Происхождение названий «Югорский Шар» и «Карское море» // Правила плавания через Югорский шар // «Самая высокая гора на земле» // Якорные места // Вход в Карское море // Границы его // Ледники Новой Земли // Настоящие айсберги редки в некоторых частях полярных морей // Природа Карского моря // Животные, растения // Плавание по Карскому морю // Влияние льдов на морское дно // Пресноводные диатомеи на морском льду // Прибытие в гавань Диксона // Местная фауна // Жители устья Енисея и их жилища // Флора у гавани Диксона // Беспозвоночные // Поездка на Белый остров // Ямал // Прошлое посещение его // Зимовка Нуммелина на Бреховском острове

Во время перехода к острову Вайгачу я встретил «Лану», которая еще только подходила к условленному месту. Я дал капитану приказание немедленно бросить якорь у Хабарова, принять уголь с «Экспресса» и привести себя в готовность, чтобы тотчас после моего возвращения сняться с якоря и вместе с другими судами продолжать путь. Я вернулся на борт «Веги» вечером 31 июля, очень довольный всем виденным и собранным на острове Вайгаче. «Лена» не была еще готова, почему и пришлось отложить выход до утра 1 августа. В этот день все суда подняли якорь и пошли на парусах или на парах через Вайгачский пролив, или Югорский Шар, в Карское море.

Название «Югорский Шар» не встречается ни в древнейших описаниях путешествий, ни на древнейших картах. Но в 1611 году оно уже упоминается в отчете о русском торговом пути между «Печорским заворотом и Мангазеей», приложенном к письму Ричарда Финча к сэру Томасу Смиту.[153]

Название, по-видимому, происходит от древнего названия «Югория» – земли, находящейся к югу от пролива, получившей, как объясняется, например, на карте в труде Герберштейна, свое имя от угров (венгров), будто бы вышедших из этих мест. Первые голландские мореплаватели на северо-восток называли пролив Fretum Nassovicum, или Вайгачским. Позже географы называли его также проливом Пита, что неправильно, так как Пит не плавал по этому проливу.[154]

Вначале не существовало особого названия для морского залива между полуостровом Таймыр и Новой Землей. Впрочем, название «Карский залив» уже встречается в объяснениях о плавании на северо-восток, представленных в 1584 году «Московской компании» ее главным фактором Аптоном Маршем.[155] Но и это название употреблялось вначале только для залива при впадении реки Кары, называемого теперь Карской губой. Мало-помалу оно распространилось на все обширное море, древнейшее ненецкое название которого, также происходившее от реки, было в обрусевшей форме – «Неремское».[156] В дальнейшем изложении я буду подразумевать под названием «Карское море» весь морской залив, который расположен к югу от 77° сев. шир., между мысом Челюскина и северной оконечностью Новой Земли и ограничен с юга северным побережьем Европы[157] и Азии.[158]

Капитан Паландер дает следующие правила для плавания по проливу между островом Вайгач и материком, т. е. через Югорский Шар.[159]

«Так как Югорский Шар трудно заметить с моря издали, необходимо, чтобы верно держать курс, производить точные наблюдения над солнцем, если таковые возможны, и уже по этим определениям вести судно на самую середину пролива, приблизительно на северо-восток. Подойдя ближе к земле (от 3 до 4 миль), легко различить пролив. Далее нужно заботиться только о том, чтобы при входе в него непременно держаться середины фарватера.

Желая бросить якорь у Самоедской деревни, нужно держаться на расстоянии около 1 мили от берега и править на северо-восток, пока не увидишь жилищ; тогда повернуть на эти жилища, оставляя церковь немного за стирбортом. Судам большого размера не следует покидать глубин в 17–19 метров, так как глубина затем довольно резко уменьшается до 6 метров.

Лейтенант А. Л. Паландер – командир парохода «Вега»

От Самоедской деревни надо держать курс прямо на юго-восточный мыс острова Вайгач (Сухой Нос), мимо которого проходишь на расстоянии 1/2 мили. Прямо на юго-запад от этого мыса находится довольно длинная мель, которой следует остерегаться.

От Сухого Носа держать курс NtO в Карское море. При этом курсе проходишь мимо двух мелей на правой стороне и двух – с левой стороны, в расстоянии от них в полмили.

Глубина вообще 20 метров; ни в одном месте фарватера не встречаешь глубины менее 19 метров.

Таким образом, через Югорский Шар могут проходить самые глубокосидящие суда. При проходе через пролив рекомендуется зорко смотреть на воду со стеньги, откуда в ясную погоду легко можно видеть мели».

В старинных рассказах говорится об очень высоких горах, покрытых льдом и снегом, расположенных вблизи пролива между островом Вайгач и материком; рассказывается, что именно там находится высочайшая гора на земном шаре, вершина которой будто бы достигает высоты ста немецких миль.[160]

Честь быть самой высокой горой на земле приписывалась позднее жителями северных равнин России горе в окрестностях Маточкина Шара, – «где все горы гораздо выше Большого Камня», Большой же Камень, при устье Печоры, имеет в высоту несколько сот метров. Это орографическое представление является новым доказательством правдивости старой поговорки: «у слепых и король одноглазый». Маточкин Шар действительно окружен диким альпийским ландшафтом с вершинами, доходящими до 1000–1200 метров. По обе же стороны Югорского пролива видны только равнины, оканчивающиеся у моря крутыми уступами. Они рано освобождаются от снега и покрываются густой травой, являющейся хорошим пастбищем для оленьих стад ненцев.

Большинство судов, желающих пройти через Югорский Шар в Карское море, должно здесь несколько дней стоять на якоре в ожидании благоприятных ветров и ледовой обстановки. Вблизи пролива нет хороших гаваней, но удобные якорные стоянки имеются частью в бухте у Хабарова при западном входе в пролив, частью, по старинным голландским картам, с юго-восточной стороны, между Местным островом (Статен Эйланд) и материком. Однако в отношении последней из названных якорных стоянок у меня нет собственного опыта, и я также не слыхал, чтобы норвежские зверобои пользовались ею. Возможно, что место это уже обмелело.

Когда мы в 1878 году проходили Югорский Шар, пролив был совершенно свободен от льда. Погода стояла прекрасная, но ветер был так слаб, что паруса приносили мало пользы. Вследствие этого мы подвигались не особенно быстро; кроме того я хотел, чтобы все четыре судна держались вместе, для чего «Фразеру» пришлось взять на буксир парусное судно «Экспресс». Помимо этого терялось время на драгирование и доставание проб воды. В некоторых местах, например перед Хабаровым, драга приносила нам богатую добычу, в особенности изопод и губок. Пробы воды показали, что содержание соли значительно уже на небольшой глубине и что поэтому нельзя полагать, чтобы большая часть пресной воды, изливаемая реками Карой, Обью, Тазом, Енисеем и др. в Карское море, текла в Атлантический океан через этот пролив. Мы прошли пролив 1 августа в полдень и под парами вышли в открытое, простирающееся к востоку море, бывшее предметом стольких стремлений, предположений и заключений различных правительств, корыстолюбивых торговцев и ученых космографов XVI и XVII веков. Море это и для современных географов и ученых является еще mare incognitum.[161]

Именно это-то море и являлось поворотным пунктом для всех прежних путешественников на северо-восток от Борро до Вуда и Флеминга,[162] и поэтому, прежде чем продолжать описание нашего плавания, необходимо сказать несколько слов о его берегах и гидрологических особенностях.

Если не принимать в расчет маленький новооткрытый остров Уединения,[163] то Карское море представляется на северо-востоке открытым. Оно ограничено с запада Новой Землей и островом Вайгач, с востока – полуостровом Таймыр,[164] берегом между Пясиной и Енисеем и Ямалом, а на юге – самой северной частью Европейской России, Белым островом и обширными губами Оби и Енисея. Берега между мысом Челюскина и Енисеем представляют собою низкие холмы, сложенные кристаллическими сланцами, гнейсом и вулканическими породами; от Енисея до самых южных частей Карского моря берег образован мелкозернистым песком Ямальской и Гыдаянской тундр, а на острове Вайгач и южной части Новой Земли (до 73° сев. шир.) берега состоят из известковых и сланцевых пластов,[165] спускающихся к морю крутыми уступами от 3 до 15 метров высоты, но в общем образующих гладкую равнину, покрытую многочисленными лужами и озерками. Летом эта равнина совершенно свободна от снега. К северу от 73° западный берег Карского моря снова становится гористым и у Маточкина Шара образует уже высокие, в беспорядке разбросанные горные вершины, далее же на север горы снова понижаются и переходят в плоскогорья.

Между скал, в расселинах, виднеются незначительные скопления льда, вершины же гор летом свободны от снега, ледники начинаются гораздо далее на север и, все увеличиваясь в размере и числом, сливаются наконец в один цельный ледяной покров. Как в Гренландии и на Шпицбергене, этот мощный ледник совершенно скрывает горы и долины и превращает всю страну в ледяную пустыню; вместе с тем он является источником айсбергов и их обломков, играющих такую большую роль в описаниях морских путешествий в полярные моря. Я сам не был на внутреннем ледниковом покрове северной части Новой Земли, но несомненно, что на ледяные пустыни севера Новой Земли можно перенести те наблюдения, которые я добыл во время путешествия с доктором Берггреном на внутреннем льду Гренландии в июле 1870 года после того, как весь снег на нем стаял, и с капитаном Паландером на ледниковом покрове Северо-восточной Земли в начале июня 1873 года, когда таяние снегов еще не начиналось.

Александр Алексеевич Борисов «У берегов Новой Земли»

Как и на Шпицбергене, ледниковое поле и здесь, несомненно, прерывается глубокими, бездонными трещинами, над которыми зимние метели перекидывают хрупкие снеговые мосты, так обманчиво закрывающие пропасти, что можно стоять на самом краю их, не имея никакого понятия о том, что еще один шаг вперед, и внезапная смерть настигнет того, кто не принял обычных мер предосторожности и не связал себя веревкой со своими спутниками, прежде чем прокладывать себе дорогу по этой ослепительно белой, почти бархатистой снеговой поверхности. Если, приняв все предосторожности, путник продолжает идти по снеговой равнине в надежде, что кажущаяся ровной снеговая поверхность представит хорошую дорогу, по которой можно совершать большие дневные переходы, он скоро бывает разочарован. Дело в том, что скоро приходишь в места, где лед повсюду перекрещивается узкими расселинами, иной раз очень опасными, так как глубина их доходит до 15 метров и они окаймлены отвесными стенами. Вдоль таких расселин приходится иногда долго скитаться, пока не дойдешь до места, засыпанного снегом и потому проходимого. Летом же, когда снега стаяли, ледяная пустыня имеет совсем другой вид. Снег исчез, поверхность состоит теперь из голубого льда, но не чистого, а повсюду загрязненного серой глинистой пылью, вероятно занесенной на поверхность ледника с далеких горных высот ветром и дождем. В этой глине или даже непосредственно на самом льду находятся простейшие растительные организмы. Ледяные пустыни полярных стран дают, таким образом, убежище своеобразной флоре, которая, как бы ни казалась незначительна, представляет все же важный фактор для исхода борьбы между солнцем и льдом, происходящей здесь из года в год, столетие за столетием. Дело в том, что темная глина и темные части растительности поглощают тепловые лучи солнца скорее, чем лед, и таким образом сильно способствуют его таянию. В результате действия солнечных лучей во льду появляются отвесные цилиндрические дыры от 30 до 60 сантиметров глубиной и от нескольких миллиметров до целого метра в поперечнике. Поверхность льда вследствие этого разъедается и разрушается.

Когда снега растают, появляется множество других неровностей, и провалы, прежде прикрытые хрупкими снежными мостами, зияют теперь перед путником своими сине-черными пропастями, бездонными, насколько можно довериться глазу. Кроме того, в некоторых местах во льду встречаются широкие, но неглубокие впадины, в которых бесчисленные стремительные потоки несутся по ложу лазорево-синего льда, иногда такие многоводные, что образуют настоящие реки. Они вливаются обычно в расположенное в середине впадин озеро, имеющее большею частью подземный выход под ледяными сводами пещер толщиной в тысячи футов. В другом месте видишь реку, просверлившую себе отверстие в ледяном покрове, в котором она неожиданно исчезает с ревом и грохотом, слышным на далекое расстояние; а немного поодаль вырывается из-под льда водяной столб, брызжущий высоко в воздух сильной непрерывной струей.

Время от времени в глубине льда раздается гул, похожий на пушечный выстрел. Это в леднике образуется новая трещина или, – если находишься вблизи края ледяной пустыни, – это, быть может, падает в море ледяной обломок. Подобно обычным потокам, и льды имеют сток в море. Известны три рода ледяных потоков: стремительные ледопады, когда мощный ледник расколот и раздроблен, прокладывает себе путь по тесной, с крутыми стенами долине, причем одна ледяная глыба с грохотом низвергается за другой, давая начало сотням и тысячам настоящих айсбергов гигантских размеров; широкие, медленно ползущие ледники, оканчивающиеся у моря ледяной равниной с отвесным обрывом, от которого время от времени откалываются ледяные глыбы, не представляющие собою все же настоящих айсбергов; наконец, иссякающие ледники имеют такое медленное поступательное движение, что лед у их краев стаивает почти с такою же скоростью, с какой движется ледник; эти ледники не образуют у берега отвесных обрывов, но оканчиваются возвышением, покрытым глиной, песком и щебнем.

Ледники Новой земли

Внутренний ледниковый покров Новой Земли занимает слишком незначительное пространство, чтобы давать начало большим айсбергам. Поэтому такие айсберги и не встречаются в Карском море,[166] редко попадаются там и более или менее крупные обломки ледников.

Название «ледяной погреб» дано Карскому морю знаменитым русским исследователем[167] не за обилие в нем айсбергов,[168] а вследствие того, что его ледяной покров по причине сильных морозов и опресненности верхних слоев воды достигает большой толщины, причем, взламываясь рано, льды не выносятся из моря течениями и могут рассеиваться по морю, которое, может быть, не замерзает и зимой.[169] Большая часть льда, образующегося зимой в Карском море, а быть может, и часть льда, попадающего сюда из Полярного бассейна,[170] приносится морскими течениями к восточному побережью Новой Земли, где в начале лета запирает все три пролива, соединяющие Карское море с Атлантическим океаном. Именно это-то обстоятельство было причиной всех неудач прежних мореплавателей на северо-восток, а также дурной славы Карского моря и его названия «ледник». Теперь мы знаем, что опасность не так велика, как думали прежде, что большая часть льда в Карском море тает и что поэтому в конце лета плавание по этому морю становится вполне возможным.

Вообще наши сведения о Карском море были еще несколько десятков лет тому назад не только не полны, но и ложны. Думали, что фауна его очень бедна и что морских растений там вовсе нет; измерения глубины производились лишь непосредственно у берегов; много сомнений, и вполне справедливо, вызывала верность карт и т. д. В настоящее время все это существенно изменилось. Берега, ограничивающие море, положены на карту; известны состояние льдов, течения, глубины в различных частях моря,[171] а также известно, что прежнее представление о бедности его животной и растительной жизни совершенно неверно.

В отношении глубины Карское море отличается замечательной равномерностью и тем, что там не встречается резких переходов от одной глубины к другой.[172] Вдоль восточного побережья Новой Земли и острова Вайгач тянется желоб глубиною до 500 метров, наполненный соленой холодной водой (–2°,7) и дающий приют животной жизни, богатой не только количественно, но и качественно, так как здесь было встречено множество замечательных и редких форм, как, например, Umbellula, Elpidia, Alecto, различные виды морских звезд и т. д. К востоку морское дно мало-помалу повышается и образует затем на глубине 30–90 метров подводную равнину, почти такую же гладкую, как поверхность лежащего над ней моря. Дно в южной и западной частях моря состоит из глины, в районе Белого острова – из песка, далее к северу – из гальки. Раковины и камешки нередко покрыты бурым железняком.[173] На обширном пространстве к северо-востоку от гавани Диксона они встречаются в таком количестве, что их с успехом можно было бы использовать для нужд железодобывающей промышленности, если бы места эти были более доступны.

В мелких частях Карского моря вода у дна почти такая же соленая, как в Атлантическом океане, и имеет круглый год температуру от –2° до –2,7°.[174] Свойства воды у поверхности моря, напротив, очень изменчивы, временами в некоторых местах вода почти пригодна для питья и летом часто сильно нагрета. Тут наблюдается замечательное явление: вода на поверхности вследствие малого содержания соли превращается в лед, как только подвергается действию температуры, господствующей в богатых солью придонных слоях воды, и она является смертельным ядом для многих ракообразных, червей, моллюсков и морских звезд, копошащихся в глине и песке морского дна.

Во многих местах сыпучесть грунта, образующего морское дно, не позволяет произрастать водорослям, но у Белого острова Иоганнесен нашел обширные мели, поросшие «морской травой» (водорослями), а у восточного побережья Новой Земли д-р Чельман собрал в 1875 году немалое количество водорослей,[175] на основании чего он был в состоянии опровергнуть прежнее неверное представление о морской флоре этих мест. Я приведу далее описание д-ром Чельманом местной морской растительности. Возвращаюсь к рассказу о нашем плавании по Карскому морю и привожу содержание моего дневника.

2 августа. Продолжается прекрасная погода, льдов не видно. «Лена» отделяется от остальных судов и не замечает флага, поднятого как условный знак, чтобы капитан ее прибыл на «Вегу» или по крайней мере приблизился со своим маленьким судном на такое расстояние, чтобы можно было переговариваться. Поэтому «Фразер» посылается за «Леной», которую к ночи и приводит.

3 августа. Утром капитан Иоганнесен прибыл на «Вегу». Я приказал ему взять на борт д-ра Альмквиста, лейтенанта Говгарда и поручика Нордквиста и подойти с ними к Белому острову, где им предоставлялось в продолжение 36 часов охотиться и знакомиться с населением, животными и растениями острова. Затем «Лена», если окажется возможным, должна пройти через пролив между Белым островом и Ямалом к гавани Диксона и встретиться там с тремя остальными судами. Альмквист, Нордквист и Говгард были уже готовы к путешествию, они тотчас же перешли на «Лену», которая сразу же вслед за тем, благодаря своей сильной по размерам судна машине, быстро удалилась от остальных судов.

В течение дня мы встретили много разбитого и изъеденного льда, который благодаря своему умеряющему действию на морское волнение был бы нам только полезен, если бы он не сопровождался своим обычным спутником – густым туманом, все же иногда рассеивавшимся. К вечеру открылся Белый остров. Этот остров представляется с моря в виде совершенно гладкой равнины, только немного возвышающейся над водой. Море около острова имеет равномерные глубины, но так мелко, что на расстоянии 20–30 километров от берега глубина составляет всего 7–9 метров. Капитан Шваненберг[176] сообщает, что с северной стороны острова глубина непосредственно у берега 3–4 метра. Такая картина, т. е. однообразная глубина, уже у берега достигающая 4–10 метров и затем только медленно увеличивающаяся и не изменяющаяся на громадной площади, очень обычное явление в арктических водах и зависит от выпахивающего действия льдов, наблюдающегося почти круглый год. Другое замечательное действие льда состоит в том, что все валуны, находящиеся в море вблизи берега, выталкиваются на сушу. Сам берег поэтому часто представляет (например, во многих местах в проливе Маточкин Шар) почти сплошной, тянущийся вдоль моря каменный вал, тогда как морское дно перед ним совершенно ровное и не имеет ни одного камня.

4 августа. Легкая качка дала утром знать, что море продолжает быть свободным от льдов, по крайней мере на значительном расстоянии с подветреной стороны. Уже вчера в воде уменьшилось содержание соли и увеличилось количество взвешенных частиц; теперь вода после фильтрования почти годится для питья. Она приняла желто-серый глинистый цвет и почти совсем не прозрачна, так что кажется, будто судно движется как бы по глинистому илу. Мы, по-видимому, находимся в области вод Оби и Енисея. Лед, среди которого мы вчера проходили, пригнало сюда, очевидно, из губ Оби, Енисея или Пясины. Поверхность его была грязная, а не чистая и белая, как у ледникового или морского льда, никогда не соприкасавшегося с землей или с мутной речной водой. После того как стаял снег, лед на больших реках часто бывает покрыт желтым слоем глины. Глина эта, очевидно, состоит из ила, который содержится в речной воде, и волнами выбрасывается на покрытый снегом лед. Снег на льду служит ситом и отделяет от воды ил, который после таяния снега может образовать даже и на морском льду слой грязи, содержащий остатки множества крошечных организмов, живущих исключительно в пресной воде.

5 августа. Продолжаем идти под парусами по Карскому морю, встречая временами отдельные плавучие льдины. Когда мы находились к северо-западу от Белого острова, лед совершенно исчез. В течение дня мы много раз имели всего 9-метровую глубину, что вследствие ровного дна все же не было опасно. Туман, волнение и не сильный, но довольно упорный противный ветер замедляли наше продвижение.

6 августа. В 3 часа утра показалась земля. В тумане мы прошли несколько в глубь Енисейского залива и были принуждены повернуть назад, чтобы выйти к месту нашего назначения – гавань Диксона. Верхушки мачт «Экспресса» виднелись над островами к северу, и скоро оба судна стали на якорь южнее острова, который мы приняли за остров Диксона; однако, когда через некоторое время к нам подошел «Фразер», оказалось, что наше предположение было неверно. Берег, виденный с нашей первой стоянки и принятый нами за берег материка, на самом деле оказался довольно большим островом, у которого и расположена сама гавань Диксона.

После посещения острова, на котором мы видели выводок куропаток и где д-р Чельман собрал на диоритовых скалах много видов растений, часть которых он раньше не встречал в арктических странах, мы снова подняли якорь, чтобы войти в самую гавань Диксона. Для исследования еще неизвестного фарватера вперед отправился капитан Паландер на паровой шлюпке. В пути он убил медведя – необычайно тучного большого самца. Как и у медведя, которого здесь же убил д-р Тель в 1875 году, у этого в брюхе были только мох и лишайники. Сомнительно, чтобы медведи в этих местах могли летом ловить тюленей, и вернее всего, что пища медведя в это время года растительная, к которой он, возможно, изредка добавляет случайно пойманного оленя. В 1875 году мы видели тут старого медведя-самца, который, по-видимому, миролюбиво пасся вместе с несколькими оленями, конечно, в надежде задрать которого-нибудь из них. Медведи, вероятно, очень обычное явление в этой части северного побережья Сибири, так как в течение немногих дней мы убили еще двух, причем оба были очень тучные.

Гавань, нанесенная теперь на карту лейтенанта Бове, открыта мною в 1875 году и названа гаванью Диксона. Это лучшая из всех известных гаваней на всем северном побережье Азии, и в будущем она, несомненно, получит большое значение для ввоза и вывоза товаров из Сибири. Она со всех сторон окружена скалистыми островами и потому совершенно защищена. Глинистый грунт представляет хорошую якорную стоянку. В гавань можно входить как с севера, так и с юго-запада; при входе все же нужно быть осторожным, так как могут попасться подводные камни, не обозначенные на карте, набросанной лейтенантом Бове с большой поспешностью. Содержание соли в воде, по-видимому, значительно меняется, смотря по времени года, и зависит также от приливов и отливов, но даже на поверхности вода никогда не бывает совершенно пресной. Поэтому ее только в крайних случаях можно употреблять для пищи. Две речки на материке, – одна впадающая в море севернее гавани, другая южнее, – в изобилии дают хорошую воду, если нельзя получить снеговую воду из снежных заносов, до поздней осени встречающихся близ гавани во многих местах в ложбинах береговых уступов.

При нашем прибытии мы увидели шесть диких оленей, пасущихся на острове; одного из них застрелил капитан Паландер, за другими охотились безуспешно. Кроме того, мы видели, как уже было сказано, нескольких медведей, а среди груд камней мы повсюду заметили множество следов пеструшек и песцов. Вообще же высшая животная жизнь представлена здесь бедно. Из птиц видны были только пуночки, во множестве высиживавшие яйца среди груд камней на материке и на островах, один выводок белых куропаток, множество песочников и плывунчиков, виды которых мы точнее не определяли, гаги, чистики и чайки-бургомистры в незначительном количестве, а морянки и нырки в несколько большем. «Пуховиков» здесь не встречается, так же как и колоний кайр, так как в этих местах нет отвесных прибрежных скал. В проливе Лена мы видели стаи рыб, и можно предположить, что рыбы здесь большое изобилие. Кроме того, в известное время года здесь в немалом количестве встречаются тюлени и белухи. На небольшом скалистом острове, близ северного входа в гавань, мы увидели разрушенную избу, служившую, вероятно, пристанищем зверобоям. Руины, если можно применить это слово к разваливавшейся деревянной хижине, были остатками строения, состоявшего из одной комнаты с печью и примыкающей к ней кладовой. Все это указывало на то, что хижина служила летним жилищем звероловов и рыбаков, приезжавших сюда только на время промысла из расположенных южнее, теперь также заброшенных зимовий.

Я уверен, что придет время, когда в гавани Диксона будет множество больших складов и домов, населенных круглый год. Теперь же местность совершенно пустынна вплоть до Гольчихи, несмотря на то что, судя по карте, некогда здесь стояло множество жилищ по берегам реки и моря от устья Енисея до Пясины.

Дома эти давно уже покинуты, главным образом вследствие упадка зверобойного промысла, но также, вероятно, и потому, что простые и невзыскательные нравы старины даже тут, на северном побережье Сибири, уступили место новым потребностям, которые было трудно удовлетворять в то время, когда пароходного сообщения на реке Енисее еще не существовало. Например, несколько десятилетий назад, когда еще по Енисею не было пароходного сообщения, зимовье, находившееся на восточном берегу этой реки под 72° 25’ сев. шир., было покинуто вследствие трудности доставки туда муки.

Зимовья у устья Енисея были в свое время самыми северными жилищами европейских народов.[177] Расположенные близ голой тундры, подверженные постоянным снежным бурям зимой и густым туманам в течение большей части короткого лета, жилища эти, по-видимому, могли доставлять немного удобств своим обитателям. Трудно поэтому объяснить, почему в такой богатой хорошими землями стране, как Сибирь, для жилья выбирали именно эту местность. Остатки старого зимовья (Крестовское), виденного мною, когда я в 1875 году вместе с д-ром Лундстремом и д-ром Стуксбергом путешествовал вверх по Енисею, производили впечатление, что там когда-то жили прочно и хозяйственно. Три дома, покрытых дерном, сохранились еще в таком виде, что можно было составить себе представление об их внутреннем устройстве и о жизни в них. Каждая изба состояла из целого лабиринта клетушек: жилая комната с прикрепленными к стенам нарами, задняя комната с огромной печью, баня с каменкой для поддавания пара, кладовая для ворвани с большими, выдолбленными из могучих стволов деревьев и пропитанными ворванью корытами; сарай с остатками белух и пр., – все свидетельствовало, что на этом месте когда-то жили оседло и в достатке и любили свой дом, в котором при всей его простоте была сосредоточена жизнь, быть может, более спокойная и радостная, чем это может показаться с первого взгляда.

В 1875 году в Гольчихе целый год прожили приказчик и трое работников. В Звереве жил один человек и в Прилучном – старик с сыном. Все это были бедные люди; жили в маленьких, покрытых дерном избах, состоявших из сеней и прокопченной грязной комнаты с большой печью, деревянными скамьями вдоль стен и высоко над полом расположенными полатями – местом для спанья, укрепленными в стенах. Из утвари находились в изобилии только охотничьи и рыболовные орудия, кроме того были еще котлы, сковороды, а иногда и самовар. Все дома были расположены на берегу реки, так высоко, чтобы их не мог достичь весенний разлив. Вблизи дома лежала куча мусора, никогда, по-видимому, не убиравшаяся, в которой в поисках пищи рылось множество тощих упряжных собак. Из живущих здесь русских только один был женат, но это, кажется, не могло служить примером для русских, поселившихся в этих местах. Мне, по крайней мере, жаловался казак Федор, уже старый и дряхлый холостяк, который в 1875–1876 годах делал несколько неудачных попыток быть у меня лоцманом, что в этой местности среди русских большой недостаток представительниц прекрасного пола. Он часто заводил разговор о преимуществах смешанных браков и, воодушевленный ли воспоминаниями или надеждами, – не знаю чем, – уверял, что для мужчины в этих краях долганка – самая лучшая невеста.

Немного южнее, но еще значительно севернее границы лесов встречаются весьма зажиточные крестьяне в больших зимовьях, состоящих из нескольких домов, обставленных даже с некоторой роскошью: пол устлан меховыми коврами, окна из цельных стекол, на стенах зеркала и множество лубочных картин. Средства к жизни приобретаются торговлей с туземцами, которые со своими оленьими стадами кочуют по тундрам.

Скалы вокруг гавани Диксона состоят из диорита, твердого и с трудом разбиваемого, но легко выветривающегося. Склоны возвышенностей покрыты трещинами и у подножья завалены грудами камней. Они в изобилии покрыты мхами, а в долинах и на полянах Чельман собрал следующих явнобрачных:

Таким образом, принимая во внимание северное расположение местности, наши ботаники собрали немалую жатву. В то же время, наоборот, было мало водорослей, что, впрочем, можно было ожидать по пробам воды, взятым с разной глубины батометром Экмана и показавшим, что содержание соли на глубине было так же незначительно, как и на поверхности, именно всего 0,3 %.[178] Температура воды во время нашего пребывания была приблизительно одна и та же у дна и на поверхности, колеблясь от +9 до +10°. Весной после таяния снега вода здесь, вероятно, совершенно пресная, зимой же холодная и, может быть, такая же соленая, как в придонных слоях Карского моря.

При таких неустойчивых гидрологических условиях мы ожидали встретить на дне очень бедную морскую фауну, но на деле оказалось иначе. Драгировки, выполненные в гавани д-ром Стуксбергом, дали богатую добычу, и найденные формы оказались тождественными с встречающимися в соленой воде на дне Карского моря. Это обстоятельство, по-видимому, указывает на то, что некоторые беспозвоночные могут выносить гораздо большие перемены температуры воды и содержания соли, чем водоросли, и что встречаются виды, хотя обычно и живущие в очень холодной соленой воде на дне Карского моря, однако без вреда для себя могущие переносить значительное уменьшение содержания соли и увеличение температуры воды приблизительно до +12°.

Современные ученые часто делают смелые теоретические умозаключения на основании нахождения северных видов на юге и наоборот. Большой интерес должен представлять для этих ученых факт нахождения одних и тех же видов животных в почти пресной воде с температурой +10° и в воде, охлажденной до –2,7°[179] с почти таким же содержанием соли, как в Средиземном море.

Наибольшего внимания, по мнению д-ра Стуксберга, заслуживают: один вид Mysis, Diastylis Rathkei Kr., Idothea entomon Lin, Idothea Sabinei Kr., 2 вида Lysianassidae, Pontoporeia setosa Stbrg., Halimedon breviealcar Gos, один вид аннелида, один Molgula, Joldia intermedia M. Sars. Joldia (?) arctica Gray и один вид Solecurtus.

Плавник, частью только ветви и корни, частью же целые деревья с ветвями и корнями, встречается в глубине двух защищенных бухт гавани Диксона в таком количестве, что мореплаватели без труда могут там запасаться необходимым топливом. Большая часть леса, увлекаемого рекой, не остается у ее берегов, а доходит до моря, где его носит морскими течениями, пока он не впитает столько воды, что идет ко дну, или пока его не выбросит на берега Новой Земли, северной Азии, Шпицбергена или, быть может, Гренландии. Некоторые деревья тонут, не доплыв до моря; часто случается, что стволы погружаются вниз корнем и, достигнув им дна, кажутся точно укоренившимися в песке. Такие стоймя расположенные деревья могут быть помехой для мореплавателей, в особенности в более мелких местах. Одна бухта около гавани Диксона была почти совершенно отделена от моря естественным частоколом из таких стоящих на дне деревьев.

7 августа. «Вега» приняла с «Экспресса» уголь. К вечеру, 36 часов спустя после того, как «Вега» стала в этой гавани на якорь, в точно назначенное время прибыла «Лена». Д-р Альмквист сообщает следующее относительно плавания на «Лене».

«2 августа мы, Говгард, Нордквист и я, перешли на „Лену“ с целью сделать экскурсию на Белый остров. Мы намеревались высадиться на юго-западном мысе для ботанических и зоологических исследований. Кроме того, мы предполагали осмотреть противоположный берег Ямала и посетить живущих там ненцев.

Мы покинули „Вегу“ в 11 часов утра. В течение дня мы видели на юге рассеянные льдины и в половине одиннадцатого вечера наткнулись на большую, приблизительно метров в 300 шириной, полосу льдов, протянувшуюся от северо-востока на юго-запад. Через эту полосу нам удалось пройти без особых затруднений. Ночью мы изредка встречали небольшие скопления разреженных льдин, а утром еще одну полосу значительных масс плавучего льда. Несмотря на туман и дождь, нам постепенно удалось, измеряя глубину, колебавшуюся в пределах от 10 до 3,5 метров, войти в пролив между Белым островом и материком, и 3 августа, в 11 часов утра, мы бросили якорь несколько восточнее южной оконечности острова. „Лена“ стояла на глубине 3,5 метров приблизительно в 1 английской миле от берега. Море здесь было так мелко, что мы принуждены были оставить лодку в расстоянии 300 метров от берега и переходить вброд.

Белый остров состоит из тонкого песка, и только на омываемом морем урезе берега мы видели гальку размером с грецкий орех, дальше же от берега камней не было совершенно. Высшая точка острова, по-видимому, возвышается не более чем на три метра над уровнем моря. Та часть острова, которая заливается водой, – пляж и некоторые бухточки, – состоит из мелкого песка без всяких следов растительности. Там, где поверхность немного повышается, ее покрывают темные и белесоватые мхи и лишайники; среди них, на большом расстоянии друг от друга, находятся кочки, поросшие мелкой травой. Только дальше в глубь острова, по болотистым берегам множества маленьких пресноводных озер, а также около луж и на болотах, земля едва зеленеет. Высшие растения представлены всего 17 видами, все они низкорослы и жалки, и большинство поднимается лишь на несколько миллиметров над песком. {Собранные тут коллекции были определены по возвращении в Швецию д-ром Чельманом, сообщившим следующий список:

} Очень немного растений достигают высоты в 15 дециметров. Ни одного вида ивовых нам не попалось, как и цветов, кроме зеленых или белых. Даже лишайниковая флора была бедна, и ни один вид лишайников не отличался пышностью. Обильнее всего лишайники были на лежащем на берегу плавнике и на кочках в болотах. Более крупный лишайник, как олений мох (ягель), попадается очень редко. Всего было найдено около 80 видов лишайника. Мхов Нордквист собрал приблизительно 20 видов. Сухопутные беспозвоночные были представлены так скупо, что можно было собрать всего три вида двукрылых (diptera), один перепончатокрылых (hymenoptera) и несколько личинок насекомых и пауков. Только подуриды встречались во множестве; они положительно покрывали всю почву у берегов.

Мы видели также несколько стад оленей, но нам не посчастливилось подойти к ним на расстояние выстрела. Нордквист поймал во рве, сообщавшемся с морем, маленькую рыбу из вида налимов. В большом количестве встречался плавник, недавно выброшенный на берег, а дальше в глубь острова там и сям лежали загнившие стволы.

Дождь и туман не дали возможности определить астрономический пункт. Ночью мы пересекли пролив и бросили якорь приблизительно в 1 1/2 английских милях от Ямала, против нескольких самоедских чумов, видневшихся невдалеке от берега. При такой же неблагоприятной погоде, как и в предыдущий день, мы пытались пристать к берегу, но море оказалось слишком мелким. Нам удалось пристать только значительно далее на восток, там, где берег метров в девять высоты круто обрывался в море. За этой возвышенной береговой полосой, состоявшей из рыхлой глины, мы увидели зеленеющую равнину, похожую на богато орошаемую заболоченную тундру с ручейками. Чтобы найти самоедов, мы направились на запад, прошли несколько ручьев, глубоко бороздивших землю, и через полчаса дошли до широкой мелководной реки, которую, однако, невозможно было перейти вброд. Поэтому мы вернулись к нашей лодке с намерением искать места для причала, но так как „Лена“ находилась далеко от берега и ветер крепчал, капитан нашел, что условия не благоприятствуют такой продолжительной прогулке.

Насколько мы могли судить по нашему краткому посещению, растительность в этой части Ямала довольно богатая. В особенности обильно были покрыты явнобрачными и лишайниками прибрежные части, заслуживавшие более внимательных исследований. Наши беглые наблюдения над местной растительностью при их сопоставлении с флорой Белого острова все же могут представлять некоторый интерес. Мы собрали и описали несколько высших растений {По определению д-ра Чельмана, это были следующие:

} и приблизительно 40 видов лишайников. Нордквист нашел фауну этой части Ямала почти тождественной с фауной близлежащего Белого острова. Кроме того, ему удалось найти два вида жесткокрылых.

После 26-часовой стоянки в проливе мы подняли якорь и пошли на восток, придерживаясь желоба глубиной от 10 до 16 метров. Однако выхода этого желоба на востоке мы не могли найти и были принуждены, несмотря на то что находились около восточной оконечности Белого острова, повернуть назад, чтобы выйти через западный выход пролива. На северном берегу острова мы видели много льдин, выброшенных волнами. Эта часть острова, наблюдаемая с моря, ничем не отличалась от той, которую мы посетили ранее. 7 августа мы прибыли в гавань Диксона».

Я назвал пролив между Белым островом и северным берегом Ямала проливом Малыгина в честь отважного русского мореплавателя, который почти полтора века назад впервые прошел под парусами по этому проливу.[180]

Ямал редко посещался европейцами, и наблюдения, сделанные ими, рассеяны по таким малодоступным сочинениям, что, быть может, здесь уместно, с указанием на литературные источники, привести важнейшее из известного об этом полуострове. Прежде всего, что касается названия, то оно пишется иногда «Земля Иельмерта»,[181] но это неправильно. «Ямал»[182] – происхождения ненецкого и, по объяснению известного филолога д-ра Е. Д. Европеуса, означает «конец земли». Иельмерт же был боцманом у голландского китолова Фламинга, обогнувшего в 1664 году северную оконечность Новой Земли, достигшего места зимовки Баренца и оттуда прошедшего далее на юго-восток. Фламинг при повороте назад не видел земли, хотя все приметы указывали на то, что она должна находиться поблизости; но некоторым матросам его экипажа казалось, что они землю видели. Рассказ об этом голландскому картографу Дику Рембрантсзону ван-Ниропу привел к тому, что предполагаемая земля изображалась на множестве карт в виде большого острова в северной части Карского моря. Этот остров назвали Землей Иельмерта.[183] Созвучие названий Земля Иельмерта и Ялмал (Ямал) и сомнение в существовании нанесенного на карты острова Иельмерта послужили поводом к перенесению названия «Земля Иельмерта» на полуостров, отделяющий Обскую губу от Карского моря. Но следует заметить, что название «Ямал» не встречается в старейших описаниях путешествий из Европы до Оби. В первый раз мне встретилось это название в описаниях путешествия Скуратова в 1737 году, как обозначение самого северо-восточного мыса полуострова, носящего теперь это название.[184]

Богатые травой равнины Ямала являются летом излюбленными оленьими пастбищами; в эту пору население здесь многочисленнее, чем в других частях побережья Ледовитого океана, но к зиме оленьи стада угоняют на юг. Несмотря на населенность, полуостров Ямал все же является одной из наименее известных частей обширного русского государства. Некоторые сведения о нем можно получить в следующих описаниях путешествий.

Селифонтов, 1737 год. Геодезист Селифонтов совершил в июле и августе путешествие на оленях вдоль берега Обской губы до Белого острова. К сожалению, об этом путешествии, по-видимому, ничего другого не известно, кроме того, что можно найти в сочинении Литке (Viermalige Reise, Berlin, 1835, стр. 66)[185] и у Врангеля (Sibirische Reise, Berlin, 1839, стр. 37).[186]

Зуев, 1771 год. По инициативе Палласа Зуев проехал по южной части Ямала от Обдорска до Карской губы. Он представил Палласу богатый по содержанию отчет о своих дорожных наблюдениях.[187]

Крузенштерн, 1862 год. Второе путешествие Крузенштерна[188] в Карское море кончилось тем, что ему пришлось покинуть судно «Ермак» у берега Ямала приблизительно под 69° 54’ сев. шир. Крузенштерн со своим экипажем вышел на берег 28 сентября без всяких запасов. Очутившись на берегу, мореплаватели, конечно, погибли бы, если бы не встретили ненца, очень радушно принявшего потерпевших кораблекрушение. Он доставил их на оленях в Обдорск, до которого прямым путем было около 500 километров, по ненецким же расчетам – около 1000 километров. В описании путешествия Крузенштерна, которое мне было доступно, нет, к сожалению, дальнейших сообщений относительно народа, с которым ему пришлось сноситься во время этого замечательного путешествия.[189]

Вальдбург-Цейль и Финш. Очень обстоятельное и интересное описание природы южной части полуострова Ямал[190] находится в описании путешествия Вальдбург-Цейля и Финша в 1876 году.

Шваненберг, 1877 год. Капитан Шваненберг высадился в северной части Белого острова во время замечательного плавания, которое он совершил в названном году от Енисея до Петербурга. Он не встретил людей, но оленей и медведей видел множество. Море у берегов было достаточно глубоко для мелкосидящих судов (частное сообщение).

Шведская экспедиция 1875 года. Мы высаживались во время этого путешествия приблизительно в средней части западного побережья Ямала. Чтобы дать представление о полуострове, я сообщу извлечение из моего мало распространенного описания этого путешествия.[191]

«После обеда 8 августа я, Лундстрем и Стуксберг высадились на слегка выступавшем на Ямале мысу к северу от устья довольно большой реки. Место высадки находилось под 72° 18’ сев. шир. и 68° 42’ вост. долг. За низменной береговой полосой приблизительно в 100 шагов ширины поднимался обрывистый вал от 6 до 30 метров высоты, а за ним раскинулась необозримая волнистая равнина. Растительность на равнине была в высшей степени однообразна, но все же гораздо богаче, чем на Вайгаче и на Новой Земле. Однообразие растительности зависело здесь, вероятно, главным образом от однообразия почвы. Твердых пород здесь не встречается. Почва везде состоит из песка или суглинка, в которых я не мог найти ни одной гальки величиной с ружейную пулю или с горошину, хотя искал на протяжении нескольких километров вдоль берегового вала. Даже на дне моря у берега мы не извлекли дночерпателем никаких галек. Это обстоятельство, по-видимому, указывает на то, что береговой лед с Оби и Енисея не приносится в эту часть Карского моря и не тает здесь. В песчаниках здесь также не было найдено окаменелостей, свойственных Енисейской тундре. Если судить по нашим наблюдениям, полуостров между Обской губой и Карским морем очень существенно отличается от тундры, расположенной к востоку от Енисея.

Жителей нам не приходилось видеть, но везде по берегу встречалось множество человеческих следов, часто босых ног, а также следы оленей, собак и ненецких саней. За береговым уступом находилось жертвенное место с возложенными грудой 45 медвежьими черепами различного размера, со множеством черепов оленей, нижней челюстью моржа и т. д. У большей части медвежьих черепов клыки были выломаны, иногда нижняя челюсть совершенно отсутствовала. Некоторые кости заросли мхом и лежали глубоко в земле, другие же, судя по еще оставшемуся на них мясу, были сложены здесь в этом году. Посреди груды были воткнуты в землю четыре деревянных кола. У двух, вышиной в метр, были сделаны наверху зарубки для подвешивания оленьих и медвежьих черепов, частью воткнутых на острие кола или подвешенных на зарубках, частью же нанизанных через четырехугольное отверстие в лобной кости. Два других кола, которые, по-видимому, и были изображениями богов этого жертвенного места, были выделаны из пригнанных волнами корней, на которых было сделано несколько надрезов для обозначения глаз, рта и носа. Части колов, представлявшие глаза и рот, были свежевымазаны кровью, а близ груды костей еще лежали остатки внутренностей только что заколотого оленя. На жертвенном месте находились также остатки костра и куча всяких отбросов, состоявшая из оленьих костей и нижних челюстей медведя.

Жители Новой Земли. Самоедский чум в Маточкином Шаре

Береговые уступы не представляли удобных мест для насиживания яиц кайрами, чистиками, чайками и другими птицами, а вблизи берегов не было островков, на которых гаги и другие виды гусиных могли бы гнездиться; здесь отсутствовала богатая орнитофауна полярных морей. Но в устьях реки все же кружились большие стаи гаг и морянок, а на песчаных отмелях у берега сновали в поисках пищи стаи Calidris arenaria и пуночек. Тишина тундры нарушалась лишь пением жаворонков и соколиной четой с детенышами (Falco peregrinus). Кроме того, встречались следы оленей, а два капкана, установленные на песчаном берегу, указывали, что песцы попадаются в этих местах в количестве, оправдывающем промысел.

Ненецкая семья

Позднее вечером, взяв несколько высот солнца для определения географического положения местности, мы снова вернулись на судно и продолжали путь под парусами, причем один раз нам пришлось проходить между материком и льдинами, сидевшими на грунте на глубине 9–16 метров. Ночью мы прошли мимо места, где стояло пять ненецких чумов, вблизи которых паслось множество оленей. Земля стала теперь совершенно низменной, и море значительно обмелело. Поэтому мы взяли курс на северо-запад и в этом направлении быстро вышли на большие глубины. Несмотря на значительное содержание соли в поверхностных слоях воды и высокую ее температуру (+7.7 °C), мы поймали здесь на поверхности моря одну Clio borealis и множество Copepodae».

Описанная поездка и экскурсия Альмквиста с Говгардом, предпринятая в 1878 году с «Лены», – единственные, насколько я знаю, случаи, когда естествоиспытатели посетили северную часть полуострова, отделяющего Карское море от Оби. Даже норвежские зверобои редко посещают эту местность, главным образом потому, что восточное побережье малодоступно из-за мелководья, а удобных стоянок нет. Но все же норвежцы иногда высаживаются на берег, чтобы набрать воды или обменять у ненцев свои запасы табаку, лишних ножей, старых ружей, пороха, свинца и т. д. на продукты оленеводства, охоты и рыбной ловли. Вначале туземцы убегали при виде приближавшихся норвежцев или, если это им не удавалось, выказывали знаки покорности, падая на колени и склоняя голову к земле, но неохотно вступали с ними в торговлю или показывали им свои богатства. Но с тех пор, как ненцы заметили, что норвежцы не делают им зла, недоверие и низкопоклонство совершенно исчезли. Теперь посещения европейцев радостно приветствуются ими потому, что ненцы имеют возможность получить в обмен предметы насущной необходимости или приятные для них товары и украшения, а отчасти, быть может, потому, что эти посещения вносят разнообразие в жизнь тундры. Когда зверобои плывут мимо низких берегов на веслах или на парусах, туземцы бегут вдоль берега и усердно знаками приглашают чужестранцев высадиться. Если чужеземцы соглашаются и среди ненцев есть люди зажиточные, начинается, по ненецкому обычаю, пир, во многом напоминающий рассказы из времен младенческого состояния культурных народов. Приведенное мною здесь – почти все, что нам известно про Ямал, и из этого видно, что будущим путешественникам по Енисею открывается широкое, еще нетронутое поле для этнографических и естественно-исторических исследований.

Какова зима при устье Енисея? Об этом у нас в настоящее время нет сведений, так как там еще не зимовал ни один научный работник. Но зато большой интерес представляет рассказ о зимовке финна Нуммелина на Бреховских островах близ устья Енисея под 70° 48’ сев. шир.

Я посетил это место 27 августа 1875 года. Летом здесь бывают рыболовы, и благодаря зелени травы и кустарников эта местность производит довольно приятное впечатление.

Дома расположены у пролива между Бреховскими островами, образующими самую северную группу в лабиринте островов, омываемых водами Енисея между 69 1/2 и 71° сев. шир. Сезон рыбной ловли был во время нашего посещения уже закончен, и местность пустынна. Но две небольшие избы и множество покинутых землянок, все в хорошем состоянии, как и множество вытащенных на берег больших лодок и бадей для засолки рыбы, свидетельствовали о промысле, которым здесь занимались в более раннюю летнюю пору. В этом именно месте Нуммелин и провел одну из самых тяжелых зим, о которых рассказывает арктическая литература.[192]

В 1876 году М. Сидоров, известный своим живым интересом к мореплаванию по сибирским водам, выстроил и снарядил в Енисейске судно «Северное сияние», предназначавшееся для перевозки различных товаров с Енисея в Европу. Судном командовал русский шкипер Шваненберг. Нуммелин служил под его начальством штурманом, экипаж состоял из 18 человек, по большей части сибирских ссыльных. Вследствие различных неудач судно в первый год достигло только устья Енисея, где и зазимовало. Нуммелин и четверо ссыльных остались на судне. Шваненберг с остальными вернулся 28 сентября в Енисейск. Вскоре начались морозы. В течение двух следующих недель температура держалась около 0°; ясная погода перемежалась со снежной и дождливой.

5 октября Нуммелин с командой начал готовиться к зимовке. Он заранее сложил в кучи запас топлива из плавника, чтобы легче находить дрова под снегом.

16 октября термометр показывал в 8 часов утра –4,5°, потом постепенно опускался с каждым днем, а с 21 октября ртуть в течение нескольких дней держалась на –10°. 26 октября было –18°, но в первых числах ноября температура снова поднялась до –2°. 6 ноября ртуть снова опустилась до –17°, но 11-го поднялась до –3,5°. 14 ноября было –23,5°, 21-го –29,5°. На следующий день утром было –32°, а вечером, вероятно, –37°, так как ртуть замерзла и термометр уже не действовал. Эта температура от –30 до –32°, перемежавшаяся с температурами ниже точки замерзания ртути, продержалась до конца ноября, после чего ртуть снова поднялась до –11,5°. 25 декабря снова было –31°, и следующие затем семь дней ртуть оставалась замерзшей, с чем и начался новый год. После этого температура снова поднялась до –20°, но затем так быстро опустилась, что с 16 января ртуть была замерзшей в течение пяти дней. 22 января было –9°. 26-го ртуть снова замерзла, а 29-го показывала –6°. В течение февраля месяца температура не поднималась выше –24°; ртуть замерзала 20, 25, 26 и 28 февраля. Такое же положение было 1, 3, 6, 7, 14, 16 и 18 марта; 22 марта было –7°, 30-го –29°. Апрель наступил при –31°, но затем ртуть так сильно поднялась, что 16-го подошла к –11°, после чего колебалась между –21 и –6° (25-го). 2 мая утром и вечером было –12°, в полдень от –2 до –5°. 8 мая было 0°, 17-го –10,5°, 31-го +0,5°. Июнь наступил при +1,5°. 8 июня в полдень было +11°, в тот же день утром и вечером от +2 до +3°. В остальное время июня и в течение июля температура колебалась от +2 до +21°.

При таких условиях жил штурман Нуммелин со своими четырьмя спутниками в сколоченной из досок избе на Малом Бреховском острове. Как сказано, они поселились в ней 5 октября; 20-го лед был уже так крепок, что по реке можно было ходить; 26-го начались метели, так что нельзя было выйти из дому.

Солнце видели в последний раз 21 ноября, а снова оно показалось 19 января. Температура стояла тогда ниже точки замерзания ртути. С 15 мая солнце больше уже не заходило. Чтобы 19 января мог показаться верхний край солнца, необходимо принять рефракцию почти в 1°. Острова на Енисее низменные, так что горизонт к югу был, вероятно, довольно открытый.

В конце года обнаружилась цинга. Спутники Нуммелина были уголовно-ссыльные, отбывавшие наказание, и от них нельзя было ожидать ни физической, ни нравственной силы бороться с этой болезнью. Все они погибли: трое от цинги, а один во время попытки перейти с Бреховского острова в зимовье на Толстом Носу. Вместо них Нуммелину удалось достать себе двух человек с Толстого Носа и впоследствии еще одного из Гольчихи.

11 мая с юга пришло подкрепление из трех человек под командой штурмана Мейенвальдта. Сидоров послал их для спасения судна. Для начала нужно было разгрести снег, которым занесло судно. Слой снега на речном льду был в 6 метров, а толщина самого льда 3 метра. Когда судно уже почти совсем откопали, снова поднялась снежная буря и занесла его.

В половине июня тронулся лед, и вода в реке поднялась так высоко, что Нуммелин, Мейенвальдт и четыре человека команды, а также две собаки принуждены были спасаться на крыше избы, куда они перенесли кое-какие запасы пищи и топлива. Тут с постоянной опасностью для жизни провели семь суток.

Вода в реке поднялась уже на 5 метров, крыша избы высилась всего на 1/4 метра над поверхностью воды, и ей каждую минуту грозила опасность быть сорванной плывущей льдиной. Последним средством для спасения в таком случае оставалась маленькая лодка, привязанная к крыше.

Вся местность была затоплена. Остальные избы и землянки снесло водой и льдами, все время угрожавшими единственному уцелевшему строению. На крыше избы Нуммелину и его спутникам день и ночь приходилось работать баграми, отталкивая льдины.

Сильный разлив застал врасплох даже перелетных птиц. На большом пространстве вокруг не находилось сухого места, на котором могли бы отдохнуть эти птицы, и усталые белые куропатки садились на крыше среди людей; раз куропатка села на голову Мейенвальдта, несколько птиц опустились прямо на собак.

23 июня вода начала спадать, а 25-го понизилась настолько, что можно было спуститься с крыши и снова переселиться в опустошенную избу.

Рассказ о возвращении Нуммелина с Шваненбергом морем в Европу будет помещен в одной из следующих глав.