Отплытие из гавани Диксона // Высадка на скалистый островок к востоку от Енисея // Находка кристаллов на поверхности льдин // Космическая пыль // Стоянка в заливе Актиния // Открытие Иоганнесеном острова Уединения // Прибытие на мыс Челюскина // Природа этой местности // Попытка пройти прямо на восток к Новосибирским островам // Действие тумана // Богатый улов драгой // Остров Преображения // Прощание с «Леной» против устья реки Лены

Когда «Фразер» и «Экспресс» утром 9 августа двинулись вверх по реке к месту склада предназначенного для них груза, «Вега» и «Лена» были также готовы к плаванию. Я, однако, приказал этим судам задержаться еще сутки в гавани Диксона, чтобы дать лейтенанту Бове возможность закончить съемку берегов и определить астрономический пункт в этой важной местности. Однако вследствие того, что небо непрерывно было покрыто тучами, у нас, как и во время путешествия 1875 года, не было возможности произвести необходимые наблюдения. Отсюда можно судить о погоде летом в местности, где теплые воды Енисея изливаются в Ледовитый океан. Таким образом, «Вега» и «Лена» снялись с якоря только 10 августа утром. Курс был взят на самый западный из островов, показанных на старинных картах против входа в Пясинский залив и названных Каменными. Название это как бы указывает на то, что острова по своему строению схожи с утесистыми островами около гавани Диксона. Небо было покрыто тучами, температура воздуха доходила до +10,4 °C, а температура воды утром до +10 °C, а вечером – до +8°, содержание соли на поверхности моря было незначительно. В течение всего дня льдов не было видно. Благодаря свежему юго-восточному ветру «Вега» могла идти на всех парусах. Небольшие скалистые островки, не нанесенные на морскую карту, скоро напомнили нам о ненадежности карт. Это обстоятельство и плохая видимость заставили капитана Паландера идти с большой осторожностью, зорко высматривая вперед и беспрерывно бросая лот. Теплая погода и свободное от льдов море благоприятствовали нам и следующий день. Но затем туман стал так сгущаться, что уже утром «Веге» пришлось остановиться у одного из островков, которые постоянно встречались на нашем пути.

Д-р Чельман, д-р Альмквист, поручик Нордквист и я сошли здесь на берег. Совершенно пустынный и обнаженный остров состоял из гнейса, который то тут, то там выступал наружу в виде скал, расколотых морозом и довольно обильно заросших лишайником. В некоторых низменных местах камни были покрыты мелким наносным материалом, который вследствие высыхания и сморщивания образовал шестиугольные пластинки, имевшие в поперечнике большею частью 0,3–0,5 метра. Сами пластинки были совершенно лишены растительности, только в трещинах, которыми они отделялись друг от друга, были видны жалкие мхи, лишайники и цветковые растения. Последних удалось найти пятнадцать видов, {Именно, по определению д-ра Чельмана, следующие:

} которые могли выдержать борьбу за существование на этих маленьких пустынных скалах, не защищенных никакими возвышенностями от бурь Ледовитого океана. Среди этих видов было, однако, очень много таких, которые не давали плодов. Даже большая часть мхов была здесь бесплодна, за исключением росших на твердом глинистом, покрытом торфом краю лужи, наполненной солоноватой водой и расположенной у самого берега моря. Множество раскиданных вокруг лужи кусков плавника указывало на то, что это место по временам заливалось морской водой, что, по-видимому, благоприятно влияло на развитие растительности. Из лишаев д-р Альмквист нашел несколько видов, хорошо развитых и попадавшихся в сравнительно большом количестве. В море же, несмотря на то, что находившиеся кругом рифы представляли прекрасный грунт для водорослей, высшие формы водорослей отсутствовали, и д-р Чельман нашел только один микроскопический вид.

Никаких млекопитающих не было видно, даже белого медведя, обычного обитателя пустынных скал Ледовитого океана, который в местностях, где он еще не познакомился с пулей или рогатиной промышленника, в беспечном сознании своей еще неукрощенной силы редко упускает случай рассматривать новопришедших гостей с высоких ледяных глыб или скал.

Из птиц мы нашли здесь всего шесть видов. Прежде всего наше внимание привлек жаворонковый подорожник, покинувший плодородные южные горы, чтобы избрать для высиживания яиц этот одинокий голый островок Ледовитого океана. Птица вилась над грудой камней, где находилось ее гнездо, с непрестанным щебетом, точно желая этим показать, что она довольна сделанным выбором.

Далее мы наблюдали еще два вида голенастых – Tringa maritima и Phalaropus fulicarius, сновавших без устали по берегу, на котором они отыскивали пищу, состоявшую из насекомых. Зобы убитых птиц часто были полны насекомых, несмотря на то что птицы эти жили в местности, где естествоиспытателю стоит больших трудов отыскать дюжину комаров или равных им по величине насекомых. Обстоятельство это свидетельствует о высоко развитом зрении, о подвижности и сообразительности пловунчика, когда дело касается ловли насекомых. Трудно понять, что привлекает этих насекомоядных птиц в одну из самых бедных насекомыми местностей земного шара. Также встречался поморник, гроза чаек, и смелая крачка; попадалась и чернозобая казарка (Anser bernicla). Гаг же, напротив, здесь не было видно. Все названные виды птиц попадались только в незначительном количестве. Здесь не было ничего похожего на оживление, которое видишь на птичьих островах у Шпицбергена.

В заключение следует упомянуть, что поручик Нордквист нашел под камнями и кусками плавника несколько насекомых и среди них одного жука. Экземпляр того же вида нашел позднее д-р Стуксберг на мысе Челюскина.

На Шпицбергене жесткокрылые не встречаются, хотя большая часть островов этой группы в отношении климата, почвы и растительности находится в гораздо более благоприятных условиях, чем местность, о которой здесь идет речь. Это указывает на то, что в высшей степени малочисленная фауна насекомых на Шпицбергене занесена сюда в позднейшие времена и что распространение жесткокрылых затрудняется их неспособностью переправляться через широкие водные пространства.

К вечеру погода снова немного прояснилась, и мы могли продолжать путь. По временам показывались отдельные плавучие льды, а ночью льды появились в таком количестве, что это стало вызывать беспокойство. Но все же их было не так много, чтобы в ясную погоду или в знакомом фарватере они могли стать помехой для плавания.

12 августа мы все время шли среди рассеянных ледяных полей значительных размеров, частью состоявших из крупнозернистого старого льда, частью из сильно изъеденного годовалого. Лед этот не представлял серьезного препятствия для продвижения вперед, а ближе к берегам море, вероятно, было совершенно свободно от льдов, но, конечно, было неблагоразумно в туман и в незнакомом фарватере приближаться к земле больше, чем этого требовала необходимость. Около большой стамухи, у которой мы несколько часов стояли, плавало множество рыбы (Gadus polaris). На следующий день мы увидели через прозрачную воду у одного из островков дно моря, усеянное бесчисленными мертвыми рыбами этого вида. Рыба, по-видимому, погибла от той же самой причины, которая часто убивает рыб в Оби в таком огромном количестве, что даже воздух делается зловонным.[305] Причина эта заключается в том, что большая стая рыб оказывается запертой льдами в узком пространстве, где вода, когда поверхность ее замерзает, не может восстановить использованного кислорода поглощением его из воздуха, и рыба в полном смысле слова задыхается. Я упоминаю об этой находке умерших ненасильственной смертью рыб, так как умершие такой смертью позвоночные, даже рыбы, встречаются редко. Подобная находка заслуживает гораздо большего внимания, чем, например, появление хорошо известных видов животных вблизи мест, где их прежде видели тысячи раз.

Во время моих девяти экспедиций в арктические области, летом чрезвычайно богатые животной жизнью, мне очень редко приходилось находить остатки умерших подобным образом позвоночных. Вблизи мест охоты, конечно, часто встречаются остатки околевших от стреляной раны оленей, тюленей, песцов или птиц, но умершего естественной смертью оленя мне на Шпицбергене никогда не приходилось видеть, как я никогда не видел умершего естественной смертью белого медведя, тюленя, моржа, белуху, лисицу, гуся, кайру и т. д.[306] Между тем, белых медведей и оленей там живут сотни, тюленей, моржей и белух – тысячи, птиц – миллионы. Бесчисленное множество этих животных должны умирать «естественной» смертью. Куда деваются их трупы? В настоящее время мы об этом не имеем никакого понятия, выяснение же этого вопроса имеет громадное значение при решении множества важных проблем, касающихся образования отложений, содержащих окаменелости. Удивительно то, что на Шпицбергене легче найти позвонки исполинских ящеров третичного периода, чем кости околевших тюленя, моржа или птицы, и то же относится к более южным населенным местностям.

13 августа мы снова прошли мимо множества небольших скал и островков. Море вначале было довольно свободно от льдов, но дальше стали появляться ровные, тонкие льдины без торосов, что указывало на то, что этот лед зимой не подвергался давлению. Лед этот не препятствовал плаванию, но скоро все погрузилось в чрезвычайно густой туман, заставивший нас отдать якорь в маленькой бухте близ берега. Я напрасно пытался выяснить положение места. На берегу почти повсюду виднелся довольно высокий рубан из снега и льда, казавшийся издали сквозь туман огромным ледником. Вообще же земля была свободна от снега. Местность эта по ее геологическому строению, фауне и флоре совершенно походила на островок, только что описанный мною. Вода в море была здесь прозрачная и соленая, и д-р Чельман извлек со дна множество довольно крупных водорослей, а д-р Стуксберг – морских беспозвоночных.

Когда туман рассеялся, мы снова пустились в путь, но не успели мы выйти в море, как нас опять окутал такой густой туман, что мы принуждены были на ночь пристать к большой плавучей льдине. Здесь мы добыли много прекрасных животных форм, морских звезд, Astrophyton, Antedon и т. д. Кроме того, здесь была сделана в высшей степени замечательная, а для меня еще и сейчас загадочная находка.

Несколько лет тому назад я обратил внимание на важность исследования космической пыли, падающей на поверхность Земли вместе с атмосферными осадками, и доказал, что часть этой пыли несомненно исходит из мирового пространства. Вследствие этого ничтожный пылеобразный осадок имеет огромное значение для истории развития нашей Земли и вызывает напряженный интерес, который мы невольно проявляем ко всему, что дает нам положительные сведения о находящемся вне нашей Земли материальном мире. Населенные части земли менее пригодны для таких исследований, так как падающие тут в незначительном количестве частицы космического вещества только с трудом можно отличить от культурной пыли, исходящей из человеческих жилищ, от отходов производства, из труб паровых машин и заводов. Совершенно иначе обстоит дело на снеговых и ледяных полях полярных стран, находящихся на большом расстоянии от человеческих жилищ и путей пароходов. Тут легко различается и может быть сохранена каждая пылинка чуждого происхождения, и очень вероятно, что культурные отходы здесь почти совершенно отсутствуют. Поэтому понятно, что я не желал упустить случая для возобновления исследований в удобной обстановке, которую представляла нам наша вынужденная стоянка у ледяного поля.

Тотчас же после того, как «Вега» пришвартовалась, я сошел на лед для поисков на его поверхности той космической, содержащей металл, пыли, которую я раньше встречал к северу от Шпицбергена. Но ничего похожего я, к сожалению, здесь не увидел. Зато Нордквист заметил на снегу небольшие желтые пятна, которые я просил его собрать вместе с снегом и передать для исследования д-ру Чельману. Я предполагал, что пятна эти были образованы диатомовой слизью, но Чельман после исследований заявил, что найденные тельца не органического происхождения, а представляют кристаллические зерна песку. После этого и я также ближе исследовал их, но, к сожалению, только утром, когда мы покинули ледяное поле, нашел, что они представляют бледно-желтые кристаллы (а не осколки кристаллов) без примеси инородных веществ. Вес кристаллов, полученных приблизительно из трех литров снега, снятых с площади около 10 квадратных метров, достигал 0,2 грамма. Кристаллы попадались только на поверхности снегового покрова, но не в более глубоких слоях. Они имели всего 1 мм в поперечнике, по-видимому, принадлежали к ромбической системе и состояли из притупленных с обоих концов призм с ясной спайностью. К сожалению, я не мог сделать настоящих кристаллографических измерений, так как после пребывания некоторое время на воздухе кристаллы выветривались и превращались в белый аморфный порошок. Целую ночь кристаллы пролежали в воде, образовавшейся от таявшего снега, но растворения заметно не было. При нагревании они распадались в белый безвкусный порошок. Этот порошок, образовавшийся от выветривания кристаллов, был по возвращении (21 месяц спустя после нахождения кристаллов) подвергнут анализу и оказался состоящим исключительно из углекислого кальция!

Состав и происхождение этого вещества кажутся мне в высшей степени загадочными. Это не был обыкновенный углекислый кальций; кристаллы не были ромбоэдрические и не обладали свойствами известкового шпата. Об аррагоните здесь также не может быть речи, хотя последний, конечно, мог «сам собой» распасться, но в таком случае новообразованный порошок был бы кристаллическим. Не представляют ли эти кристаллы новый, содержащий воду, карбонат кальция, выкристаллизовавшийся из морской воды при большом холоде и затем потерявший содержавшуюся в нем воду при температуре в 10–20° выше точки замерзания? Но в таком случае кристаллы встречались бы не на поверхности снега, но глубже, на поверхности льда. Или не упали ли эти кристаллы на поверхность Земли из мирового пространства и до распадения представляли, быть может, вещество, состав которого так же отличался от состава веществ земного происхождения, как и различные химические соединения, найденные в последнее время в метеоритах? За это говорит нахождение кристаллов в верхнем слое снега и их распадение на воздухе. При современном состоянии науки ответить на эти вопросы, к сожалению, нет возможности, но, во всяком случае, находка эта является еще одним напоминанием полярным мореплавателям о необходимости тщательно собирать с поверхности снеговых полей, лежащих в стороне от проторенных морских путей, незнакомые вещества, как бы ни было ничтожно их количество. Так как на вопрос этот вернее и легче всего можно ответить исследованиями именно в полярных странах, то я здесь, к сведению будущих путешественников, перечислю некоторые подобные же находки, сделанные мною или по моему указанию.[307]

1. В начале декабря 1871 года в Стокгольме был необычайно сильный снегопад, какого не помнили даже старожилы. Много людей погибло, засыпанные снегом под самым Стокгольмом. В последние дни этого снегопада я приказал собрать около 1 кубического метра снега и дать ему растаять на простыне. Остался осадок черного порошка, содержавшего частички металлического железа, извлекавшиеся магнитом.

2. В середине марта 1872 года подобный же опыт был сделан моим братом Карлом Норденшельдом в отдаленной лесистой местности близ Эвойса в Финляндии. Тут при оттаивании снега также получился небольшой осадок, состоявший из черного порошка, содержавшего металлическое железо.

3. 8 августа и 2 сентября того же года я исследовал скопления снега на льду к северу от Шпицбергена под 80° сев. шир. и 13–15° вост. долг. Верхний слой состоял здесь из свежевыпавшего снега, за ним шел слой в 8 миллиметров толщины из затвердевшего старого снега, затем слой кристаллического зернистого снега толщиной в 30 миллиметров и, наконец, обычный зернистый затвердевший снег. Третий слой был полон мелких черных зерен, среди которых находились многочисленные металлические частицы, извлекавшиеся магнитом и содержавшие железо, кобальт и, по-видимому, никель.

Моржи

4. При оттаивании 500 граммов града, выпавшего в Стокгольме осенью 1873 года, получился подобный же осадок в виде металлических блесток, содержавших кобальт (никель). Металлические частицы в этом случае могли попасть с окружающих крыш, потому что град собирали на дворе, который был окружен домами, крытыми железными листами, выкрашенными в красный цвет. Но черный цвет заключавшегося в граде металлического осадка, положение его внутри градинок и, наконец, содержание кобальта – свидетельствуют, что и здесь происхождение осадков совсем другое.

5. В пыли (криоконите), собранной на гренландском материковом льду в июле 1870 года, также были найдены примеси металлических железных зерен, содержавшие кобальт. Главная масса состояла из кристаллического силиката с двойным преломлением, пропитанного дурно пахнущим органическим веществом. Вещество это попадалось в большом количестве на дне многочисленных маленьких луж на поверхности материкового льда. Вряд ли оно было вулканического происхождения, так как своим кристаллическим строением коренным образом отличалось от стеклообразной массы, обычно выкидываемой вулканами и заносимой ветром в далекие страны. Вещество это также отличалось и от пепла, выброшенного вулканами Исландии и падавшего 30 марта 1875 года в значительном количестве во многих местах средней Скандинавии. В то время как криоконит состоит из маленьких осколков кристаллов с двойным преломлением без стекловидных примесей, вулканический пепел, найденный около дворца Гага,[308] состоит из микроскопических стеклянных пузырьков.

Подобные же исследования производились позднее, Тиссандье в Париже и во время английской полярной экспедиции Нэрса.

Многие, быть может, считали, что заниматься таким незначительным явлением, как падение на землю небольшого количества вещества неизвестного происхождения, недостойно науки. Но такой взгляд неправилен. Я определяю количество вещества, найденного на льду к северу от Шпицбергена, в 0,1–1 миллиграмм на квадратный метр, но, вероятно, количество ежегодно выпадающей космической пыли гораздо значительнее, чем вышеназванная цифра. Миллиграмм на квадратный метр поверхности Земли дает для всей Земли около пятисот миллионов килограммов. Такая масса, накапливающаяся в течение геологических периодов из года в год, представляет слишком важный фактор, чтобы можно было проходить мимо него при установлении основ геологической истории нашей планеты. Продолжение этих исследований, быть может, укажет, что наш земной шар постепенно вырос от незначительной величины до больших размеров настоящего времени и что значительная доля составных частей наших осадочных образований, в особенности отложившихся в открытом море далеко от берега, – космического происхождения. Подобные исследования дадут также неожиданное объяснение происхождения вулканических очагов и простое объяснение удивительного сходства, существующего между плутоническими горными породами и метеоритами.

14 августа, когда туман немного рассеялся, мы пошли дальше, но скоро снова принуждены были стать на якорь в бухте, врезавшейся с северной стороны Таймырского пролива в остров Таймыр, которую я назвал бухтой Актиния по множеству извлеченных здесь со дна актиний. Но это, впрочем, не единственное место в Карском море, которое могло бы получить название по кишащей там неожиданно богатой фауне беспозвоночных.

Неблагоприятная погода задержала нас в бухте Актиния, представляющей хорошую и прекрасно защищенную гавань, до 18 августа, и в течение этого времени мы совершали небольшие экскурсии в различные места, между прочим также в глубь Таймырского пролива, где господствуют сильные переменные течения. Пролив этот слишком мелководен для прохождения через него больших судов. Горные породы по берегам Таймырского пролива состоят из гнейса. Поверхность земли представляется здесь в виде низких гряд, выветрившихся от действия морозов и превратившихся в огромные каменные россыпи. Среди возвышенностей тянутся обширные долины и равнины, бывшие в то время свободными от снега, если не считать оставшихся в расщелинах то тут, то там снежных сугробов. Равнины были покрыты зеленеющей растительностью, которая, однако, при ближайшем рассмотрении оказалась не настоящим ковром из травы, а смесью травы, полутравы и множества мхов и лишайников. Настоящих цветов здесь встречается мало. {Д-р Чельман сообщил следующий список цветковых растений, собранных им в этой местности:

}

В этом отношении прибрежная тундра к востоку от Енисея совершенно несхожа с побережьями Вайгача и Новой Земли. Обилие же густых лишайников и мхов было, наоборот, поразительное. Мхи на морском берегу и у краев снежных сугробов приносили обильные плоды. Животная жизнь на берегу была скудная; мы видели несколько оленей, убили песца и поймали лемминга.

Draba alpina L. с мыса Челюскина

Из птиц в довольно большом количестве встречались совы (Strix nyctea), из которых одну удалось убить; соколиный вид, за которым напрасно охотились; пуночки, во множестве высиживавшие яйца среди обвалов камней; выводок белых куропаток, из которого застрелили нескольких птенцов; шесть видов голенастых – самые распространенные в этой местности птицы, из которых убили множество; два вида чаек (Larus glaucus и trydactilus); поморники (Lestris parasitica) и Buffonii, причем последний вид очень распространенный; чернозобая казарка (Anser bernicla), довольно распространенная, и, наконец, ледяные утки (Harelda glacialis), большими стадами плававшие в проливе. Вообще птичье царство здесь очень бедно по сравнению с тем, что мы привыкли видеть в северных странах к западу от Новой Земли.

В море высшие виды животных встречались в большем разнообразии. Во время пути от Енисея мы видели моржа, а на плавающих в проливе льдинах было множество тюленей, как Phoca barbata, так и Phoca hispida. Это давало повод предполагать, что на дне моря существует богатая жизнь, что и оправдалось на деле. При нашем прибытии нигде не видно было следов человеческого пребывания, но теперь каменный столб обозначает место, где стояли «Вега» и «Лена».

В этом море, прежде никогда не посещавшемся судами, мы, впрочем, все же едва не столкнулись с земляками. В то время, когда мы стояли на якоре в Таймырском проливе, недалеко от нашей стоянки находилось парусное судно «Нордланд» из Тромзе, которым командовал капитан Эдвард Иоганнесен. Он покинул Норвегию 22 мая 1878 года, пришел 6 июня к Гусиной Земле (на Новой Земле) и достиг 22 июля северной оконечности этого острова. Тут 26 июля была сильная гроза. 10 августа Иоганнесен взял курс от Новой Земли на восток и прошел через Карское море между 76 и 77° сев. шир. в свободных от льда водах; 16-го показался Таймырский берег. Отсюда Иоганнесен повернул назад и взял курс сначала на запад, потом на север. Под 77° 31’ сев. шир. и 86° от Гринвича Иоганнесен открыл и обошел кругом новый остров, названный им островом Уединения.[309] Остров был свободен от снега, но трава на нем не росла. Из животных Иоганнесен видел несколько медведей и морских зайцев, буревестников, белых чаек, стаи чистиков и птицу «с закругленным хвостом и длинным клювом», вероятно, одну из болотных птиц. У северо-восточной части острова наблюдалось сильное северное течение. Отдаленность острова и его пустынный вид были причиной данного ему Иоганнесеном названия. Отсюда Иоганнесен, описав на севере большую дугу, так что он подошел к 78° сев. шир., снова направился к северной оконечности Новой Земли и затем 12 сентября взял курс на Норвегию. На обратном пути через Карское море льды почти совсем не встречались.[310]

Во время нашего пребывания в этом месте стоял упорный туман, но 18-го он наконец немного рассеялся. Мы тотчас же подняли якорь и пошли под парами вдоль западного берега полуострова Таймыр. Полуостров этот окружен множеством других островов,[311] не нанесенных на карту, и возможно, что сам полуостров Таймыр разделен на несколько частей проливами. Постоянный густой туман во время пути мешал нам нанести на карту острова и островки, мимо которых проходила «Вега», иначе, как только приблизительно. Но мы, во всяком случае, могли убедиться, что северная оконечность полуострова Таймыр не выступает так далеко на север, как это обычно показывается на картах.

Льды встречались нам только в незначительном количестве, и те, которые мы видели, состояли из чрезвычайно изъеденного бухтового или речного льда. Мне кажется, что в течение дня мы не встретили ни одной льдины достаточно большого размера, чтобы на ней было удобно пластать тюленя. Настоящего плавучего льда, какой встречается у северного побережья Шпицбергена, мы еще не видели. Что касается свойств льда, то льды Карского моря и моря к северу и к востоку от Шпицбергена совершенно различны. Другое характерное отличие этой местности, в которой до сих пор охота еще не производилась, заключается в отсутствии теплокровных животных. В продолжение дня мы не видели ни одной птицы, чего еще ни разу не бывало во время моих летних путешествий в арктических областях; тюленей здесь также почти не встречалось.

19 августа мы продолжали путь под парусами и парами вдоль побережья, почти все время среди совершенно непроницаемого тумана, который лишь временами редел настолько, что можно было разглядеть контуры берегов. Чтобы не потерять друг друга, обоим судам постоянно приходилось обмениваться свистками. Поверхность моря была зеркальной. Лишь изредка встречались в незначительном количестве изъеденные льдины, но в течение дня мы прошли мимо большого поля ледяного припая, покрывавшего бухту на западной стороне полуострова Челюскина. Лед этот казался в тумане необычайно крепким и массивным, хотя на самом деле был почти таким же рыхлым, как и лед, образовавший поясины, которые нам попадались в море.

Туман мешал видеть вдаль, и я уже начал опасаться, что северная оконечность Азии окажется настолько окруженной льдами, что нам не придется высадиться на ней. Но вскоре на северо-востоке из тумана выступил темный мыс, не блокировавшийся льдами. В материк здесь врезается открытая к северу бухта, и в ней оба судна стали на якорь 19 августа в 6 часов вечера.

Теперь мы достигли великой цели, к которой в течение столетий напрасно стремились люди. Впервые у самой северной оконечности Старого Света стояло на якоре судно. Неудивительно, что событие это мы отпраздновали поднятием флага и пушечными салютами, а когда мы вернулись из нашей поездки на берег, – пиршеством с вином и тостами.

Как и при нашем приходе на Енисей, нас и тут встретил большой белый медведь. Еще издали увидев приближение судов, он принялся ходить взад и вперед по берегу, по временам беспокойно поглядывая и нюхая приносившийся с моря воздух, чтобы узнать, что за странные гости впервые посетили его владения. С судна спустили шлюпку, чтобы его убить. Роль охотника взял на себя Брузевиц, но на этот раз медведь остерегся ближайшего знакомства с нашим оружием. Пушечные салюты так перепугали его, что он поспешил скрыться и даже, против медвежьего обыкновения, не вернулся и на следующий день.

Северная оконечность Азии представляет низменный, разделенный надвое заливам мыс, восточная часть которого выступает значительно дальше на север, чем западная. Горный кряж с пологими склонами тянется по восточной части мыса в южном направлении вглубь материка и уже в поле зрения достигает высоты 300 метров. Как и раскинувшаяся внизу равнина, вершина хребта была свободна от снега. Только на его склонах, так же как в глубоких ложбинах, прорытых снеговыми ручьями, и в небольших долинах, белели большие снежные поля. Невысокий рубан держался еще почти на всем протяжении побережья. Но не видно было сползающих с гор синевато-белых ледяных масс глетчеров, или озер, скалистых выступов горных вершин, придающих ландшафту своеобразную красоту. Вообще местность эта была самой однообразной и пустынной из виденных мною на Крайнем Севере.

Почва повсюду, как и на островке, возле которого мы стояли на якоре 11 августа, растрескалась на более или менее правильные шестиугольники, поверхность которых была лишена всякой растительности, в то время как из трещин тянулись низкорослые цветковые растения, лишайники и мхи. В некоторых местах земля все же была покрыта растительным ковром из мхов, лишайников, травы и полутравы, похожим на виденный мною раньше в бухте Актиния. Но цветковые растения были здесь малочисленнее, мхи более искривлены и менее плодоносны. Лишайниковая флора также была, согласно исследованиям д-ра Альмквиста, однообразна, хотя часто и прекрасно развита. Богаче растительностью был крайний выступ мыса. Казалось, многие растения с Таймырского полуострова пытались переселиться оттуда дальше к северу, но, встретив море, остановились, будучи не в состоянии пройти дальше и не желая возвращаться. Д-р Чельман нашел тут на незначительном пространстве почти все растения, которыми могли похвалиться окрестности. Самые характерные виды были следующие: Saxifraga oppositifolia L., Papaver nudicaule L., Draba alpina L., Cerastium alpinum L., Stellaria Edwardsii R. Br., Alsine macrocarpa Fenzl., Aira caespitosa L., Catabrosa algida (Sol.) Fr. и Alopecurus alpinus Sm. В меньшем количестве попадались: Eritrichium villosum Bunge, Saxifraga nivalis L., S. cernua L., S. rivularis L., S. stellaris L., S. caespitosa L., S. flagellaris Willd., S. serpyllifolia Pursh., Cardamine bellidifolia L., Cochlearia fenestrata R. Br., Oxyria digyna (L.) Hill., Salix polaris Wg., Poa flexuosa Wg. и Luzula hyperborea R. Br.

Таким образом, здесь было найдено всего 23 вида невзрачных цветковых растений, среди них 8 видов относились к роду Saxifraga, затем серо-желтый вид маковых, который разводят повсюду в наших садах, и хорошенький, похожий на незабудку Eritrichium. Что растительности на этой северной оконечности Азии приходится бороться с суровым климатом, видно, по мнению д-ра Чельмана, из того, что большинство растений там имеют особенное свойство как бы скучиваться, образуя полушаровидные кочки.

Единственные насекомые, попадающиеся здесь в более значительном количестве, – это подуриды, но находили также мух и даже нашли один вид жесткокрылых, уже упомянутые стафилиниды. Из птиц мы видели множество плавунчиков, очень многочисленную стаю казарок (Anser bernicla), перелетавших, по-видимому, на юг с какой-нибудь полярной земли, расположенной севернее мыса Челюскина,[312] одну гагару и несколько белых и трехпалых чаек. Найдены были также следы сов. Представителями млекопитающих были медведь, олень и лемминг, следы и испражнения которых встречались в низменных местах. В море видели моржа, тюленей (Phoca hispida) и несколько стай белух.

Все ручейки иссякли, но обширные неглубокие русла их указывали, что во время таяния снегов тут имеет место обильный сток вод. Журчание снеговых ручьев и крики птиц, несомненно, вносят тогда разнообразие в эту тишину пустыни, царившую теперь над голой, почти лишенной всякой растительности глинистой равниной. Но, вероятно, немного дальше от берега, в какой-нибудь долине, защищенной от северных ветров, можно встретить совершенно другую природу. Животная жизнь должна быть там богаче, а растительный мир – такой же цветущий, как в долинах у Айсфиорда и Безымянной губы. Никаких следов пребывания человека мы здесь не видели. Предания XVI столетия о северной оконечности Азии дают, однако, право предполагать, что кочевники Сибири иногда пригоняли свои оленьи стада и в эти дальние края. Возможно, что русские зверобои с Хатанги охотились на северной оконечности Таймыра, а о том, что Челюскин действительно побывал здесь, свидетельствует совершенно правильное очертание, которое на русских картах имеет мыс, теперь справедливо носящий его имя.[313]

Горная порода, преобладающая в этой местности, – глинистый сланец с вкрапленными в нем хиастолитоподобными кристаллами и кристаллами серного колчедана. На самом мысу сланец прорезается мощной жилой чистого белого кварца. По старинному обычаю полярных мореплавателей, мы поставили здесь в память нашего посещения основательный гурий.[314]

Я задержался здесь до полудня 20 августа, чтобы иметь возможность определить астрономический пункт. «Лена» же получила приказание идти вперед для исследования животной жизни моря и его дна.

В восьми минутах к северу от бухты, в которой мы стояли на якоре, «Лена» встретила довольно сплоченный лед. Глубина моря здесь быстро увеличивалась. Животный мир на дне моря был богат, и, между прочим, здесь было найдено много больших морских звезд и офиур.

Согласно плану экспедиции я намеревался отсюда идти прямо на восток, к Новосибирским островам, чтобы убедиться, нет ли на этом пути земли. 20-го и 21-го мы довольно беспрепятственно подвигались в этом направлении среди разреженного льда, который был крепче и менее изъеден, чем встречавшийся нам по западную сторону Таймыра. Попадались даже крупные ледяные поля, но айсбергов не встречалось. Впрочем, нас снова стал преследовать такой сильный туман, что мы могли видеть ледяные поля и льдины только в непосредственной близости от судна. Кроме поморника и трехпалой чайки, теперь показались и кайры, птицы, весьма редкие в Карском море. Иоганнесен полагал, что присутствие этих птиц доказывает, что море зимой окончательно не замерзает, так как казалось невероятным, что птицы осенью и весной перелетают через замерзшее Карское море.

Ночь на 22-е мы шли на парах среди довольно сплоченных льдов. Весь день не прекращался такой сильный туман, что нельзя было определить размеры ледяных полей по соседству с судном. Вследствие этого мы к полудню были вынуждены взять более южный курс. Так как и в этом направлении продвигаться было невозможно, мы, в ожидании ясной погоды, пристали к большой льдине. После полудня туман немного рассеялся, и мы могли продолжать путь. Но вскоре туман снова так сгустился, что, по поговорке моряков, «его можно было резать ножом». Теперь действительно возникло опасение, что «Вега», продолжая плавание в ледяном лабиринте, в котором мы плутали, не избегнет роковой участи, постигшей «Тегеттгофа». Необходимо было отказаться от попыток пройти от мыса Челюскина прямо к Новосибирским островам и следовало возможно скорее постараться достичь чистой воды под берегом.

Так как 23-го утром прояснило, мы снова пошли на парах среди ледяных полей, но на этот раз не для того, чтобы продвигаться в определенном направлении, а в поисках чистой воды. Ледяные поля, встречавшиеся нам теперь, были очень изъедены, что доказывало, что мы не могли быть далеко от кромки плавучих льдов. Но, несмотря на это, напрасны были все попытки найти «проходимые» льды в восточном, западном или южном направлениях. Поэтому, чтобы выбраться, нам пришлось отыскивать тот самый проход на севере, через который мы вошли. Это было тем более затруднительно, что ветер сменился теперь довольно свежим норд-вестом, вследствие чего мы при слабой машине «Веги» подвигались вперед очень медленно. Только в 6 1/2 часов вечера мы наконец вышли из бухты во льдах, в которую мы накануне вошли около полудня.

Не испытавший сам едва ли может составить себе представление об оптических обманах, порождаемых туманом в таких местностях, где размеры предметов, мелькающих в тумане, заранее неизвестны и потому не могут дать наблюдателю представления о расстоянии. Наше представление о расстоянии и о размерах основывается в таком случае исключительно на случайности. К тому же неясные очертания окутанных туманом предметов часто несознательно превращаются наблюдателями в прихотливые фантастические картины.

Картина художника Юлиуса Пайера под названием «Никогда назад!», на которой автор изобразил тяготы, перенесенные во льдах Арктики

*Я однажды плыл на лодке по проливу Гинлопен, пробираясь среди плавучих льдин к островку в расстоянии нескольких километров. Когда лодка выходила, небо было ясное, но пока мы усердно охотились на птиц для нашего обеда, все окуталось густым туманом, и притом так неожиданно, что мы не могли ориентироваться по компасу. Тогда мы стали грести наудачу в различных направлениях среди быстро несомых течением льдин. Мы напрягали все силы, чтобы разглядеть островок, берег которого мог служить нам верным пристанищем. В это время мы увидели на горизонте темную полоску. Мы приняли ее за остров, к которому направляли путь, и то, что темный край быстро повышался, вначале не показалось нам странным, так как решили, что туман рассеивается и что яснее выступает берег. Скоро по обе стороны острова показались два белых снеговых поля, которых мы прежде не видели, и сейчас же вслед за этим все превратилось в морское чудовище, похожее на голову моржа величиной с гору. Голова эта ожила и пришла в движение и в конце концов уменьшилась до головы обыкновенного моржа, лежавшего на льдине вблизи лодки; белые клыки образовали снеговые поля, черно-коричневая выпуклая голова – гору. Едва только это видение исчезло, как один из матросов закричал: «Земля у носа, высокая земля!» Все мы теперь увидели перед собой высокий альпийский берег с горными вершинами и глетчерами, но и он мгновение спустя сократился до края обычной низкой льдины, покрытой слоем земли.

Весной 1873 года Паландер и я с девятью матросами совершили санное путешествие вокруг Северо-восточной земли. Во время этого путешествия мы встретили и убили много медведей. Когда показывался медведь, весь поезд останавливался и, чтобы не испугать зверя, все прятались за сани, кроме охотника, который, присев на корточки в каком-нибудь удобном месте, ждал, пока добыча подойдет достаточно близко, чтобы стрелять наверняка. Однажды на льду Валенбергского залива медведь, которого поджидали и которого отчетливо видели, вместо того чтобы приблизиться своей обычной мягкой походкой зигзагами и, нюхая воздух, соображать – годятся ли чужестранцы ему в пищу, как раз в момент прицела распустил исполинские крылья и улетел в виде маленькой белой чайки. В другой раз, во время этой же санной поездки, мы услышали из палатки, в которой отдыхали, крик возившегося около нее повара: «Медведь, большой медведь; нет, олень, совсем маленький олень». В то же мгновение раздался выстрел, и медведь-олень оказался маленьким песцом, который жизнью заплатил за честь несколько мгновений изображать крупного зверя.

Из этих рассказов видно, как затруднено плавание в неизвестных водах в тумане и среди плавучих льдов.

Оба раза, когда судно стояло пришвартованным к ледяному полю, мы выпускали трал и работали дночерпателем. Судно медленно передвигалось вместе с льдинами, гонимыми юго-восточным ветром на северо-запад. Улов был очень обилен и состоял из больших морских звезд, морских лилий, губок, морских кубышек, гигантского морского паука (Pyknogonid), множества червей, ракушек и т. д. За все время нашего плавания вдоль берегов Азии это был самый обильный улов, полученный за один раз, и это в море возле северной оконечности Азии! Между найденными здесь животными формами следует особо отметить большого морского паука, так же как и три экземпляра маленьких стебельчатых морских лилий. Глубина моря колебалась между 60 и 100 метрами. Температура воды была близ поверхности от +0° до –0,6°, на дне от –1,4°, до –1,6°; содержание соли в воде было значительно как близ дна, где оно приближалось к таковому в океане, так и на поверхности, где оно хотя и было на одну пятую меньше, чем у дна, но все же гораздо больше, чем в поверхностном слое Карского моря. Странно, что температура ниже точки замерзания чистой воды благоприятна для развития такой разнообразной животной жизни, как встречающаяся здесь, и что жизни этой не вредит полнейший мрак, царящий в течение большей части года на дне покрытого льдом моря.

Выбравшись из плавучих льдов, мы пошли под парами к берегу, который увидели 23-го в 8 часов 45 минут вечера. Земля была низкая и не покрытая снегом; на расстоянии 10 километров от берега глубина моря колебалась между 13 и 15 метрами. Берег тянулся здесь с севера на юг. Мы плыли вдоль берега, держась от него в расстоянии 7–10 километров. Северо-западный ветер без помощи пара быстро гнал здесь судно по совершенно спокойному морю.

24 августа мы продолжали путь к югу вдоль берегов. Глубина моря в расстоянии 10 километров от берега доходила теперь до 33 метров. Берег постепенно повышался, и в небольшом расстоянии от моря показались красивые горные цепи высотою по глазомерной оценке до 600–900 метров. Они, как и прибрежные равнины, были совершенно бесснежны. Только в расщелинах гор лежали еще скопления снега или льда, которые в нескольких местах образовали, по-видимому, настоящие ледники, оканчивавшиеся на значительной высоте над уровнем моря. Свободная от снега покатость между подошвой гор и береговым уступом высотой от 30 до 60 метров представляла равнину, покрытую буро-зеленым растительным ковром, вероятно, такого же происхождения, как виденный нами на полуострове Таймыр.

Утром была прекрасная, ясная погода, часто с судна не было видно и следов льда. Появилось множество моржей, и если судить по огню, который зажигался в глазах наших зверобоев при виде этих зверей, можно ожидать, что норвежские промышленники в скором времени начнут ходить в море к северу и к востоку от северной оконечности Азии. Дальше стали встречаться во множестве чистики и кайры, причем этих последних сопровождали птенцы величиной с люрика. Ближе к полудню показалась земля. Это, очевидно, был остров Преображения.[315] Я решил на нем высадиться на несколько часов для естественно-исторических наблюдений и определения астрономического пункта, если это позволит погода.

Но расстояние до высокого острова было больше, чем мы ожидали, и только в 6 часов вечера удалось бросить якорь у юго-западного берега, возле отвесно обрывавшейся к морю густо населенной птичьей скалы.

В течение двух последних дней мы проходили на судне места, обозначенные на новейших картах как суша. Это показывает, что в карту северной Сибири необходимо внести значительные исправления; и я приведу поэтому наблюдения, на основании которых была определена линия нашего курса.

* Согласно наблюдению с искусственным горизонтом на суше. (Прим. автора) Астрономический пункт Норденшельда находится на крайнем северном выступе мыса Челюскина, положение которого, по новейшим данным советских экспедиций, определяется координатами: 77° 43’ сев. шир. и 104° 17’ вост. долг. (Прим. ред.)

** Согласно наблюдениям с судна. Определения долгот, сделанные несколько часов до и после полудня, приведены к полуденному месту. (Прим. автора)

В последнем указанном месте земля находилась на расстоянии 4’ по правый борт судна. Остров Преображения отстоял отсюда на 17,5’ в направлении SW 21°. На основании этих данных и приведенных в судовом журнале курсов путь «Веги» и был нанесен на карту, и не может быть сомнения в том, что данное нами положение восточного побережья Таймырского полуострова в основном правильно.

Остров Преображения представляет довольно ровную поверхность высотой в 30–60 метров, поросшую травой и на северо-западе обрывающуюся отвесной стеной, тогда как на юго-востоке она медленно понижается и сливается с двумя далеко выступающими в море песчаными косами. Во время нашего посещения остров был свободен от снега и покрыт ковром мхов с примесью трав, очень густым, в особенности на юго-западных склонах, защищенных от северных ветров. Тут снова встретился все тот же арктический животный мир. На крутом высоком берегу находились гнездовья бесчисленных кайр и моевок, к которым присоединялись иной раз и чистики. У уреза берега, отыскивая себе пищу, деловито сновали болотные птицы. На вершинах скал гнездилась стая чаек, а на склонах видны были затихшие, неподвижные полярные совы, по несколько часов выжидавшие свою добычу. Эти сторожкие птицы в то же время были очень пугливы, так что охотнику с трудом удавалось подойти к ним на расстояние выстрела. В некоторых местах, между подошвой кайрового базара и морем, тянулся усеянный камнями пляж. В полную воду он затоплялся, а в малую покрывался лужами соленой воды. Тут обосновались два белых медведя, которых убили лейтенант Брузевиц и капитан Иоганнесен. Медведи, по-видимому, охотились на кайр, которые вместе со своими уже умеющими плавать птенцами, величиной с люрика, плавали в лужах у подножия скал, но усерднее всего медведи, вероятно, высматривали, не вывалится ли из-за какого-нибудь несчастного случая из своего гнезда птица. В море было видно немало тюленей, и всего за несколько часов до прихода к острову мы прошли мимо стад моржей.

Охота на тюленей

Растительность здесь была гораздо богаче и разнообразнее, чем на мысе Челюскина, и носила, конечно, более южный отпечаток, не только вследствие более южного положения места, но и потому, что берега омывались летом прогретой водой из реки Хатанги, {Д-р Чельман собрал здесь следующие 65 видов:

} к сожалению, позднее время года позволило «Веге» задержаться у этого интересного острова всего на несколько часов. В 10 1/2 часов вечера мы снова подняли якорь, чтобы продолжать плавание вдоль побережья.

25, 26 и 27 августа погода была большею частью тихая и ясная, а море совершенно свободно от льдов. Температура воды поднялась до +5.8°, и содержание соли в ней значительно уменьшилось. Но глубина стала теперь так сильно убывать, что, например, в ночь на 26-е нам с трудом удалось миновать несколько мелей, расположенных к западу от дельты Лены, против устья Оленека.

Моим намерением было первоначально, чтобы «Вега» рассталась с «Леной» на якорной стоянке в одном из рукавов устья реки Лены. Но ввиду мелкого фарватера, благоприятного ветра и свободного от льдов моря, открывавшегося перед нами на востоке, я решил расстаться с «Леной» в открытом море против острова Тумат. Это произошло в ночь с 27 на 28 августа, после того как капитан Иоганнесен был вызван условным сигналом на борт «Веги» для получения инструкции, паспорта[316] и писем на родину. При прощании с маленьким верным спутником нашего плавания вокруг северной оконечности Азии с «Веги» было пущено несколько ракет, после чего мы пошли под парами или парусами, каждый к своему месту назначения.

На пути от Норвегии до Лены много затруднений нам причинял туман, льды же стали причинять затруднения только, когда мы покинули прибрежные воды, к востоку от мыса Челюскина. Если бы мы все время следовали вдоль берега, если бы погода была ясная и фарватер настолько обследован, чтобы можно было выдержать курс недалеко от земли, то плавание «Веги» к устью Лены совершенно не было бы затруднено льдами, и я уверен, что такая обстановка будет в конце августа наблюдаться из года в год, по крайней мере между Енисеем и Леной.[317] По моему мнению, местом наибольшего скопления льдов между Атлантическим океаном и Леной является не северная оконечность Азии, но район к востоку от западного входа в Карское море.[318]