собой подарок. Несмотря на то, что я мало интересовался его персоной, так как видел, что он человек пустой, я все же приветствовал его и ради его подарка угостил его кушаньем из винных ягод. Карел заявил при этом, что отец его видный человек и что он нам может быть гораздо полезнее Гавриила».

Далее Борро описывает бурю, во время которой он потерял юл, купленный в Вардехусе. Буря задержала на некоторое время судно около мыса Сент-Джон (широта которого была определена в 66° 50’). Затем Борро продолжает.

«В четверг (14/4 июля), когда солнце стояло на северо-западе, ветер подул с ONO. Мы подняли якорь и взяли направление на север. За две мили до мыса мы заметили дом, выстроенный в долине. Зрелище это было довольно редкое в этих местах. Вскоре затем мы увидели на вершине холма трех мужчин. Я предположил, что потом и оказалось верным, что это были охотники, приехавшие из других стран для ловли капканом горностая[204] ради его меха. Мы видели множество таких капканов на берегу, вдоль которого плыли».

С 14 по 19 июля нового стиля время провели у берегов близ Канина Носа. 19-го в полдень судно находилось под 68° 40’ сев. шир.[205]

«В пятницу, 20/10 июля, снова угрожала буря. Пока я раздумывал, что предпринять, я увидел парусное судно, выходившее из бухты у Канина Носа. Это был мой друг Гавриил, покинувший свою гавань и свою компанию, чтобы быть вблизи нас. Он указал на восток; мы снялись с якоря и последовали за ним. В субботу мы шли на OSO, следуя за Гавриилом, и он привел нас в гавань, называющуюся Morgiovets (Моржовец) и находящуюся в 30 милях от Канина Носа. В это утро Гавриил увидел дым и направился к нему на юле. Дым поднимался над местом в двух милях от нашей стоянки. Гавриил вернулся обратно с северо-западным ветром и привез с собой самоеда.[206] Это был молодой человек с очень странной для нас наружностью. Самоед подарил мне трех молодых диких гусей и одного стадного (barnacle).»

24/14 июля прошли мимо Долгого острова и на следующий день вошли в устье Печоры, широта которой была определена в 69° 10’.[207] 30/20 июля пошли дальше по фарватеру с песчаными балками, покрытыми водой всего на полтора метра, и благодарили судьбу, что судно не сидело глубоко в воде. На следующий день в первый раз встретили льды. 4 августа (25 июля) под 70° 20’ сев. шир. произошла ранее уже описанная встреча с огромным китом. В тот же день немного позднее «Searchthrift» бросил якорь в хорошей гавани среди нескольких островов, расположенных под 70° 42’ сев. шир.[208] Они были названы Борро островами Ст. Джемс.

«Во вторник, 7 августа/28 июля, мы при северо-западном ветре пошли вдоль берега на запад. Когда я намеревался стать на якорь близ мыса, мы увидели, что к нему подошло парусное судно; я выслал к судну юл. Шкипер судна сказал, что он был с нами в Коле, и пояснил, что мы прошли мимо пути, ведущего в Обь. Эта земля называлась Nova Zemblae (Новая Земля). Он также сообщил мне многое относительно пути в Обь. Я подарил ему стальное зеркало, две латунные ложки и два ножа с бархатными ножнами. Тогда шкипер стал общительнее и рассказал мне все, что могло быть полезно для нашей цели. Он также подарил мне 17 диких гусей. Звали этого человека Лошаком. В среду, когда мы шли на восток, мы увидели другое парусное судно, принадлежавшее компании Лошака. Мы разговорились со шкипером, и он дал нам также сведения об Оби. В пятницу 10 августа/31 июля ветер стал усиливаться и перешел на запад, ввиду чего мы, когда солнце было на северо-западе, бросили якорь между островами Вайгач. Мы увидели две маленькие ладьи. Команда одной из них пришла к нам на судно и поднесла мне большой круглый хлеб. Они сообщили, что все они из Холмогор, за исключением одного, жившего на Печоре и славившегося искусством бить моржей.[209] Некоторые из этих людей были на берегу. Они загнали белого медведя через высокие скалы в море, а потом те, которые были на судне, убили его на наших глазах. В этот же день поднялся сильный ветер, и мы увидели много плавучего льда, почему и не решились выходить в море».

Белый медведь

Первые дни августа судно большею частью стояло на якоре в соседстве ладьи Лошака, сообщившего Борро различные сведения о ненцах, жертвенные места которых попадались на берегу.

«В четверг, 14/4 августа, мы искали убежища в гавани, в которой стояла на якоре ладья Лошака,[210] между тем как до этого мы стояли на якоре под защитой островка. Тут Лошак пришел к нам на судно и сказал: „Если будет хорошая погода, я пойду с вами до Оби, так как у этих Вайгачских островов моржи попадаются редко“. Но в случае, если бы он не мог дойти до Оби, он хотел направиться до реки Нармезай,[211] на которой население не такое дикое, как самоеды по Оби. Он сказал мне, что эти самоеды, ничего не разбирая, стреляют во всех, кто не говорит на их языке».

15/5 августа к гавани пригнало много плавучих льдов. Это заставило Борро перейти на прежнее место, географическая широта которого была определена в 70° 25’. На следующий день, пока Борро брал высоту солнца, Лошак неожиданно покинул гавань, а 19/9-го Борро также снялся с якоря и пошел на юг вдоль берега Вайгача. После того как Борро плавал взад и вперед в этих водах и испытал сильную бурю, он 3 сентября/23 августа решил повернуть назад. 21/11 сентября он пришел в Холмогоры, где перезимовал, намереваясь продолжать путешествие в Обь в следующем году. Но это плавание не состоялось, так как вместо этого он направился на запад в поисках двух кораблей, сопровождавших Чанслера и пропавших без вести на обратном пути из Архангельска.[212]

Из этого описания путешествия видно, что уже в середине XVI столетия между Белым морем, Печорой, Вайгачом и Новой Землей существовало довольно развитое русское или русско-финское мореходство, причем в то же время ходили на судах и до Оби. Сделанное Борро описание русских или русско-финских промышленников указывает, между прочим, на то, что они были смелыми и способными моряками и обладали для своего времени довольно хорошими судами, скорость которых при попутном ветре превосходила скорость английских судов. Описание это, с очень немногими изменениями, можно было бы применить к современному состоянию мореходства в этих странах, которое продолжает стоять на одном и том же уровне, прежде высоком, но низком для нашего времени. Вообще получается впечатление, что благосостояние этих стран за последние три столетия скорее ушло назад, чем вперед.

Если судить по письму русской торговой компании, основанной в Лондоне, Стефан Борро направился в 1557 году из Холмогор не к Оби, а к берегам русской Лапландии, на поиски пропавших кораблей по собственному побуждению.[213] Следующие затем годы англичане были так заняты установлением торговых сношений с Россией и снаряжением трех экспедиций Фробишера на северо-запад, что прошло много времени, пока была сделана новая попытка проникнуть на северо-восток. Это новое путешествие было предпринято Артуром Питом в 1580 году.[214] Он первый проник из Западной Европы в Карское море и этим значительно способствовал разрешению вопроса о северо-восточном морском пути в Тихий океан. Вследствие этого здесь необходимо вкратце коснуться его путешествия.

Пит и Джекмэн, первый на «George», второй на «William», вышли из Гарвича 9 июня/30 мая 1580 года. 2 июля/22 июня они обогнули Нордкап на «Верове острове, или Вайгаче». 15/5 июля показалась земля, после того как накануне «Георг» находился под 71° 38’ сев. шир. Следовательно, пришли к Гусиной Земле на западном побережье Новой Земли. Отсюда взяли курс на OSO и 16/6 июля встретили льды. 20/10 июля опять показалась земля, и судно стало на якорь перед островом, по-видимому, принадлежащим к группе островов в Карских Воротах; тут приняли дрова и воду.

24/14 июля подошли к земле под 70° 26’. Сначала Пит полагал, что земля эта – остров, и попробовал обогнуть ее в северо-западном направлении, но когда это не удалось, он решил, что это Новая Земля. Отсюда он шел различными курсами между юго-западом и юго-востоком и 26/16 был на 69° 40’ сев. шир. На следующий день была гроза и сильный ливень. Пит решил, что находится в Печорском заливе, и когда он 28/18 июля увидел на северо-востоке мыс, он, по-видимому, вошел между этим мысом и Зеленецкими островами в большую бухту к востоку от Медынского Заворота.[215] Тут стали лотом измерять глубину в предположении, что пролив между островом Вайгач и материком оканчивается в этом месте, но фарватер оказался чересчур мелким, даже для обыкновенной лодки. Тогда Пит прошел мимо Югорского Шара вдоль берегов Вайгача по направлению к Новой Земле до бухты на западном берегу Вайгача, где он стал на якорь между двумя островками, принятыми за «Воронский остров». Вход в эту прекрасную гавань был обозначен стоявшими по обе стороны двумя крестами.[216] На островках было найдено много плавника, а на одном островке увидели крест на могиле. Пит написал на кресте свое имя, а также на камне у подножия креста, чтобы Джекмэн, если он придет сюда, узнал, что тут был Пит. Вечером снялись с якоря, обогнули западную оконечность острова Вайгач и продолжали путь, все время следуя вдоль берега острова, сначала на север и северо-восток, потом на юг, между ледяным полем и землей, пока лед не подошел к берегу так близко, что проход для судна оказался закрытым. Тогда стали на якорь в хорошей гавани у острова, расположенного вблизи материка, к востоку от Вайгача. Возможно, что это был остров, называющийся на новейших картах Местным. Таким образом Пит находился теперь в самом Карском море.[217] Если показанная широта 69° 14’ верна, то Пит зашел довольно далеко в глубь Карской губы. Тут Пит встретил своего спутника Джекмэна, с которым разлучился у берегов Кольского полуострова и относительно дальнейшего плавания которого не имел никаких сведений. К тому времени, когда корабли встретились, они оба были уже повреждены льдами. Так как, кроме того, дальнейший путь на север и на восток был закрыт сплоченными льдами, капитаны, посоветовавшись со штурманами, решили повернуть назад. Но и на обратном пути были встречены затруднения со стороны льдов, пока 25/15 августа под 69° 49’ сев. шир., у юго-восточной оконечности Вайгача, корабли не вышли в свободное от льдов море. Обратный путь шел мимо восточного берега острова Вайгач через Карские Ворота, которые были пройдены 27/17 августа. Отсюда взяли курс на остров Колгуев, где оба судна сели на мель, с которой им вскоре удалось сняться. Географическая широта этих песчаных банок была определена верно: 68° 48’ сев. шир.

1 сентября/22 августа «William» снова потеряли из виду.[218] 8 сентября/29 августа «George» бросил якорь в Танафиорде, на берегу которого стоял город Hungon.[219] Два дня спустя «Георг» миновал Нордкап, а 5 ноября/26 октября стал на якорь в Ратклифе.

Пит и Джекмэн были первыми путешественниками на северо-восток, дерзнувшими серьезно войти в дрейфующие льды. Они вели суда разумно и осторожно, и в истории мореплавания им принадлежит честь быть капитанами первых кораблей, проникших из Западной Европы в Карское море. Поэтому Барроу несправедливо называет их плохими моряками.[220] После путешествия Пита и Джекмэна наступил продолжительный перерыв в предпринимавшихся англичанами попытках открыть северо-восточный проход. Но зато вопросом этим очень энергично занялись в Голландии. Вследствие счастливого исхода освободительной войны с Испанией и пробуждения предприимчивости, неразрывной с гражданской свободой, Голландия, уже и до этого крупная промышленная и торговая страна, к концу XVII века начала также приобретать значение первостепенной морской державы. Однако плавания в Индию, в Китай были недоступны как для голландцев, так и для англичан, вследствие перевеса морских сил Испании и Португалии и стремления этих стран сохранить за собой монопольные права на открытые ими торговые пути. Чтобы оказаться участниками огромных прибылей, которые давала торговля пряностями и шелковыми тканями, было необходимо найти новый морской путь в восточные моря вокруг севера Азии или Америки. Было ясно, что если бы такой путь был найден, положение Голландии стало бы особенно благоприятным для этих выгодных торговых сношений.

В этом обстоятельстве и нужно искать причину того воодушевления, с которым в Голландии приветствовали первое предложение проникнуть в Китай или Японию морским путем, мимо северного побережья Азии. Три года подряд снаряжали для этой цели с огромными затратами экспедиции, которые, конечно, не достигли своей цели – открытия северо-восточного морского пути в восточную Азию, но все же заслужили важное место в истории географических открытий и сторицей вознаградили произведенные затраты, частью непосредственно, положив начало такому выгодному для Голландии промыслу, как китобойный, частью же подняв народный дух и национальную гордость. Подвиги голландцев среди льдов и снегов полярных стран сравнивались на родине с походом аргонавтов, с переходом Аннибала через Альпы и с походами македонян в Азиатскую и Ливийскую пустыни.[221] Так как эти морские путешествия голландцев являются в высшей степени важными попытками к разрешению той же задачи, которая стоит и перед экспедицией «Веги», то я сообщу о них несколько подробнее.

Первое путешествие голландцев в 1594 году. Экспедиция эта была снаряжена на частные средства, главным образом купцов Бальтасара Мушерона, Якова Фальке и Франциска Мельсона. Сначала предполагали отправить только два корабля, с заданием проникнуть на восток через пролив у Вайгача, но после представления знаменитого географа Планциуса, что путь вокруг северной оконечности Новой Земли является наиболее надежным, снарядили еще два судна; таким образом, в 1594 году отправились на север с целями открытий четыре корабля. Из них два судна, а именно самое большое и, по-видимому, особенно приспособленное для плавания в северных водах, называвшееся «Меркурий» и находившееся под командой Виллема Баренца,[222] и обыкновенная рыболовная шлюпка должны были направиться вокруг Новой Земли. Остальные два – «Лебедь» из Зеландии под командой Корнелиса Ная и «Меркурий» из Энкхейзена под командой Бранта Тетгалеса – должны были проникнуть через пролив у острова Вайгач.

Баренц Виллем

Все четыре корабля покинули Тексель 15/5 июня и восемнадцать дней спустя пришли к острову Кильдин, в русской Лапландии; место это в те времена часто служило исходным пунктом для судов, направлявшихся в Белое море. Тут экспедиция разделилась на две части.

Баренц пошел к Новой Земле, которой достиг 14/4 июля под 73° 25’ сев. шир.; широта была определена измерением полуночной высоты солнца у острова, который назвали в честь Баренца островом Виллема. Далее пошли вдоль берега на север и уже через два дня достигли 75° 54’ сев. шир. 19/9 июля была очень удачная охота на белого медведя. Зверя увидели на берегу и прострелили пулей, но, несмотря на это, медведь бросился в воду и поплыл с такой силой, которая «превосходила все, что слышали про львов и других диких зверей». Его преследовали на лодке и в надежде привезти его живым в Голландию бросили ему на шею аркан. Но когда медведь почувствовал, что пойман, «он зарычал и метался с такой силой, что трудно описать это словами». Чтобы обессилить его, линь отпустили подлиннее, продолжая потихоньку грести, а Баренц по временам бил медведя канатом. Разъяренный ударами медведь подплыл к лодке и ухватился за нее одной из передних лап, причем Баренц сказал: «он хочет немножко отдохнуть». Но у медведя было другое намерение, так как он с такой силой кинулся в лодку, что влез в нее сразу на полтуловища. Моряки испугались и бросились в носовую часть лодки; они думали, что настал их последний час. К счастью, медведь не мог влезть в лодку, так как петля, накинутая ему на шею, зацепилась за корму. Более смелый из моряков прошел тогда на корму и убил медведя ударом топора. Шкуру отправили в Амстердам. В память этого приключения место было названо «Медвежий мыс».

Затем Баренц поплыл дальше на север и северо-восток мимо местностей, которые он назвал Cruys Eylandt (Крестовый остров)[223] и мыс Нассау (названия, сохранившиеся на позднейших картах), и 23/13 июля достиг 77° 55’ сев. шир. Отсюда с верхушек мачты увидели беспредельное ледяное поле, заставившее Баренца повернуть. Он все же оставался в этих северных широтах до 8 августа/29 июля в ожидании благоприятной перемены в состоянии льдов. В этот день находились под 77°, к западу от мыса, названного Ледяным. Тут на берегу нашли несколько сверкавших, как золото, камней. Подобные находки играли не последнюю роль в истории полярных путешествий, и не раз привозился на родину груз из не имевшей никакой цены руды.

10 августа/31 июля, когда мореплаватели проходили среди Оранских островов, они увидели на берегу 200 моржей. Моряки напали на них, вооружившись топорами и копьями, но не могли убить ни одного. Вся добыча состояла из нескольких моржовых бивней, привезенных моряками на родину.

Убежденный в том, что этим северным путем он не дойдет до намеченной цели, Баренц после совещания с командой корабля решил повернуть на юг к острову Вайгач. Во время этого обратного пути, когда мореплаватели были на 71° сев. шир., Баренц пришел к заключению, что именно в этой местности когда-то побывал Оливер Брюнель,[224] назвавший ее Castinsark, очевидно, современный Костин Шар – русское название для пролива, отделяющего Междушарский остров от главного острова Новой Земли. Следует, однако, заметить, что на древних картах Маточкин Шар часто называется по ошибке Костин Шар.

Карта Севера Виллема Баренца (1598)

К югу от залива Лаврентия,[225] под 70° 3/4, Баренц нашел 21/11 августа поставленный на мысу крест, по соседству с ним три деревянных дома, корпус покинутого русского судна, несколько мешков муки и несколько могил. Все это указывало на посещение этих мест русскими для ловли гольца. 25/15 августа Баренц прибыл к Долгому острову, где встретился с двумя другими, незадолго до него подошедшими кораблями из Зеландии и Энкхейзена. Все четыре судна отправились отсюда назад в Голландию, куда прибыли в середине сентября. Сообщение об этом путешествии заканчивается рассказом о том, что Баренц привез с собой в Амстердам моржа, убитого среди плавучих льдов. Во время этого путешествия Баренц открыл и исследовал северную часть Новой Земли, никогда еще не посещавшуюся западноевропейскими мореплавателями.

Два других судна, одновременно с Баренцем покинувшие Тексель, также совершили замечательное путешествие, судя по описанию много путешествовавшего выдающегося мореплавателя Яна ван-Линшотена.[226]

На судах было по пятидесяти человек команды, среди них два толмача, славянин Христофель Шплиндлер и голландский торговец, долго живший в России Фр. де-ла-Даль. Съестных припасов было взято только на восемь месяцев. Сначала Баренца сопровождали до острова Кильдина Най и Тетгалес. Остров этот изображен и довольно подробно описан в труде Линшотена.

12/2 июля Най и Тетгалес направились далее к острову Вайгач. Три дня спустя они встретили много плавучих льдов. 20/10 пришли к Токсару; на карте Линшотена так называется островок у Тиманского берега, к западу от входа в Печору. Здесь они встретили русскую ладью, шкипер которой сообщил, что Вайгачский пролив[227] всегда покрыт льдом и что по ту сторону его находится море, расположенное южнее Ледовитого океана и более теплое, чем этот океан. Некоторые другие русские говорили на следующий день, что вполне можно было бы пройти через Вайгачский пролив, если бы не киты и моржи, уничтожающие все суда, пытающиеся проникнуть в эти воды, что множество скал и рифов затрудняют проход судна и, наконец, что по приказанию великого князя было отправлено три корабля, которые должны были пытаться пройти через пролив, но что все они были раздавлены льдами.

22/12 июля на Токсар прибыли с Белого моря зверобои, говорившие на другом языке, чем русские, и принадлежавшие к другому племени, – это были, вероятно, финны или карелы. В гавани попадалось множество китов, что Линшотену дало повод вывести заключение, что китобойный промысел тут представлял большие выгоды. Когда льды рассеялись и на берегу был поставлен крест с объяснительной надписью, отправились дальше. 31/21 июля показался Вайгач. На берег высадились на мысу, выделявшемся двумя поставленными на нем крестами. Там встретили туземца, одетого, приблизительно как лопарь из Кильдина; он тотчас же обратился в бегство. Далее посетили еще другие мысы, на которых стояли кресты, посетили и места, где сотнями находили идолов. Линшотен побывал и на том мысу с идолами, который и мы видели во время путешествия «Веги». Там было найдено от трехсот до четырехсот деревянных идолов, которые, судя по описанию Линшотена, были совершенно схожи с виденными нами. Эти идолы, по словам Линшотена, были так плохо сделаны, что едва можно было догадаться, что они должны изображать людей. Лицо было очень широкое, нос сильно выдавался, на месте глаз находились две дыры, третья дыра изображала рот. Пять, шесть и семь лиц были часто вырезаны на одной и той же палке, что, «вероятно, изображало одну семью». Там также было найдено много русских крестов. Несколько дней спустя голландцы нашли на южном берегу пролива маленькую лачугу, полную идолов, гораздо лучше сделанных, чем предыдущие, с металлическими глазами и сосцами.

Мореплаватель Ян Гюйген ван-Линшотен (с портрета, помещенного в его сочинении, 1599)

Пока голландцы были заняты рассматриванием этого собрания идолов, подъехала оленья нарта, в которой сидел вооруженный луком туземец. Увидев незнакомцев, ненец принялся громко кричать, и вскоре из долины выехало до 30 других туземцев, которые хотели окружить голландцев. Путешественники поспешно бежали к своей лодке, и когда они покинули берег, ненцы пускали им вслед стрелы. Этот бескровный бой был, насколько известно, единственным враждебным столкновением между туземцами и мореплавателями, направлявшимися на северо-восток. Таким образом, совесть этих последних свободна от кровавого преступления, тяготеющего на большинстве из путешественников, отправлявшихся в XV и XVI веках с целями открытий в южные страны.

Несколько дней спустя, 10 августа, произошла дружественная встреча с ненцами, сообщившими голландцам некоторые совершенно правильные сведения о суше и море, например: «через десять или двенадцать дней более уже не встретится льдов; лето еще продолжится шесть или семь недель». После того как голландцы извлекли все, что могли, из этих «варваров, имевших больше искусства в стрельбе из лука, чем в мореплавании, и которые гораздо лучше могли рассказать о своем зверобойном промысле, чем о фарватере», голландцы распростились с ними. Один из моряков затрубил при этом в рог, и дикари так испугались, что стали спасаться бегством, но, узнав, что звук рога был только выражением дружбы, они снова вернулись на берег и с обнаженной головой и скрещенными руками кланялись отъезжавшим до земли.

11/1 августа голландцы, полные надежд, вступили в Карское море или, как они его называли, в «Северный татарский океан». Но тут вскоре встретились льды, заставившие их 13/3 августа искать убежища у Местного острова (Staten Eiland). Здесь нашли горный хрусталь, во всем, кроме твердости, схожий с алмазом. Это неполное совпадение свойств приписали действию холода. На острове были также жертвенные холмы и идолы, но не встречалось ни жилых строений, ни леса.

Продолжая путь, Най и Тетгалес вышли в обширное открытое море, и 20/10 августа они решили, что находятся против устья Оби. Два главных рукава дельты этой реки были названы в честь кораблей экспедиции «Лебедь» и «Меркурий», но названия эти были скоро забыты. Ясно, что река, которую голландцы приняли за Обь, была Кара, а рукава «Лебедь» и «Меркурий» – незначительные береговые речки, впадающие в Карское море.

21/11 августа решили возвращаться на родину, считая доказанным, что с достигнутого кораблями места легко можно обогнуть «Promontorium Tabin» и северо-восточным путем пройти в Китай. Появилось множество китов, которые на полтуловища поднимались над водой и пускали из ноздрей фонтаны. Это было принято за несомненное доказательство близости обширного океана.

24/14 августа Най и Тетгалес снова прошли через Югорский Шар (Fretum Nassovicum), и когда на следующий день у трех небольших островов, названных Маврикий, Ораний и Новый Вальхерен, встретили Баренца, они все вместе направились назад в Голландию в полном убеждении, что вопрос о возможности прохода в Китай северо-восточным путем теперь разрешен. Конечно, уже на следующий год было доказано, что это предположение строилось на слишком зыбкой почве, но путешествие Ная и Тетгалеса заслуживает, во всяком случае, почетного места в истории мореплавания. Оно значительно обогатило знания о северных странах открытием Югорского Шара или, по крайней мере, первым прохождением через этот пролив. Как и Баренц, Най и Тетгалес заслуживают похвалы за мужество и добросовестность, с которыми стремились к выполнению возложенной на них задачи.

Второе путешествие голландцев в 1595 году.[228] После возвращения из первого путешествия мореплавателями был представлен отчет о сделанных открытиях принцу Морицу Оранскому, «адвокату» Голландии Яну ван-Ольденбарневельту и другим влиятельным лицам страны. Все они так были убеждены этим отчетом, что морской путь в Китай действительно открыт, что было принято решение отправить через год флотилию из 7 кораблей – 2 из Амстердама, 2 из Зеландии, 2 из Энкхейзена и 1 из Роттердама – с поручением начать новые торговые сношения с Дальним Востоком.

Начальниками судов были назначены Корнелий Най (адмирал), Брандт Тетгалес (контр-адмирал), Баренц, Ламберт Герритсон Оом, Томас Вилдемсон, Герман Янсен и Генрик Гартман. Комиссарами были Линшотен, Яков Гемскерк, Франсуа де-ла-Даль, Ян Корнелисон Рийп и Н. Бюйс. Шесть кораблей были нагружены товарами и деньгами; седьмой должен был вернуться на родину с извещением, когда флот пройдет через Вайгачский пролив. Но большие приготовления заняли столько времени, что в путь можно было отправиться только 12 июля. 22/12 августа показался Кегор на Рыбачьем полуострове, и только 29/19 августа флот подошел к проливу между Вайгачом и материком. Пролив загромождали льды.

3 сентября/24 августа встретили несколько русских, сообщивших, что зима была очень сурова, но что лед в скором времени исчезнет и что лето продолжится еще семь недель. Они рассказывали также, что «земля к северу, называвшаяся „Вайгац“, была островом, отделенным на севере от Новой Земли; что остров этот летом посещается туземцами, которые зимой уходят обратно на материк; что русские корабли, нагруженные товарами, ежегодно проходят через Вайгачский пролив мимо Оби к реке Gillissy (Енисей), где и зимуют», и т. д.

10 сентября/31 августа к югу от Вайгачского пролива встретили ненцев. Их «король» принял голландцев в высшей степени гостеприимно и дружественно и сообщил, что через три или четыре недели начнутся холода, что плавучие льды в некоторые годы вовсе не исчезают; что в зимнее время замерзает весь пролив вместе с заливами и бухтами, но что море по обе стороны пролива не замерзает; что за устьем реки Оби находятся устья еще двух других рек, из которых самая дальняя называется «Molconsay»,[229] ближайшая же, часто посещавшаяся русскими торговыми судами, – «Gillissy»; что материк за Обью выдается в море и оканчивается мысом, обращенным к Новой Земле; что люди их племени жили там круглый год и что за этим мысом находится огромное море, тянущееся вдоль берегов Татарии до теплых стран.[230]

Войдя в Карское море, встретили много льдов, почему и принуждены были стать на якорь у Местного острова, на котором во время первого путешествия был найден горный хрусталь. Тут, как я уже раньше описывал, были заедены медведем двое голландцев. Удрученные этим несчастным случаем и опасаясь в такое позднее время года подвергать корабли, нагруженные ценными товарами, опасности от большого количества плавающих в Карском море льдов, командиры решили возвратиться в Голландию, куда и прибыли без дальнейших приключений, пройдя через Вайгачский пролив 25/15 сентября.

Новых материалов для познания земного шара экспедиция эта не дала. Но при наших современных сведениях о ледовых условиях Карского моря с уверенностью можно утверждать, что как в первое, так и во второе путешествие голландцев перед ними был открытый путь до Оби и Енисея. Если бы они воспользовались этим путем и продолжили плавание, пока не дошли бы до населенных местностей по течению одной из этих рек, то между Азией и Европой уже в начале XVII столетия установились бы значительные торговые сношения.

Третье путешествие голландцев в 1596–1597 годах.[231] После неудачного исхода экспедиции 1595 года, снаряженной с такими большими расходами и не оправдавшей надежд, Генеральные штаты не решались больше на затраты для третьего морского путешествия, но все же назначили высокую премию отдельному штату или купцам, которые на свой счет снарядят корабль, чтобы проникнуть в Китай вдоль северного побережья Азии.[232] Поощряемые этим, купцы Амстердама снарядили два корабля; команда одного из них была поручена Виллему Баренцу и Якову ван-Гемскерку, другого – Яну Рийпу. Экипаж подбирался тщательно, причем предпочтение отдавалось холостым, чтобы мысли о жене и детях не связывали отваги участников экспедиции и не заставили бы их преждевременно вернуться домой.

20/10 мая оба судна покинули Амстердам. 14/4 июля, находясь в 71° сев. шир., увидели несколько прекрасных ложных солнц, изображения которых помещены в труде Де-Фера и в Blavii Atlas major.

15/5 июня один из находившихся на палубе моряков закричал, что видит белых лебедей, оказавшихся, однако, при ближайшем рассмотрении большими льдинами, плававшими у кромки льда.[233] 19/9 июня они открыли к северу от Нордкапа новый остров, расположенный под 74° 30’ сев. шир. Там убили большого медведя, в память чего этот остров и получил название Медвежьего. 29/19 июня достигли под 80° сев. шир. неизвестной земли; думали, что она сообщается с Гренландией. На самом же деле это была большая группа островов, получившая впоследствии название Шпицбергена. На маленьком островке нашли яйца стадного гуся (Anser bernicla). Птицы эти ежегодно прилетают в Голландию большими стаями, но до тех пор еще не было известно, где они высиживают яйца. По этому поводу Де-Фер говорит, что наконец доказано, что эти гуси не размножаются в Шотландии, как это думали раньше. Размножение этих гусей представляли себе до плавания голландцев следующим образом: самка кладет яйца, сидя на ветвях деревьев, склоняющихся над водой, яйцо, падая, разбивается об воду, и вылупившийся птенец тотчас же начинает плавать.

Прибытие экспедиции В. Баренца на Новую Землю

После напрасных попыток обогнуть Шпицберген с севера суда повернули и направились вдоль западного побережья к югу[234] и 11/1 июля снова пришли к Медвежьему острову. Здесь корабли расстались; Баренц направился на восток к Новой Земле, Рийп же на север, к восточному побережью Шпицбергена. 27/17 июля Баренц достиг западного берега Новой Земли под 73° 20’ сев. шир. 30/20 июля дальнейшему продвижению воспрепятствовали льды, подходившие к самому берегу. Здесь произошло множество приключений с медведями, которые все окончились, однако, благополучно. Ледовая обстановка затрудняла быстрое продвижение вперед, так что Оранских островов достигли только 25/15 августа. На следующий день несколько человек из команды поднялись на высокую гору, откуда по другую сторону острова увидели свободное от льдов море. При виде открытого моря матросы обрадовались не меньше, чем десять тысяч воинов Ксенофонта, и побежали обратно к судну сообщить Баренцу важную новость. Баренц принял все меры, чтобы обогнуть северную оконечность Новой Земли. Усилия его увенчались успехом, и 31/21 августа после больших затруднений экспедиция пришла в гавань, расположенную приблизительно под 76° сев. шир.; но все дальнейшие попытки пройти отсюда на восток были напрасны. Наконец 4 сентября Баренц решил возвращаться в Голландию.

Но было уже поздно. Выход из гавани был заперт плавучими льдами, находившимися в непрерывном движении. Судно несколько раз выпирало льдом кверху и в конце концов совершенно сломало руль. Стало ясно, что придется перезимовать, и с этой целью на берег начали переносить оружие, домашнюю утварь и съестные припасы, а для ознакомления с окружающей местностью отправили несколько человек из команды. Напали на оленьи следы и, что было важнее, на берегу нашли большие стволы деревьев с корнями и другое топливо, занесенное морскими течениями в эту совершенно безлесную местность. Плавник сложили в большие кучи, чтобы его не погребло зимой под снегом. Выбрали место для дома и стали перетаскивать строительный материал. Отверстия между плавучими льдами затянулись 25/15 сентября ледяной коркой толщиной в 5 сантиметров, но 5 октября льды снова немного разошлись, что не принесло, однако, пользы затертому судну, под килем которого лед доходил до самого дна, так что оно уже не могло высвободиться. Почти ежедневно охотились на медведей, которые были очень смелы и часто подходили к самому борту судна. 15/5 октября весь плавучий лед унесло так далеко, как только можно было охватить глазом, но судно продолжало стоять неподвижно, припаянное к неподвижному льду. Дрейфующий в море лед снова сомкнулся, но в дальнейшем опять расходился то в большем, то в меньшем расстоянии от берега. Еще 4 марта/22 февраля с берега видно было много открытой воды, то же наблюдалось и 16 марта, а 18/8 того же месяца море в одном направлении оказалось совершенно свободным от льдов.

31/21 октября команда начала переселяться в дом, где и провела зиму 1596/97 года, испытывая множество страданий, опасностей, затруднений и лишений, описанных в сочинении Де-Фера. Команда никогда не теряла присутствия духа, что, несомненно, и было главной причиной спасения большинства людей. Дом был построен на северо-восточном берегу Новой Земли, в бухте, названной Баренцом Ледяной гаванью. Зимовка Баренца находилась значительно севернее всяких других мест, служивших ранее для зимнего пребывания. Страна и фауна ее были неизвестны, а ледяной покров моря, плотно смерзшийся, твердый почти как камень и в то же время находящийся в движении, представлял совершенно новое зрелище. Неизвестно было мореплавателям, заброшенным на далекий север, и действие, которое на все живые и неодушевленные предметы производят продолжительные суровые морозы. До этого испытания не знали, может ли человек перенести жестокий холод Крайнего Севера и долгую полярную ночь, продолжающуюся от трех до четырех месяцев. Отвага, находчивость и мужество голландских полярных мореплавателей возбудили удивление всех культурных народов, и рассказ об их зимовке вызвал необыкновенный интерес и стал предметом бесчисленных описаний и переработок, написанных прозой и поэзией на языках всех образованных народов. Поэтому здесь необходимо привести хотя бы некоторые данные из дневника этой зимовки.

14/4 ноября солнце скрылось, но снова показалось 3 февраля. Над этими показаниями ломали себе голову ученые, так как под 76° сев. шир. верхний край солнца должен был исчезнуть, как только южное склонение солнца осенью превысило 13°,[235] иными словами, солнце должно было в последний раз показаться в Ледяной гавани 27/17 октября и снова появиться 14/4 февраля. Полагали, что это разногласие между показаниями мореплавателей и научными соображениями было вызвано ошибкой в счете дней, но это единогласно оспаривалось командой зимовки.[236] Медведи исчезли и вернулись с солнцем. Вместо них к хижине в зимние ночи подходили песцы, которых во множестве ловили для еды.

Их часто заставали даже на крыше хижины. Чтобы скоротать время и поддерживать в людях бодрость, иногда устраивали пирушки, на которых недостаток угощения восполнялся веселым настроением. После возвращения солнца медведи снова стали подходить к месту зимовки очень близко, так что у зимовщиков с ними было множество охотничьих приключений, которые, однако, все кончились благополучно. Несколько медведей устроились по-домашнему на покинутом экипажем судне, раскидали все вещи и разломали кухонный люк, засыпанный глубоким снегом. Поев медвежьей печени, многие тяжело заболели, и после выздоровления у них на всем теле лупилась кожа. Когда однажды во время сильного мороза попробовали топить хижину каменным углем, все угорели и едва не умерли. Временами, например 25/15 февраля, перед входом в хижину наваливало столько снега, что приходилось вылезать через дымовую трубу. Ради здоровья часто принимали паровую ванну в бочке.

7 мая/27 апреля увидели первую птичку. 25/15 мая Баренц заявил, что если корабль не освободится от льдов в течение этого месяца, придется возвращаться назад в лодках, которые ввиду этого немедленно привели в порядок. Но работа эта была сопряжена с огромными трудностями, так как в течение зимы большинство команды сильно ослабело, главным образом от цинги. Когда лодки были окончательно готовы и их в достаточном количестве нагрузили съестными припасами, 23/13 июня наконец отправились в обратный путь.

6 февраля/27 января умер один матрос. Уже в начале плавания Баренц был сильно болен, а на седьмой день пути, 30/20 июня 1597 года, он скончался на ледяном поле, на котором команде пришлось сделать привал из-за дрейфующих льдов, теснивших лодку. В тот же день умер еще один человек из команды, а 15/5 июля другой.

7 августа/28 июля возвращавшиеся на родину голландцы встретили около залива Лаврентия два судна с русскими зверопромышленниками; оказалось, что это были прошлогодние знакомые, встретившие теперь голландских моряков очень дружественно и соболезновавшие им. Голландцы, тем не менее, продолжали путь в своих открытых лодках и все добрались здоровыми и бодрыми до Колы, где местные жители устроили им праздничную встречу. Еще большую радость доставила здесь морякам встреча с Яном Рийпом, с которым расстались год назад у Медвежьего острова. Относительно путешествия Яна Рийпа известно только то, что он тщетно пытался проникнуть на север вдоль восточного побережья Шпицбергена и что он в ту же осень вернулся на родину. Оставив в гостином дворе[237] в Коле в виде памятника обе лодки, на которых спутники Баренца с такими опасностями и трудностями прошли от места зимовки до русской Лапландии (таким образом, первый памятник полярному путешествию был воздвигнут в Коле!), мореплаватели вернулись на судне Рийпа в Голландию, куда прибыли 8 ноября/29 октября. Вместе с Баренцем Голландию покинули шестнадцать человек, вернулись же на родину целыми и невредимыми двенадцать, и среди них был Яков ван-Гемскерк, человек, игравший в течение всего путешествия выдающуюся роль и затем проживший достаточно долго, чтобы быть свидетелем того времени, когда голландцы уже могли соперничать на море с испанцами. Он был предводителем голландского флота, разбившего 25 апреля 1607 года наголову испанскую армаду под Гибралтаром.

Во время третьего путешествия Баренца были открыты острова Медвежий и Шпицберген, и путешествие это впервые дало возможность познакомиться с зимней природой дальнего севера. Неудачный исход отправлявшихся из Голландии морских экспедиций прекратил дальнейшие попытки к открытию северо-восточного торгового пути в Китай и Японию; кроме того, путь этот стал менее нужен с тех пор, как Хутман вернулся с первым голландским морским отрядом из Ост-Индии в тот самый год, когда спутники Баренца возвратились из своей зимовки. Только в текущем столетии стали снова серьезно думать об открытии северо-восточного пути, хотя со времени третьей голландской экспедиции и до наших дней мысль эта и не была забыта.

Желание распространить торговлю в Белом море до Сибири и зависть к компаниям, сумевшим овладеть прибыльной торговлей с восточной Азией, время от времени побуждали в XVII столетии купцов снаряжать корабли и пытаться проникнуть по ту сторону Новой Земли. Я ограничусь здесь перечислением важнейших предприятий такого рода, а также необходимыми литературными указаниями.

1608 год. Генри Гудзон во время своего второго путешествия высаживался на Новой Земле (около Кармакульского залива и в других местах), но в своей попытке проникнуть на восток севернее этого острова потерпел неудачу. Экспедиция эта была снаряжена английскими купцами. Отчет о ней имеется у Purchas (III, стр. 574), а замечательное критическое сопоставление всех подлинных документов, относящихся к жизни Гудзона и его путешествиям, – у С. М. Asher, Henry Hudson the Navigator, London, 1860 (Works issued by the Hakluyt Society, № 26). На западе Атлантического океана Гудзон заслужил лавры и выдающееся место в истории мореплавания, а самый океан стал его могилой. На востоке же он проник не дальше своих предшественников. Поэтому я и не имею возможности задерживаться здесь на его путешествии к Новой Земле, а упомяну лишь, что двое людей из его команды утром 25/15 июля 1608 года под 75° сев. шир. увидели русалку. В дневнике об этом событии значится следующее.

«Сегодня утром один из матросов, наклонившись над бортом, увидел русалку. На зов его прибежал наверх еще один матрос. Русалка была у самого борта судна и серьезно смотрела на мужчин. Сейчас же вслед за тем ее опрокинуло волной. Спина и грудь у нее были, как у женщины. Тело ее было таких же размеров, как человеческое, кожа очень белая, и вдоль спины спускались длинные черные волосы. Когда она нырнула в воду, они увидели ее хвост, похожий на хвост дельфина и пятнистый, как у макрели. Имена видевших ее были: Томас Хиллер и Роберт Райнер». Поводом для повторения этой старинной морской сказки, послужил, вероятно, всего только любопытный тюлень.

1611 год. Вилльям Гурдон, носивший титул «Appointed chief pilot for discoverie to Ob»,[238] привез в этом году груз товаров в Пустозерск и направился оттуда к Новой Земле. В устье Печоры он видел 24 ладьи с командой в 10–16 человек, плывшие в «Мангазею» к востоку от Оби.[239] При попытках получить более подробные сведения о плаваниях в Сибирь посланцы Московской компании узнали, что товары обычно отправляются морским путем только до Карской губы. Оттуда они перевозятся сухим путем, при частичном использовании двух рек и одного озера, и затем доставляются на Обь.[240] Но другие сообщения свидетельствуют, что на Обь ходили и морем, притом даже через Маточкин Шар.[241] Там же приводится и рассказанное ранее о русском, предложившем в 1584 году за 50 рублей быть проводником от Печоры до Оби сухим путем, а также рассказ о западноевропейском судне, потерпевшем кораблекрушение в Обской губе, причем команда его была перебита ненцами. Русский также говорил, что от Вайгача к устью Оби проехать легко.

1612 год. Китолов Ян ван-Горн пытался проникнуть на восток вокруг северной оконечности Новой Земли, но под 77° сев. шир. встретил льды, принудившие его повернуть назад (Wisten, стр. 906).

1625 год. Корнелий Босман отправился по поручению голландской Северной компании на судне в 180 тонн, с командой из 24 человек и провиантом на 2 1/2 года через Югорский Шар на восток, но встретил так много льда в Карском море, что ему пришлось стать в названном проливе на якорь. Босман хотел выждать здесь более благоприятных условий, но бури и льды заставили его в конце концев вернуться, не достигнув цели.[242]

1653 год.[243] В этом году на северо-восток была отправлена датская экспедиция. Путешествие описано Де-ла-Мартиньером, участвовавшим в экспедиции в качестве врача, в его труде, вышедшем в первый раз в Париже в 1671 году и озаглавленном: Voyage des Pais Septentrionaux. Dans lequel se void les moeurs, maniere de vivre, et superstitions des Norweguiens, Lappons, Kiloppes, Borandiens, Syberiens, Samojedes, Zembliens et Islandois, enrichi de plusieurs figures». Труд этот имел большое распространение[244] благодаря легкому слогу Мартиньера, отличавшемуся от обычных сухих судовых журналов, и множеству описанных им необычайных историй, не имевших ничего общего ни с истиной, ни хотя бы с правдоподобием. Мартиньер – это настоящий Мюнхаузен морских путешествий на северо-восток.[245] Он рассказывает, например, что все норвежские крестьяне – рабы дворян, самовластно распоряжающихся в своих владениях, тиранящих подчиненных и любящих путешествия. Лоси, по его словам, страдают падучей болезнью, и поэтому во время охоты на них с ними делаются припадки. Датское название этих животных Мартиньер приписывает слову «Eleend» – бедствие. Он рассказывает, что матросы на северо-западном побережье Норвегии за 10 крон и 400 граммов табаку купили у живущего там лопаря, – а все лопари колдуны, – три узла ветра; когда развязывали первый узел, поднимался слабый ветер, при развязывании второго ветер крепчал, когда же развязали третий, началась такая сильная буря, что судно едва не погибло.[246] Мартиньер далее утверждает, что Новая Земля населена народом «Zembliens», несколько человек из которых поймали и привезли в Копенгаген. Де-ла-Мартиньер добыл также голову моржа, которого было очень трудно поразить гарпуном; зверь изображен у него в виде рыбы с длинным рогом во лбу. В качестве представителя птичьего царства Новой Земли он изображает и описывает пингвина; в заключение труда дает по-своему исправленную карту полярных стран. Я привожу все эти нелепости, так как книга Де-ла-Мартиньера имела немалое влияние на позднейших авторов, описывавших полярные области.

1664 и 1668 годы. Китолов Виллем де-Фламинг обогнул северную оконечность Новой Земли, прошел до зимней стоянки Баренца и направился оттуда на восток, где одному матросу показалось, что он видит землю (Jelmert-landt, Witsen, стр. 902). Тот же Фламинг утверждает, что в 1668 году[247] ему удалось в двадцати пяти милях к северо-северо-востоку от Колгуева открыть новый остров в три или четыре мили в окружности. Этот остров, очень подробно описанный Фламингом и названный им в честь Витсена, позднее мореплавателям более не попадался. (Witsen, стр. 923).

В 1666 году несколько судов снова были отправлены из Голландии на северо-восток. Между судовладельцами были евреи, и поэтому мореплавателей снабдили письмами на еврейском языке, так как думали, что на пути может встретиться какое-либо из десяти исчезнувших колен Израиля. О самом путешествии ничего неизвестно, но нет сомнения, что оно было безрезультатно (Witsen, стр. 962).

1675 год. Голландский китобой Корнелий Сноббергер посетил Новую Землю, у берегов которой убил трех китов и шестьдесят моржей. Он, конечно, добыл бы еще много «рыбы», если бы под 72.5° не нашел руды, которая, как он думал, содержала серебро, золото и другие металлы. Вместо ворвани шкипер нагрузил корабль драгоценной, по его мнению, рудой, которая затем, при исследовании на родине, оказалась не имеющей никакой цены (Witsen, стр. 918).

1660-е годы (год не указан). Шкипер Корнелий Роуль сообщает, что он поднялся вдоль Новой Земли до 84 1/2–85° сев. шир. и там открыл землю, изрезанную фиордами, вдоль которой он прошел еще десять миль. Дальше он увидел широкое открытое море. С высокого берега пролива, по которому он шел на веслах, Роуль убедился, что можно было бы плыть на север еще в течение одной или двух вахт.[248] Там он нашел множество птиц, которые были очень смелы (Witsen, стр. 920). Если отнять несколько градусов от показанной широты, то можно сделать предположение, что Роуль открыл Землю Франца-Иосифа и проник далеко на север вдоль ее побережья.

Юлиус Пайер – полярный исследователь, картограф

1676 год. Вуд и Флоус отправились по поручению Карла II из Англии для следования северо-восточным проходом до Тихого океана. Для этой цели английское адмиралтейство снарядило корабль «Speedwell» и кроме того, «ввиду того что все путешествия с целями открытий подвержены случайностям и несчастьям», второе, меньшее, судно «Prosperous» было куплено и передано экспедиции частными лицами.[249] Командование первым судном было поручено капитану Вуду, бывшему душой этого предприятия, командиром второго судна был назначен капитан Флоус. Путешествие оказалось совершенно безрезультатным, так как Вуду не удалось ни на севере, ни на востоке достичь тех мест, куда доходили его предшественники или китобои, в то время, по-видимому, часто посещавшие Новую Землю. Вуд уже раньше сопровождал сэра Джона Норбороу во время плавания через опасный Магелланов пролив и приобрел славу искусного и отважного моряка, но у него не было опыта в плавании среди льдов, а также настойчивости и выдержки, необходимых для путешествий в далеких северных водах. Вследствие этого он оказался совершенно непригодным для возложенного на него поручения. Перед отъездом он был чересчур уверен в удаче, при первой же встрече со льдами совершенно пал духом, а когда судно его потерпело крушение у берегов Новой Земли, он не нашел другого средства для поддержания мужества команды и для избежания бунта, как пустить по кругу бутылки с водкой.[250] После возвращения на родину Вуд обвинил Баренца и других выдающихся мореплавателей во всех россказнях, слышанных им из совершенно других источников и принятых им до отъезда за истину. Об этом путешествии здесь незачем было бы упоминать, если бы до и после него не было возбуждено оживленных прений относительно возможности плавания по полярным морям. Благодаря этому обмену мнений была спасена от забвения по крайней мере доля сведений, приобретенных голландскими и английскими китобоями о состоянии льдов между Гренландией и Новой Землей. Сведения эти, к сожалению, состояли почти исключительно из ничем не подтвержденных рассказов о достижении очень высоких широт.

Следующие три документа главным образом обусловили осуществление путешествия Вуда.

Помещенное в трудах Royal Society (Королевского общества) письмо[251] с описанием открытий на Новой Земле, сделанных по приказанию русского царя. К письму приложена карта, начерченная живописцем Панелапоетским,[252] приславшим ее автору письма в подарок из Москвы. Из карты видно, что Карское море представляет собой замерзающее зимой пресноводное озеро и что, по единодушному заявлению ненцев и татар, можно, обогнув с севера Новую Землю, доплыть до Японии.

Другое письмо,[253] также помещенное в трудах Royal Society, в котором повторяются приведенные в предыдущем письме сведения о связи Новой Земли с материком. Препятствия, встреченные Баренцем, приписываются тому обстоятельству, что он держался слишком близко к берегу, вдоль которого море часто замерзает; в расстоянии же нескольких миль от берега море, напротив, никогда не замерзает, даже у полюса, а если и замерзает, то только случайно. Далее говорится о том, что нескольким амстердамским купцам удалось проплыть на сто миль дальше Новой Земли и что они ввиду этого просили у Генеральных штатов привилегий.[254] Но вследствие происков голландской Ост-индской компании просьба их не была удовлетворена, после чего купцы обратились к датскому правительству. Тут представление их приняли благосклонно. Были снаряжены два судна, но вместо того чтобы плыть в Японию, купцы отправились на Шпицберген, где занялись китобойным промыслом. Дальше в письме говорится, что следовало бы на время отправить несколько человек к ненцам, чтобы выведать, что им известно о Северо-восточном морском пути. Познакомившись таким образом ближе с этим путем, вероятно, можно будет все путешествие от Англии до Японии сделать в пять или шесть недель. В случае необходимости зимовка не представит никакой опасности, если только вместо жилища из тонких досок пользоваться землянками.

Отдельная печатная брошюра, содержание которой передается в длинном и своеобразном заглавии: «Краткое рассуждение о проходе через Северный полюс в Японию, Китай и т. д., подкрепленное тремя опытами, и ответы на все возражения против прохода этим путем. Именно: 1) плавание из Амстердама к Северному полюсу и на два градуса дальше его; 2) плавание из Японии к Северному полюсу; 3) опыт, сделанный московским царем, из которого видно, что к северу от Новой Земли свободное и открытое море простирается до Японии, Китая и т. д. с приложением карты всех открытых стран, ближайших к полюсу. Сочинение гидрографа Джозефа Максона, Лондон, 1674 год».[255]

Следующее место является самым замечательным в этой маленькой, очень редкой книжке.

«Приблизительно 22 года назад, в бытность мою в Амстердаме, я пошел в трактир, чтобы утолить жажду кружкой пива. В то время как я сидел у очага, вошел моряк, и с ним еще много другого народа. Моряк, увидав тут одного приятеля, служившего в гренландском китобойном флоте, выразил свое удивление (дело в том, что еще не настало время возвращения для гренландского флота) и спросил, что привело его так скоро домой. Приятель матроса (штурман гренландского китобойного судна) рассказал, что судно его этим летом не ходило на промысел, а только отвозило на ранний рынок добычу других судов; но, – сообщал он далее, – пока суда еще не наловили достаточно, чтобы нас нагрузить, мы плавали по поручению гренландской компании до Северного полюса и обратно. Так как рассказ его представлял для меня нечто новое, я вмешался в разговор и выразил сомнение относительно правдивости этого повествования. Но штурман уверял меня, что все это правда, что судно находится в Амстердаме и что много моряков могут подтвердить истинность рассказанного. Он также уверял, что прошел на два градуса по ту сторону полюса; там вовсе не было льда и погода была такая же прекрасная и теплая, как летом в Амстердаме».[256]

К этим сведениям следует добавить еще некоторый материал, собранный самим Вудом, как, например, рассказ про капитана Гульдена, совершившего 30 путешествий на Шпицберген; про двух голландцев, прошедших к востоку от этой группы островов до 89° сев. шир.; о поимке в Корее китов, в коже которых застряли европейские гарпуны;[257] о бревнах с морским червем, которые прибивало к берегам полярных морей, и т. д.[258]

Когда Вуд потерпел неудачу, он отказался от своих взглядов, которые прежде так отстаивал, и заявил, что рассказы, на которых они основывались, были бессовестной ложью и обманом. Но вера в существование полярного моря, по которому в определенное время года можно было бы плавать, не пропадала. Она поддерживалась такими людьми, как Д. Баррингтон,[259] Ф. Врангель, А. Петерман[260] и др. Вместе с большинством современных полярных мореплавателей я долго держался обратного мнения, т. е. думал, что Ледовитый океан постоянно покрыт непроходимыми ледяными массами, но изменил свои убеждения с тех пор, как во время двух зимовок увидел, что море не замерзает даже непосредственно близ земли. В первый раз это было под 79° 53’, т. е. ближе к полюсу, чем удавалось перезимовать кому-либо другому в Старом Свете, а другой раз по соседству с азиатским полюсом холода. Отсюда я вывожу заключение,[261] что море вдали от берега едва ли когда-либо замерзает на продолжительное время и на значительную глубину. В таком случае в старинных рассказах нет ничего нелепого, и что случилось однажды, может повторяться.

Карл Вейпрехт – полярный исследователь, картограф

Постыдный исход путешествия Вуда так сильно отпугнул от всяких новых предприятий в том же направлении, что прошло около двух столетий, прежде чем снова была отправлена экспедиция для открытия северо-восточного прохода. Это была знаменитая австрийская экспедиция 1872–1674 годов, руководившаяся Пайером и Вейпрехтом. Она не проникла далеко на восток, но прославилась открытием Земли Франца-Иосифа и множеством ценных наблюдений над природой полярных стран. Если рассматривать эту экспедицию как путешествие на северо-восток, то она, несомненно, является непосредственной предшественницей «Веги». Австрийская экспедиция широко известна благодаря множеству напечатанных в последние годы описаний ее и прежде всего благодаря книге, написанной чрезвычайно живо самим Пайером, почему я считаю излишним останавливаться на ней.

Но если в течение долгого промежутка времени между плаваниями Вуда и Пайера почти совершенно не было путешествий с целью открытия Северо-восточного прохода, то вместо них в это время совершалось много научных и промысловых экспедиций, благодаря которым мы получили первые, основанные на действительных наблюдениях, сведения о природе Новой Земли и Карского моря. Об этих путешествиях, предпринимавшихся главным образом русскими и скандинавами, я сообщу в следующей главе. Они, собственно, и подготовили успех, которого в конце концов достигла наша экспедиция.