Сибирь // Чукчи // Торговля и бои // Путешествие к чукчам // Чукчи-оленеводы // Приморские чукчи // Жизнь и быт чукчей

Северное побережье Сибири, за исключением крайней западной и восточной его части, в настоящее время в буквальном смысле слова – пустыня. На западе, между Обской губой и южной частью Карского моря, выступает полуостров Ямал, представляющий благодаря своему отдаленному положению, заросшим травой равнинам и богатыми рыбой рекам земной рай современного ненца. Несколько сот семейств, принадлежащих к этому племени, кочуют здесь с бесчисленными стадами оленей. Зимой они уходят внутрь страны или на юг, и побережье тогда необитаемо. Таково же положение, как летом, так и зимой, не только на Белом острове и на окраине Ямала, между Обью и Енисеем, но и на всем большом протяжении побережья между устьем Енисея и Чаунской губой. Во время плавания «Веги» в 1878 году мы не видели на всем этом побережье ни одного туземца. На местах, где мы высаживались на берег, не было видно никаких следов человеческого пребывания, и, несмотря на долгое плавание вблизи самых берегов, мы заметили с моря только одно жилище, уже упоминавшееся ранее: деревянную хижину на восточной стороне полуострова Челюскина. Русские зимовья и ненецкие стойбища хотя и встречаются по берегам рек в некотором расстоянии от их устья, но первоначальное население побережья перекочевало внутрь страны или вымерло; только начиная с Чаунской губы северное побережье Азии снова населено народом, с которым мы пришли в соприкосновение в позднейшую часть плавания «Веги» вдоль побережья в 1878 году и во время зимовки.[414]

Я уже говорил об образе жизни и нравах чукчей, но все же думаю, что более подробные сведения, собранные участниками экспедиции «Веги», будут интересны моим читателям, даже если мне придется когда-нибудь вернуться к тем фактам, которых я уже ранее касался вскользь.

В сочинениях западноевропейских писателей народ, населяющий крайние северо-восточные части Азии, впервые упоминается, насколько я знаю, у Витсена, приводящего во втором издании своего труда (1705 год, стр. 671) сообщение Владимира Атласова, что жители крайних северо-восточных частей Сибири называются чукчи. Однако самого народа он не описывает. На картах конца XVII столетия на этой части суши значатся названия, заимствованные из истории Средней Азии, как «Тундук», «Квинсай», «Катактора» и т. д., но их уже нет в атласе ван-Кейлена 1709 года, и вместо этих имен тут значится «цукцари». Приблизительно к тому же времени относятся рассказы о чукчах в описании путешествия в Россию известного художника Корнелиса де-Брюйна. Русский купец Михаил Остатьев, проведший 14 лет в путешествиях по Сибири, сообщил де-Брюйну некоторые сведения о посещенных им областях; между прочим, он упоминает и о коряках и «сугцах». Про последних он говорит как о безбожном сброде, поклоняющемся дьяволу и носящем с собой кости предков, которыми пользуется для колдовства. Тот же русский рассказывал, что он встречал и «сидячих» сугцей, получивших это название «потому, что они всю зиму проводили лежа или сидя в своих юртах».[415] Первые более исчерпывающие сведения об этом народе я нашел в примечании к стр. 110 в труде «Histoire genealogique des Tartares» (Leiden, 1726). Они основываются на сообщениях шведского военнопленного в Сибири.

Но русские значительно ранее познакомились с чукчами. При открытии русскими Сибири они пришли в соприкосновение с этим народом еще до середины XVII столетия. Отряд охотников отправился в 1646 году вниз по реке Колыме до Ледовитого океана. К востоку от Колымы они встретили чукчей, с которыми завязали торговлю следующим образом: они сложили свои товары на берегу и удалились; после этого сюда пришли чукчи, взяли товары, а взамен положили меха, моржовые клыки или резные предметы из моржовой кости.[416]

Рассказ о том, как подобные путешествия повторялись в последующие годы и наконец привели к тому, что морем была обойдена северо-восточная оконечность Азии, относится к следующей главе.

Во время этих путешествий русские часто приходили в соприкосновение с племенем, жившим в северо-восточной части Азии, и сношения эти не носили мирного характера. Отважные охотники, в значительной мере способствовавшие открытию Сибири и по собственному почину начавшие бой с целыми армиями Небесной империи, по-видимому, плохо справлялись с храбрыми воинами-чукчами. Попытки покорить страну чукчей при помощи регулярных войск также остались безрезультатными, быть может, не столько вследствие вооруженного противодействия чукчей, сколько из-за особенностей страны и невозможности пропитаться там даже малочисленному отряду. Как пример таких походов, а также для освещения прежних нравов и образа жизни чукчей можно привести следующее.

В 1701 году юкагиры, данники России, жаловались на нападение чукчей и просили помощи у русских властей в Анадырске. Вследствие этого на побережье к Чукотскому Носу был послан карательный отряд из 24 русских и 110 юкагиров. Дорогой им встретилось тридцать яранг, населенных чукчами, не владевшими оленями. С чукчей потребовали выражения покорности и уплаты дани. Чукчи отказались, за что русские убили большинство мужчин и взяли в плен женщин и детей. Мужчины, не изрубленные русскими, убивали друг друга, предпочитая смерть потере свободы. Несколько дней спустя снова был бой с 300 чукчей, такой несчастливый для этих последних, что, по рассказам, 200 человек было убито. Остальные бежали, но вернулись на следующий день с удесятеренными силами, и это заставило наконец русско-юкагирский отряд повернуть назад, не добившись своей цели.

Подобный же поход, но в меньших размерах был предпринят в 1711 году с тем же результатом. На требование дани чукчи отвечали: «Русские и раньше приходили к нам требовать дань и заложников, но мы отказались и так же мы будем поступать и впредь».[417]

Приблизительно пятнадцать лет спустя после этого безрезультатного похода казачий полковник Афанасий Шестаков предложил властям снова попытаться покорить упрямый народ, для чего он предполагал от Чукотского Носа перейти к известной еще только по слухам американской стороне, чтобы в пользу русских наложить дань и на живущий там народ. Предложение было принято. Адмиралтейств-коллегия откомандировала для следования с экспедицией штурмана Якова Генса, геодезиста Михаила Гвоздева, рудознатца Гердеболя и десять матросов. В Екатеринбурге Шестакова снабдили несколькими небольшими пушками и мортирами с необходимыми снарядами, а в Тобольске к экспедиции присоединилось четыреста казаков. Вследствие множества несчастий, в том числе и кораблекрушения в Охотском море, только незначительная часть этих сил оказалась в распоряжении Шестакова, когда он начал свой поход, направляясь от Пенжинской губы внутрь страны. Его преследовала особенная неудача. Всего через несколько дней похода он встретился с огромной толпой чукчей, которые первые начали бой. 25/14 марта 1780 года произошло сражение, в котором сам Шестаков был убит стрелой, а соратники его либо также были убиты, либо бежали.

Вместе с Шестаковым в этом неудачном походе участвовал и полковник Дмитрий Павлуцкий. Под его начальством был предпринят новый поход против чукчей. С отрядом в 215 русских, 160 казаков и 60 юкагиров Павлуцкий вышел 23/12 марта 1731 года из Анадырска и через два месяца достиг Ледовитого океана. Далее он отправился вдоль берега к востоку частью сушей, частью по льду. 14 дней спустя он встретил большой отряд чукчей. Их тщетно уговаривали сдаться, и 18/7 июня им было дано сражение, окончившееся победой русских. Продолжая поход вдоль берега, Павлуцкому пришлось еще два раза вступить в бой – 11 июля/30 июня и 25/14 июля на самом Чукотском Носу, через который он предполагал пройти к Анадырскому заливу у устья Анадыря. Оба боя окончились счастливо для русских, которые, согласно Миллеру, по сообщениям, основанным на официальных актах, во всех трех сражениях потеряли только 3 казаков, 1 юкагира и 5 коряков. Но, невзирая на все эти поражения, чукчи отказывались покориться и платить русским дань. На обратном пути приходилось переваливать через довольно высокие горы. По-видимому, Павлуцкий следовал по берегу Колючинокой губы на юг и затем пересек водораздел между этой губой и Анадырским заливом.

Много путаницы относительно старинных путешествий в эти области произошло от того, что не знали о значительном протяжении на юг Колючинской губы и что самое ее название часто употреблялось для обозначения совершенно различных мест сибирского побережья. Так, на карте А. Арраусмита, приложенной к описанию Сауера путешествия Биллингса, Сердце-Камень находится в южной части Чукотского полуострова, и, вероятно, этот-то Сердце-Камень, известный жителям Анадыря, и упоминается в рассказе Миллера о походе Павлуцкого.

1 ноября Павлуцкий вернулся в Анадырск, несомненно увенчанный лаврами, но не покорив окончательно противника. Новой попытки заставить чукчей покориться не было сделано.

После похода Павлуцкого прежняя слава о чукчах как о диком и непокорном народе, во всяком случае, не шла на убыль. Так, в вышеупомянутом примечании к стр. 110 «Histoire genealogique des tartares» говорится:[418]

«Северо-восточная часть Азии населена двумя родственными народами – „чукчи и чалацки“,[419] а к югу от них у восточного моря – третьим, называющимся „олуторски“. Это самые дикие народы во всей северной Азии, они не желают иметь никакого дела с русскими, которых бесчеловечно убивают, когда настигают их, а когда некоторые из них попадают в руки русских, они сами себя убивают».

На карте Лоттери (1765 год) Чукотский полуостров окрашен в другой цвет, чем русская Сибирь. Тут имеется надпись: Tjuktzchi natio ferocissima et bellicosa Russorum inimica, qui capti se invicem interficiunt. Еще в 1777 году в «Georgii, Beschreibung aller Nationen des Russischen Reiches» (часть 2-я, стр. 350) про чукчей говорится: «Они более дики, грубы, высокомерны, необузданы, вороваты, лицемерны и мстительны, чем кочующие вблизи коряки. Они так же злобны и опасны, как добродушны тунгусы. Двадцать чукчей прогоняют пятьдесят коряков. Расположенные вблизи их земли остроги находятся в постоянной опасности, и содержание их стоит так дорого, что русские власти в последнее время решили закрыть старейший острог в этой области, в Анадырске». Можно было бы привести другие характерные описания, и еще в наше время чукчи, справедливо или несправедливо, считаются в Сибири упрямыми, храбрыми и свободолюбивыми.

Но чего не могли достигнуть насилием, то вполне удалось мирным путем.[420] Конечно, чукчи не уплачивают другой дани, кроме незначительного ярмарочного сбора, но между ними и русскими завязались очень оживленные торговые сношения, и много путешественников беспрепятственно проезжали по их стране или вдоль довольно густо заселенной береговой ее части.

Из путешественников, посетивших до нашего времени Чукотский полуостров, можно кроме Беринга, Кука и других мореплавателей назвать следующих, бывавших в стойбищах прибрежных чукчей.

Казак Петр Ильич, сын Попова, послан был в 1711 году с двумя толмачами для исследования чукотской земли. Он оставил некоторые интересные сообщения о своих наблюдениях в тех краях.[421]

Биллингс со своими спутниками Сауером, Сарычевым и др. посетил Чукотскую землю в 1791 году. Он, между прочим, вместе с д-ром Мерком, двумя толмачами и восемью другими спутниками совершил путешествие от бухты Мечигмен через страну чукчей до Якутска. К сожалению, имеющийся в нашем распоряжении рассказ об этом замечательном путешествии крайне неполон.[422]

Фердинанд Врангель во время своего знаменитого путешествия много общался с чукчами и, между прочим, ездил зимой 1823 года на собаках вдоль побережья Ледовитого океана от Колымы до острова Колючина.[423]

В разных местах труда Врангеля встречается, кроме того, еще множество сведений о чукчах.

Федор Литке во время своего плавания вокруг света в 1826–1829 годах встретился на Чукотском полуострове с чукчами и подробно описал эту встречу в Ermans Archiv (III, стр. 446–464). Следует отметить, что в то время, как население северного побережья состояло из настоящих чукчей, население побережья в местности, которую посетил Литке (между Анадырем и мысом Дежнева), представляло отличное от чукчей племя – «намолло», родственное эскимосам американского берега Берингова моря.

Английская экспедиция за поисками Франклина на «Plover» под командой капитана Мура зимовала в 1848/49 году у Чукотского Носа и частью на своей зимней стоянке, частью во время продолжительных санных поездок по побережью и вглубь полуострова много общалась с туземцами. Результатом явился труд лейтенанта В. Г. Хупера, несомненно имеющий большое значение.[424]

К. Дитмар[425] путешествовал в 1853 году по северу Камчатки и входил при этом в общение с местными туземцами-оленеводами, вероятно, коряками. Сообщаемые им сведения о чукчах (стр. 126) он получил от купца Трифонова в Нижнеколымске, 28 лет торговавшего с ними и часто предпринимавшего поездки в глубь полуострова.

Интересные материалы для знакомства с бытом чукчей-оленеводов собраны также Г. Майделем, совершившим в 1868 и в 1869 годах вместе с д-ром Карлом Нейманом и с другими путешествие из Якутска через Среднеколымск в Колючинскую губу. К сожалению, единственной доступной мне литературой, касающейся этой экспедиции, были несколько заметок в «Proceedings of the R. Geographical Society», т. II, London, 1877, стр. 213, и «Das Ausland» (1880, стр. 861).

Что касается остальных путешественников, сочинения которых обычно считаются источниками сведений о чукчах, то следует заметить, что Стеллер и Крашенинников только мимоходом упоминают о чукчах, но зато дают очень обстоятельные сведения о коряках, находящихся в таком же близком родстве к чукчам, как испанцы к португальцам, но, несмотря на это, сильно отличающихся от них по образу жизни; следует также упомянуть, что некоторые сочинения о чукчах совершенно не относятся к этому народу, а имеют в виду эскимосов. За последнее время после прекращения древней вражды между этими народами, по-видимому, возникли новые смешанные племена. Но нельзя забывать все же, что чукчи и эскимосы представляют совершенно различные народности, хотя чукчи, проникшие последними на побережье Ледовитого океана, почти полностью переняли у эскимосов их охотничье оружие и предметы домашнего обихода, эскимосы же пограничных местностей заимствовали многое из языка чукчей.

Подобно лопарям и большинству других европейских и азиатских полярных народов, чукчи подразделяются на две группы, говорящие на одном и том же языке и считающие себя принадлежащими к одному народу, но ведущие совершенно различный образ жизни. Одну группу составляют чукчи-оленеводы, кочующие со своими часто очень многочисленными стадами между Беринговым проливом, Индигиркой и Пенжинской губой. Вторая группа этого народа – приморские чукчи, не владеющие оленями и живущие в постоянных, но легко и часто передвигаемых ярангах между Чаунской губой и Беринговым проливом. За мысом Дежнева вдоль побережья Берингова моря живет другое племя, родственное эскимосам. Это онкилоны Врангеля и намолло Литке. Но в настоящее время чукчи заселили некоторые местности и в этой части побережья, и многие эскимосы переняли язык чукчей. Жители в районе залива Лаврентия говорили на чукотском языке, с незначительной примесью чуждых слов, и мало отличались образом жизни и наружностью от чукчей, съезжавшихся в течение зимы со всех частей Чукотского полуострова к «Веге». Так же обстояло дело и с туземцами, приходившими на «Вегу» во время ее плавания мимо мыса Дежнева, и с двумя семьями, которые мы встретили в бухте Кониам. Туземцы же в северо-западной части острова Лаврентия говорили на эскимосском языке, совершенно несхожем с чукотским. Но даже и в этом эскимосском наречии было много чукотских слов. В окрестностях порта Кларенс живут, напротив, чистокровные эскимосы. Среди них мы встретили одну женщину-чукчу, рассказавшую, что стойбища чукчей расположены и на американской стороне Берингова пролива к северу от мыса Принца Уэльского. Конечно, стойбища эти не могли быть многочисленны и густо населены, так как о них не упоминается в сообщениях четырех английских экспедиций в эти области; например, ни слова о них не встречается в богатом по содержанию сочинении д-ра Джона Симеона об эскимосах Берингова пролива.

Во время экспедиции «Веги» нам не удалось получить каких-либо сведений о количестве чукчей-оленеводов. Но количество приморских чукчей можно определить на следующем основании. Нордквист собрал от множества проезжих чукчей, делавших возле «Веги» привал, названия стойбищ, находившихся в настоящее время на побережье между Чаунским заливом и Беринговым проливом, и сведения о количестве яранг в каждом. Таким образом, он узнал, что количество яранг в прибрежных стойбищах достигает приблизительно 400. Количество жителей в каждой яранге можно считать, основываясь на нашем опыте, в среднем в пять человек. Таким образом, все население на упомянутом пространстве побережья должно составлять 2000, самое большое – 2500 мужчин, женщин и детей. По-видимому, таково же и количество чукчей-оленеводов. Следовательно, все население Чукотского полуострова составляет теперь от 4000 до 5000 человек. Вышеупомянутый казак Попов в 1711 году считал, что все чукчи, как оленеводы, так и оседлые, составляют 2000 человек. Таким образом, за последние два столетия, если только эти вычисления правильны, число представителей этого полярного племени удвоилось.

Чукчи на оленях

Очень различающихся чукотских наречий, по-видимому, не встречается. Мы не могли определить, переняты ли языком чукчей слова из других азиатских языков. Русскими словами они, несомненно, не пользуются. Язык чукчей казался мне членораздельным и благозвучным. Он родственен корякскому, но так сильно различается от других как восточноазиатских, так и американских языков, что филологам еще не удалось определить родство чукчей с другими народами.

Как большинство полярных народов, чукчи в настоящее время не принадлежат к какой-нибудь сохранившейся в чистоте расе. В этом тотчас же убеждаешься, как только внимательно разглядишь обитателей большого стойбища. Одни из этих чукчей рослые, с жесткими черными волосами, смуглой кожей, высоким горбатым носом и напоминают читанные в книгах описания североамериканских индейцев. Другие же черными волосами, слабой растительностью на лице, расплюснутым носом или, вернее, выступающими скулами и раскосыми глазами, несомненно, свидетельствуют о монгольской расе; наконец, встречаются и совершенно светлые лица, чертами лица и цветом кожи дающие повод подозревать, что они потомки беглых или военнопленных русского происхождения. Наиболее обычный здесь тип: довольно длинные, прямые жесткие черные волосы, сужающийся кверху лоб, тонкий, но часто расплюснутый у корня нос, горизонтально расположенные, ни в коем случае не маленькие, глаза, черные брови, длинные ресницы, выступающие, часто распухшие от мороза скулы, особенно заметные, когда видишь лицо в профиль, не очень смуглая кожа, у молодых женщин часто такая же белая и румяная, как у европеянок. Растительность на лице очень незначительная. Почти все полные и рослые; калек мы не видели. Молодые женщины кажутся иной раз миловидными, если забыть о неприятном впечатлении, производимом их грязью, которую смывает только зимняя метель, и об отвратительном запахе ворвани, пропитавшем их в душных ярангах.

Дети почти всегда производят приятное впечатление своей свежестью, приветливым и скромным видом.

Народ этот вынослив, но в высшей степени беспечен, пока недостаток пищи не заставит его сделать усилие. Мужчины во время промысловых поездок проводят целые сутки на льду при –30 и –40° мороза, без какой-либо защиты от стужи, без запаса еды и топлива.

Тут жажда утоляется снегом, а голод, если охота была удачна, кровью и мясом убитого животного. Почти раздетые женщины часто выбегают в жестокий мороз из яранги, где светильник на ворвани поддерживает часто гнетущую жару. Посещение незнакомца заставляет совершенно голых детей наполовину выползать из-под полога из оленьих шкур, отделяющего спальное помещение от передней части яранги. В этой неотапливаемой части жилища температура обычно немногим выше, чем на открытом воздухе. Матерей не смущает при такой низкой температуре показывать посетителям в течение нескольких мгновений голых детей в возрасте одного или двух лет.

Несмотря на это, болезни здесь редки, если не считать, что осенью, до наступления сильных морозов, почти все страдают сильным насморком и кашлем. Тяжелые формы сыпи и язв встречаются тут так часто, что европейцу обычно неприятно находиться в спальном помещении яранги. Часть язв происходит вследствие отмораживания, в результате беспечности, с которой они при самом жестоком морозе обнажают тело, грудь и руки. К отмороженной части тела, даже в серьезных случаях, относятся в высшей степени небрежно. Отмороженное место стараются только поскорее согреть либо растираньем, либо теплом. Но мы не видели никого, кто бы сильно отморозил руки и ноги, и это обстоятельство я приписываю меховым сапогам и варежкам, вполне соответствующим цели. С начала октября 1878 года до середины июля 1879 года в расположенных вблизи «Веги» стойбищах не было ни одного смертного случая. В то же время население увеличилось двумя или тремя новорожденными. Во время беременности жены муж очень внимателен к ней, непрерывно находится с ней в яранге, часто целует и ласкает ее в присутствии посторонних и, по-видимому, с радостью показывает ее посетителям.

Нам не пришлось видеть ни погребения, ни свадьбы. Умерших, кажется, либо сжигают, либо оставляют в тундре на съедение хищным зверям вместе с оружием, нартами и предметами домашнего обихода. Быть может, с тех пор, как охота пошла на убыль и не хватает сала в качестве горючего, оставили старый обычай сжигать трупы. Я уже описывал ямы, полные обгорелых костей, найденные д-ром Стуксбергом 9 сентября 1878 года на берегу высохшей речки. Мы приняли их за могилы, но позднее видели такие же вблизи нашей зимней стоянки, что и заставило нас сомневаться в правильности этих предположений.[426] Верно, во всяком случае, то, что население в окрестностях Питлекая хоронит своих мертвецов, оставляя их в тундре.

Относительно погребенного таким способом или просто оставленного в тундре человека, найденного Ионсеном 15 октября, д-р Альмквист, сам посетивший на следующий день это место, сообщает следующее:

«Место это было расположено в 5–7 километрах от стойбища Джинретлен, почти посреди маленькой долины, простирающейся от названного стойбища в южном направлении внутрь полуострова. Тело было положено на невысоком пригорке всего в несколько локтей в поперечнике. Оно было покрыто рыхлым снегом и не особенно сильно замерзло. Когда его сдвинули с места, в снегу и во льду под ним могилы, собственно, не оказалось. Труп был положен в направлении с северо-северо-запада к юго-юго-востоку, причем голова находилась на северо-северо-западе. Под головой лежало два круглых камня, какие обычно употребляют в хозяйстве. Впрочем, не было никаких следов подстилки или покрова. Одежда на умершем была разорвана хищными зверями, спина не тронута, лицо и грудь сильно повреждены, руки и ноги почти совершенно съедены. На пригорке отчетливо видны были следы волков и ворон. У самого трупа, возле верхней части туловища, лежали оружие и предметы домашнего обихода, принесенные затем на «Вегу» Ионсеном. У ног стояли совершенно разбитые нарты, очевидно, новые и поломанные только на этом месте. Невдалеке на снегу мы нашли валявшиеся обрывки кухлянки и меховых сапог, то и другое новое и прекрасной работы. Хищные звери, несомненно, только что растерзали и раскидали их. На пригорке, кроме того, было еще пять или шесть других могил, отмеченных небольшими камнями или чурбанами, лежащими на ровной земле. Две могилы были украшены собранием оленьих рогов. Жестокий мороз помешал мне исследовать, какие остатки похороненного трупа еще скрывали эти камни. Я решил, что голову чукчи я могу взять, так как иначе ее, без сомнения, съедят волки. Я унес ее на судно, где очистил череп».

Весной 1879 года, когда растаял снег, нам еще представился случай видеть много могил, или, вернее, мест, где были положены мертвые чукчи. Места эти были обозначены своеобразно разложенными камнями. Могилы были вымерены и подробно обследованы д-ром Стуксбергом, давшим следующее описание их:

«Могилы чукчей на холмах к югу от Питлекая и Джинретлена, исследованные мною 4 и 7 июля 1879 года, были числом около полусотни. Каждая могила состояла из овального круга, сложенного из больших камней. В одном конце этого круга обычно был поставлен на ребро большой камень, а на противоположном конце выступали из круга один или два куска дерева, лежавшие на земле. Место внутри круга было частью уложено меньшими камнями, частью пусто и заросло травой. Вблизи всех могил, на расстоянии 4–7 шагов от окаймляющих их камней по их длинной оси или немного в сторону, находился другой, меньший круг из камней, охватывающий груду оленьих рогов, обычно содержащую разбитые черепа и другие обломки костей. Только в одной могиле оказались остатки человеческих костей. Могилы, очевидно, были очень древние, так как деревянные обрубки с краю совершенно истлели и заросли землей, а камни с внешней стороны покрылись лишайником. Я определил возраст этих могил приблизительно в двести лет».

Чукчи не строят ни хижин из снега, ни деревянных жилищ, так как в их краю нет строительного леса и деревянные дома мало подходят для оленеводов-кочевников. Чукчи как зимой, так и летом живут в ярангах – юртах своеобразной постройки, не встречающейся у других народов. Для защиты от холода яранга делается двойной, так что внешняя оболочка заключает внутреннюю юрту или спальное помещение. Оно имеет форму параллелепипеда около 3.5 метра в длину, 2.2 метра в ширину и 1.8 метра в высоту. Спальное помещение окружено толстыми теплыми оленьими шкурами, а сверху еще покрыто слоем травы. Пол образует моржовая шкура, положенная на хворост и солому. На ночь пол покрывается еще ковром из оленьего меха, снова снимающимся днем. Внешнее помещение яранги также окружено пологом и служит кладовой. Внутренняя часть яранги согревается тремя светильниками на ворвани, дающими в соединении с испарениями множества людей, теснящихся в маленьком помещении, такое сильное тепло, что обитатели его в самый жестокий мороз могут сидеть раздетые догола. Женщины работают зимой и приготовляют пищу в этой же части яранги; иногда тут же отправляются и естественные потребности. Все это способствует тому, что воздух совершенно невыносим. Но встречаются и более чистоплотные семьи, в спальных помещениях которых не бывает такой отвратительной вони.

Летом чукчи проводят весь день, готовят пищу и работают во внешней части яранги. Она состоит из сшитых тюленьих и моржовых шкур, часто, однако, таких старых, вытертых и рваных, как будто ими пользовалось много поколений. Шкуры внешней части юрты натянуты на деревянные ребра, тщательно связанные между собой кожаными ремнями. Ребра частью опираются на колья, частью на треножники из дерева, выкинутого на берег волнами; колья вбиты в землю, а треножникам придают необходимую устойчивость подвешенным посредине тяжелым камнем или мешком из тюленьей кожи, наполненным песком. Чтобы дать яранге окончательную устойчивость, еще более тяжелый камень подвешен на ремне, прекрепленном к вершине яранги, или же центр крыши соединен с землей толстыми ремнями. В одной яранге с этой целью применялся таль с потерпевшего крушение корабля, натянутый с блоком между вершиной яранги и вмерзшим в землю железным крюком. Кроме того, ребра укрепляются в каждой яранге перекладинами в форме буквы Т.

Вход представляет собой низкую дверь, закрывающуюся по желанию оленьей шкурой.

Пол внешней части яранги земляной. Он содержится в чистоте, и немногочисленные предметы домашнего обихода заботливо и аккуратно развешены вдоль стен с одной или с другой стороны помещения. Вблизи яранги в землю вбито несколько столбов в человеческий рост с поперечинами. На них складываются кожаные лодки, весла, копья и т. д. и вешаются сети для ловли рыбы и тюленей.

В стойбище чукчей

Вблизи жилища расположена кладовая. Она представляет вырытый в земле в удобном месте погреб. Часто пользуются ямами, оставшимися от древних жилищ онкилонов. Спуск в погреб обычно покрыт плавником, который прикрывают камнями; в одном месте дверь или, вернее, люк, был сделан из лопатки кита. В наших отношениях с туземцами всегда проявлялось неограниченное доверие, и поэтому нас очень удивило выказывавшееся ими вначале нежелание допустить в эти кладовые людей с «Веги». Возможно, что слухи о наших раскопках ям онкилонов в окрестностях мыса Иркайпий в поисках древних орудий достигли Колючинской губы и были истолкованы как попытки грабежа.

Яранги всегда расположены на берегу моря, часто на узких перешейках, отделяющих прибрежные лагуны от моря. Они ставятся и снимаются в течение нескольких часов. Семейству чукчей поэтому легко менять местожительство, и они довольно часто переселяются из одного стойбища в другое. Иногда у них, по-видимому, в нескольких местах имеются запасы леса для постройки яранги, и при переселении в таком случае берут с собой только покрышку яранги, собак и самые необходимые шкуры и предметы домашнего обихода. Все же другое оставляют без всякой ограды, замков или охраны на прежнем месте жительства, и чукчи уверены, что, вернувшись, найдут все нетронутым. Во время непродолжительного пребывания на каком-либо месте, даже при температуре значительно ниже 0°, пользуются очень несовершенными юртами или навесами, сделанными из находящихся под руками кусков шкур. Молодая пара, вернувшаяся весной в Питлекай, таким образом жила, счастливая и довольная, в дырявой юрте или под островерхим навесом, имевшим в основании, где он был шире всего, только 2 1/2 метра в поперечнике. Подробный осмотр жилища новобрачных, сделанный мной во время их отсутствия, показал, что все их имущество состояло из плохого светильника, хорошего американского топора, нескольких оленьих шкур, маленького обломка зеркала, множества пустых консервных банок с «Веги», которыми, между прочим, пользовались для приготовления пищи, пустой бутылки, огнива, гребенки, кожи на пару мокасинов, принадлежностей для шитья и очень несовершенных и ветхих орудий охоты.

Лодки делаются из моржовых шкур, сшитых и натянутых на легкую основу из дерева или костей. Различные части этой основы связаны кожаными ремнями или веревками из китовых жил. Формой и размером лодка чукчей – «аткуат», называемая русскими байдарой, совершенно схожа с гренландским «умиаком». Она так легка, что четверо мужчин могут поднять ее на плечи, и все же так просторна, что в ней помещается тридцать человек. «Анаткуат», или лодки, предназначающиеся только для одного человека, встречаются редко; они гораздо хуже построены и менее красивы, чем гренландские «каяки». На больших лодках гребут веслами с широкими лопастями, при этом каждый мужчина или женщина гребет только одним веслом. Посредством этих весел достаточное количество гребцов может мгновенно довести быстроту хода до десяти километров в час. Но, как и гренландцы, они часто бросают весла, чтобы отдыхать, смеяться и болтать, затем снова в течение нескольких минут гребут изо всех сил, отдыхают, снова усиленно гребут и т. д. Когда море покрыто свежеобразовавшимся тонким льдом, двое мужчин садятся на носу лодки и спускают за борт одну ногу, чтобы разбивать лед.

Зимой лодки складываются, вместо них приводятся в порядок собачьи нарты. Эти нарты построены иначе, чем гренландские. Они обычно очень легкие и узкие, сделаны из гнущегося дерева и окованы пластинками из китовой кости, китовых ребер или китовым усом. Для лучшей езды полозья, кроме того, перед отъездом тщательно покрываются слоем льда в два или три миллиметра толщиной, который несколько раз поливают водой.[427] Различные части саней не соединяются гвоздями, а связываются кожаными ремнями или веревками из китового уса. На низком, неудобном сиденье обычно лежит кусок меха, чаще всего белого медведя. Количество собак, запрягаемых в каждые нарты, различно. Я видел чукчу, ездившего на двух небольших тощих собаках, по-видимому, без особого усилия тащивших по ровному, крепкому снегу свой тяжелый груз. Другие нарты я видел с 10–12 собаками, а грузовые нарты из Колымы везла запряжка из 28 собак. Чаще всего собаки запряжены пара за парой в один длинный общий ряд,[428] иногда во время коротких поездок впрягают несколько собак рядом или так неравномерно, что положение их к нартам основано только на случайной длине постромок и на прихоти возницы. Собаками правят не при помощи вожжей, а постоянными окриками и ударами длинного бича. Кроме того, в каждых хорошо снаряженных нартах имеется короткая и толстая палка, обитая железом и со множеством железных колец в верхнем конце. Когда ничто другое не помогает, палку эту швыряют в непокорных собак. Палка так тяжела, что собаке наносится смертельный удар. Собаки знают это и так боятся жестокого орудия, что достаточно звона колец, чтобы заставить их напрячь все силы. Во время остановок упряжка привязывается к этой палке, воткнутой в снег.

Сбруя собак сделана из кожаных ремней в 2 1/2 сантиметра шириною, образующих два обруча. Первый – вокруг шеи или плеч собаки. От этого обруча идут с обеих сторон ремни к среднему обручу, к одной стороне которого прикреплена ременная постромка. Благодаря тому, что густая шерсть собак прекрасно защищает их, я не видел ни одной собаки, выбывшей из строя вследствие ссадин от сбруи, и вся упряжка требует очень мало внимания от возницы. Зато ноги собак часто болят от острого оледенелого снега. Поэтому к снаряжению саней относится и известное количество собачьих башмаков, но пользуются ими только в случае крайней необходимости.

Собаки чукчей той же породы, но меньше эскимосских собак датской Гренландии. Они похожи на волков, длинноноги, с длинной и лохматой шерстью. Уши короткие, обычно торчащие кверху, цвет шерсти очень разнообразен: от черного или белого с черными или белыми пятнами до серого и желто-бурого. Собаки эти из поколения в поколение употребляются для езды, так как сторожевые собаки совершенно не нужны народу, не знающему, как кажется, ни воровства, ни злоумышлений. Способность лаять совершенно утрачена этими собаками, или, быть может, они никогда и не умели лаять. Европеец может войти в первое отделение яранги, и находящаяся там собака ни звуком не даст знать спящему во внутреннем помещении хозяину о приходе незнакомца. Зато в упряжке они выносливы, хотя и мало проворны. Они так же грязны и так же миролюбивы, как их хозяева. Очень редки драки между упряжками различных яранг или между собаками какого-нибудь стойбища и собаками хозяев, приехавших издалека. В Европе собаки – друзья хозяина и враги между собой, здесь – друзья между собой и рабы своих хозяев. В случае нужды они обходятся зимой очень маленьким количеством пищи; они тогда очень худы и большею частью неподвижно лежат в каком-нибудь сугробе. Они редко сами отдаляются от яранги, даже на поиски пищи или для самостоятельной охоты за свой счет. Это тем удивительнее, что они часто нескольких дней подряд, а быть может и недель, не получают никакой пищи от своих хозяев. Кусок кита с сохранившимися на нем кожей и кусками мяса, выступающий из размытого волнами мерзлого песка дюн, лежал, таким образом, нетронутым в нескольких тысячах шагов от Питлекая; окрестности же яранг, где постоянно рыскали голодные собаки, являлись, как я уже говорил, излюбленным местопребыванием белых куропаток и зайцев. Собаки в возрасте уже нескольких месяцев припрягаются к саням, чтобы приучаться к упряжке. В холодное время года собакам предоставляется жить во внешней части яранги, сучкам с щенками – даже во внутренней. У нас на «Веге» были две шотландские овчарки. Вначале они очень пугали чукчей своим лаем. Овчарки эти быстро заняли первенствующее положение среди чукотских собак. Сучки чукчей отдавали явное предпочтение нашему кобелю, причем не происходило даже драк. Следствием этого было появившееся в Питлекае многочисленное собачье потомство шотландско-чукотской породы. Щенки были точными копиями отца и вызывали восхищение чукчей.

Когда приходилось убивать собаку, чукча закалывал ее копьем и оставлял истекать кровью. Но убитых собак чукчи не ели даже во времена самой острой нужды, когда обитатели Питлекая и Джинретлена жили, главным образом, нашей поддержкой. Но застреленным вороном они не гнушались.

Когда чукчи отправляются на льды на охоту за тюленем, они берут с собой своих собак для перевозки добычи. Бечеву обычно привязывают к голове убитого тюленя, перевернутого брюхом кверху, и собаки тащат его прямо по льду. Чукча из Джинретлена возвращался однажды после удачной охоты в открытом море, вдали от берегов, с добычей из пяти тюленей. Самый маленький из них был взвален на нарты, остальные же были привязаны один за другим к длинной бечеве. За последним тюленем волочился длинный шест, употреблявшийся при установке сетей.

Одежда чукчей делается из оленьих и тюленьих шкур. Более теплые оленьи шкуры идут главным образом для зимней одежды. Мужчины надевают зимой две меховые рубашки: ближе к телу более тонкую – мехом внутрь, поверх – более плотную, мехом наружу. Кроме того, в дождливую или снежную погоду еще надевают верхнюю одежду, сшитую из кишок или бумажной пряжи, называемую ими «калико». Мне довелось однажды видеть такую верхнюю одежду, вроде оленьей замши, прекрасного качества и, несомненно, домашнего производства. Замша эта первоначально была белая, но ее разукрасили широкой раскрашенной коричневой каймой. Несколько красных и синих шерстяных рубашек, подаренных нами, чукчи также носили поверх меховой одежды. Яркие цвета этих рубашек доставляли их владельцам величайшее удовольствие. Меховая одежда чукчей короче лопарской. Она не достигает колен и стянута поясом. Чукчи носят две пары штанов: нижние мехом внутрь, верхние мехом наружу. Штаны это хорошо сшиты, ловко сидят и спускаются до стопы ноги. Обувь состоит из оленьих или тюленьих мокасинов, связанных у щиколотки со штанами по манере, принятой у лопарей. Подошвы из моржовой или медвежьей шкуры, волосом внутрь; на остальной части мокасин волос снаружи. Под сапоги надевают чулки из тюленьей кожи и внутрь мокасин кладут сено. Головной убор состоит из украшенной бисером меховой шапки, поверх которой при сильном морозе надевают еще меховой чепец, обшитый по краю собачьим мехом. Чепец обычно плотно застегивается под подбородком и красиво спускается в виде воротника на плечи. Полный наряд состоит еще из мехового галстука и нагрудника из взятой в несколько рядов оленьей шкуры или сшитого из различных меховых обрезков в виде узора шашками. Летом и до глубокой осени мужчины ходят с обнаженной головой, хотя волосы их обрезаны на затылке до корней.

В теплое время года зимнее платье, по мере потепления, постепенно снимают, так что одежда в конце концов состоит из кухлянки, верхней одежды против дождя и одной пары штанов. В яранге мужчины носят только короткие, достигающие до бедер кожаные штаны и кожаные ремни (для здоровья) вокруг пояса и на руках. Мужская одежда мало разукрашивается; зато мужчины часто носят жемчужные нити в ушах и меховую повязку, украшенную крупным, со вкусом расположенным жемчугом, или кожаную повязку на лбу с несколькими очень крупными жемчужинами. С этими кожаными повязками они расстаются неохотно, и одна женщина рассказывала, что жемчужины на ней изображают количество убитых врагов. Но я уверен, что это было пустое бахвальство. Женщина, по-видимому, применила к настоящему времени древнюю легенду из воинственных времен, и мы имеем тут только пример хвастовства военным насилием. Такое хвастовство принято не только у чукчей, но и у более культурных народов.

К мужской одежде относится еще зонтик для глаз, часто разукрашенный жемчугом и серебряной оковкой. Его носят главным образом весной для защиты от яркого, отраженного от снеговых полей, солнечного света. В это время года снежная слепота очень распространена, но, несмотря на это, темных очков, какими пользуются эскимосы и даже ненцы, здесь, по-видимому, не знают.

Мужчины не татуируются, но иной раз у них на щеках нарисован черный или красный крест. Они носят волосы срезанными до корня, но оставляют небольшой пучок посреди затылка и короткую бахрому вокруг головы. У женщин волосы длинные, разделенные посреди пробором и вместе с жемчужными нитями заплетенные в косы, спускающиеся вдоль ушей. Лица у женщин большею частью татуированы, иной раз татуированы и руки и другие части тела. Татуировка делается постепенно; возможно, что определенные штрихи наносятся только при замужестве.

Одежда женщин, как и мужская, зимой двойная. Верхняя кухлянка длиннее и шире мужской, переходит внизу в нечто вроде очень широких штанов. Рукава также очень широкие, так что руки легко освобождаются и снова прячутся. Под верхней кухлянкой носят внутреннюю, а под ней пару очень коротких штанов. Непосредственно у нижнего края верхней кухлянки начинаются мокасины. Вокруг шеи кухлянка сильно вырезана, так что часть спины обнажена. Я видел девушек, ходивших с обнаженной таким образом спиной и при морозе в 30–40°. Чулки шьются шерстью внутрь, они оторочены собачьим мехом и достигают колен. Мокасины, нагрудники, шапки и меховые галстухи женщин мало отличаются от этих же частей одежды у мужчин. Но вся женская одежда наряднее мужской, мех на нее идет отборный, и шьется она гораздо тщательнее. Во внутреннем отделении яранги женщины ходят почти обнаженные, в одних коротких исподних штанах из меха или «калико», или в узком cingulus pudicitiae (пояс стыдливости). На обнаженном теле носят, кроме того, один или два ремня на одной руке, кожаный ремень вокруг шеи и такой же вокруг талии и несколько железных, реже медных браслетов у кисти рук. Но молодые женщины не любят показываться в таком виде посторонним, и поэтому спешат при их входе прикрыть нижнюю часть тела кухлянкой или какой-нибудь другой одеждей, находящейся под руками.

Дети в возрасте нескольких лет носят такую же одежду, как и взрослые, различную для мальчиков и девочек. Маленьких детей держат в широких меховых мешках со сшитыми вместе частями для ног и с зашитыми рукавами. В задней части этого мешка имеется четыреугольное закрывающееся отверстие, в которое вкладывают мох (белая, отмершая часть Sphagnum), предназначающийся для принятия экскрементов. К концам рукавов пришиты две петли, надевающиеся на ноги ребенка, когда мать сажает его в угол яранги. Самую одежду, по-видимому, не меняют, пока ребенок из нее не вырастет. Старшие дети сидят во внутренней части яранги совершенно обнаженными.

Как женщины, так и мужчины ходят зимой на лыжах. Без лыж они очень неохотно предпринимают более дальние путешествия по рыхлому снегу. Они считают это таким трудным, что выражали большое сочувствие одному из матросов нашей команды, отправлявшемуся после метели без лыж из стойбища Джинретлен к судну, находившемуся в расстоянии 3 километров. Сострадание одной из женщин в конце концов дошло до того, что она подарила ему пару лыж, – щедрость, редко проявлявшаяся нашими приятелями-чукчами. Лыжи состоят из деревянной рамы, а поперечины к ней сделаны из крепких, сильно натянутых ремней. Лыжи эти совершенно схожи с лыжами индейцев, вполне соответствуют назначению, и к ним легко привыкнуть. Другое приспособление для езды по снегу было продано нам чукчей, в начале февраля проезжавшим мимо судна. Оно состояло из двух необычайно широких, загнутых с обоих концов лыж из легкого дерева, обтянутых тюленьей кожей. Я вначале не понимал, какое удобство могут представлять эти широкие, неуклюжие приспособления, но рисунок в японском труде «Путешествии на север Японии» (Иессо, 1804, № 565 в привезенной мною на родину японской библиотеке) научил меня, что ими пользуются как своего рода санями.

Вследствие трудности добывать воду зимой, когда приходится оттаивать снег над светильником с ворванью, не может быть и речи, чтобы чукчи мыли себе тело в это время года. Грязь с лица счищается метелью, но зимой оно от обмораживания часто распухает или покрывается ранами. Чукчи вообще не отличаются чистоплотностью, и во всяком случае, их представление о чистоте и грязи сильно отличается от нашего. Женщины, например, употребляют мочу как средство для улучшения цвета лица. Во время общей трапезы рукой часто пользуются вместо ложки, а после еды, за недостатком воды, передают друг другу для мытья рук сосуд с только что выпущенной мочой. Одежда меняется редко, и даже при чистой и новой верхней кухлянке, хорошо сшитой из тщательно подобранного меха, нижняя одежда грязна и полна насекомых. Кушанья часто съедаются отталкивающим для нас образом: например, лакомый кусок переходит из одного рта в другой. Посуда имеет разнообразное применение, и ее никогда не моют и т. д. Но, в противоположность сказанному, следует заметить, что чукчи очень строго следят за исполнением некоторых правил внутреннего порядка, без которых нахождение в тесном помещении яранги стало бы слишком неприятным. Так, например, не разрешается плевать на пол в спальном отделении. Для этой цели должны пользоваться сосудом, служащим, в случае нужды, и ночной посудой. В первом помещении каждой яранги лежат особым образом обрезанные оленьи рога, которыми смахивают с одежды снег; верхнюю кухлянку предпочитают снимать перед входом во внутреннюю часть яранги, а с сапог тщательно очищается снег. Поэтому ковер из оленьих шкур, покрывающий пол внутренней части яранги, совершенно сухой и чистый. Чисто выметается нанесенный снег и из внешней части яранги, и ежедневно сгребается лопатой из китовой кости снег перед входом. Каждая вещь как в первом, так и во внутреннем отделении яранги лежит на своем месте и т. д.

В виде украшений употребляются главным образом стеклянные бусы, частью висящие вокруг шеи и в ушах, частью нашитые на шапку и на другую одежду или вплетенные в волосы. Кроме того, одежду украшают и вышивкой очень красивых узоров. Для придания большей красоты кухлянке на нее часто нашивают меховые ремешки, хвостики сурков, белок и т. п. Часто к шапке, сзади, пришивают хвост, состоящий из кусков различного меха, или же мех на шапку выбирается так, что по бокам торчат уши животного. Вместе с бусами чукчи носят амулеты: деревянные вилочки, маленькие головки из кости или изображения на кости, кусочки металла, монеты и т. д. У одного ребенка на шее висела старинная китайская монета с четыреугольным отверстием посредине вместе с новой американской монетой в пять центов.

Копья чукчей

У такого воинственного народа, как чукчи, хорошее и красивое оружие должно было в старину стоить очень дорого, но в настоящее время оружие имеет только цену антикварной вещи, вызывающей уважение, и поэтому им неохотно пользуются для обмена. Еще частью сохранившиеся золотые узоры на копье, найденном возле положенного в тундре трупа, указывают на работу искусных рук. Возможно, что это древняя военная добыча, взятая во время одной из войн с казаками. Мне удалось путем обмена приобрести панцырь из слоновой кости вместе с остатками другого. Пластинки этого панцыря имели 12 сантиметров в длину, 4 сантиметра в ширину и около 1 сантиметра в толщину. По краям этих пластинок находились отверстия для ремешков, которыми пластинки были связаны между собой. Все это соединение было устроено так, что панцырную рубашку можно было сложить.

В древности чукчи употребляли на войне, кроме копья и панцыря, также и лук. В настоящее время оружие это служит только для охоты, но, по-видимому, и тут оно скоро выйдет из употребления. Некоторые туземцы еще и теперь стреляют из лука с поразительной меткостью. Луки, вымененные мной, состояли обычно из пружинящего куска дерева, плохо отделанного и мало согнутого, концы которого соединялись кожаным ремнем. Более благородной формой отличались только некоторые старинные луки. Они были большего размера и лучшей работы; например, обвиты березовой берестой и укреплены по внешней стороне своеобразным плетением из сухожилий. Стрелы употребляются различного типа; с костяным или деревянным наконечником, иногда с железной оковкой. Направляющие перья часто отсутствуют. Ствол стрелы состоит из неуклюжей деревянной палки. Нам случалось также видеть игрушечные луки со стрелами с железной оковкой. В расположенных вблизи нашей зимней стоянки чукотских стойбищах имелось несколько старых ружей, пистоны, свинец и порох. Ими, по-видимому, пользовались очень редко, и мои попытки завербовать чукчей для дальних поездок обещаниями подарить ружье и потребный запас пороха и свинца оканчивались полнейшей неудачей. Чукча, отвезший в Нижнеколымск наши письма, был по возвращении награжден красной рубашкой и ружьем с пистонами, пулями и порохом, но пожелал сменить ружье на топор.

Главную пищу чукчам доставляют охота и рыболовство. В определенные времена года добыча бывает очень богата, но в холодное время она скудная; в эту пору чукчи, вследствие их беззаботности, испытывают нужду не только в предметах питания, но и в топливе. Я, к сожалению, не могу дать подробного описания рыболовных и охотничьих орудий чукчей, – так старательно избегали они брать с собой на охоту кого-нибудь из охотников с «Веги».

Тюлень ловится сетью, сделанной из крепких ремней из тюленьей кожи. Сети расставляются летом среди стамух, у берега. Животное запутывается в сетях и погибает от удушения, так как не может подняться на поверхность и набрать в легкие воздух. Зимой тюлень ловится частью сетями, расставляемыми на море в свободных от льда местах, частью его бьют гарпуном, когда животное вылезает из своего отверстия; наконец, ловят его и силками, расставленными над тюленьей отдушиной. Чтобы избежать потери ценной и в высшей степени вкусной, по мнению чукчей, крови, тюленя стараются убивать не острым железным орудием, а лишь ударами по голове. Медведя убивают рогатиной или ножом, являющимся, по уверению чукчей, самым верным оружием; моржа и более крупные виды тюленей бьют гарпуном или копьем того же типа, как гренландское. Китов также бьют гарпуном, но гораздо более крепким, чем обыкновенный, к которому прикреплено до шести надутых тюленьих шкур. Чтобы убить кита, ему нужно воткнуть в тело несколько таких гарпунов. Птицу ловят силками или бьют особыми дротиками, стрелами и пращом. Этот последний состоит из множества круглых костяных шариков, прикрепленных к связанным между собою кожаным ремешкам. К узлу часто прекреплено несколько перьев, чтобы увеличить противодействие воздуха этой части праща. При метании праща костяные шарики распределяются во все стороны, чем увеличивается возможность попадания. Летом каждый мужчина и мальчик имеют при себе такой пращ, которым обычно обвязывают себе лоб, и они всегда наготове метнуть его в пролетающие стаи птиц. Пользуются также и обыкновенным пращом, состоящим из двух ремней с прикрепленным к ним куском кожи. Дротики совершенно схожи с эскимосскими. Мальчуганы в Джинретлене также пользовались приспособлением вроде силков, когда ловили маленьких птичек для нашего зоолога. Силки эти делались из волокон китового уса.

Рыба ловится частью сетями, частью удочкой или особого рода острогой. Сети делаются из сухожилий. Я получил в обмен несколько таких сетей и удивлялся, как дешево их ценят туземцы, несмотря на большой труд, несомненно положенный на изготовление нитей и затем на связывание сети. Удочка имеет в длину всего 30 сантиметров, и к ней прекреплена короткая леса из сухожилий. Внешний конец лесы проходит в костяное грузило, из которого выходят три или четыре нити, каждая снабженная крючком из кости и меди или из кости и железа. Крючок состоит из трех или четырех кончиков, обращенных в разные стороны. Я уже упоминал, как такой удочкой пользуются во время ловли рыбы осенью и в богатую рыбой зимнюю пору вблизи Тиапки.

Для приморских чукчей оленье мясо также, по-видимому, является важной частью питания. Вероятно, они выменивают себе запас этого продукта у чукчей-оленеводов на ворвань, кожаные ремни, моржовые клыки и, быть может, на рыбу. Я предполагаю, что часть оленьей крови, из которой жители стойбищ вблизи зимней стоянки «Веги» приготовляли суп, приобреталась именно таким способом. Диких или одичавших оленей ловят с помощью лассо. Но животные эти, по-видимому, уже редко встречаются на Чукотском полуострове.

Кроме рыбы и мяса, чукчи поглощают огромное количество зелени и других продуктов растительного мира.[429] Главнейшими из них являются листья и молодые ветки множества различного вида растений (например, Salix, Rhodiola и др.), которые собираются в мешки из тюленьей кожи. С намерением или нет, но кушаньям дают летом прокисать. Осенью запасы зелени смерзаются в один ком по форме растянутой тюленьей кожи. Мерзлую массу рассекают на куски, которые едят вместе с мясом, приблизительно как мы едим хлеб. Иногда куски эти варятся в воде, как суп, который едят горячим. Таким же образом употребляют в пищу и внутренность оленьего желудка. Кроме того, едят водоросли и некоторые коренья, иной раз очень вкусные.

Летом чукчи едят морошку, бруснику и другие ягоды, встречающиеся, как говорят, в большом количестве внутри полуострова. В это время года делаются также большие запасы растений, употребляемых в пищу. При сборе чукчи, по-видимому, не слишком разборчивы и требуют только, чтобы листья были зеленые, сочные и не имели слишком резкого вкуса. Когда жители Питлекая в начале февраля переселились из-за недостатка пищи в другие места, они увезли с собой много мешков с мороженой зеленью и оставили еще другие мешки в погребах, чтобы по мере надобности забирать их. В ярангах вокруг залива Лаврентия лежали груды сучьев с листьями и мешки, наполненные стеблями Rhodiola. Писатели, изображающие чукчей народом, живущим исключительно животной пищей, делают большую ошибку. Напротив, в некоторые времена года чукчи вегетарианцы более, чем какие-либо другие народы, и вкусы их в этом отношении должны были бы дать антропологу указание на до сих пор совершенно неисследованную сторону образа жизни людей каменного века. Судя по чукчам, наши предки никоим образом не были так схожи с хищными животными, как их себе обычно представляют, и возможно, что «bellum omnium inter omnes» (война всех против всех) пришло только с развитием бронзового или железного века.

Кушанья у чукчей изготовляются очень просто. После удачного лова все жители яранги пируют, поедая пойманное животное, и, по-видимому, с особенным удовольствие мажут себе кровью лицо и руки. Попеременно с сырым мясом едят куски сала, мозги и кишки, причем последние освобождаются от содержимого сдавливанием между пальцами. Рыба съедается не только сырой, но такой мерзлой, что ломается на куски. Когда представляется возможность, чукчи охотно варят пищу над светильником с ворванью или обжаривают над ним же мясо, хотя тут больше подходит слово «обугливают». При посещении лейтенантом Говгардом стойбища Найцкай, в яранге, в которой он гостил, за ужином ели сначала суп, сваренный из тюленьего мяса, потом вареную рыбу и в заключение вареную тюленину. Таким образом здесь соблюдался тот же самый порядок кушаний, как и в Европе. Чукчи не знают других вилок, кроме пальцев, да и ложки встречаются редко. Но некоторые чукчи носят с собой медные, жестяные или костяные ложки. Суп часто пьют прямо из посуды, в которой его варили, или всасывают через полые кости. Эти кости служат и сосудами для питья, и их, как и ложки, носят привязанными к поясу.

Я приведу здесь для примера следующие блюда чукчей: суп из зелени, вареная тюленина, вареная рыба, кровяной суп, суп из тюленьей крови и сала. К этому можно еще добавить суп, сваренный из мелко раздробленных костей, или из тюленьего мяса, сала и костей. Для дробления костей в каждой яранге есть молоток, состоящий из овального камня, вокруг которого сделана ложбинка для ремня. Камень прикреплен ремнем к короткой деревянной или костяной ручке. Кости, употребляющиеся в пищу, мелко разбиваются этим орудием на каменной или сделанной из китовой кости подставке и затем варятся с водой или кровью. Вначале мы думали, что кушанье это предназначается только для собак, но позднее мне пришлось убедиться, что ели его сами туземцы, и притом еще задолго до того, как начали испытывать недостаток в пище. Молоток этот представляет интерес с той точки зрения, что такие орудия часто попадаются у нас в могилах каменного века. Что молоток принадлежит к обиходу «кухни», видно из того, что им распоряжаются женщины и что при обмене его также советуются с женщинами. Вместе с таким молотком в каждой яранге есть подставка из китовой кости или большого круглого камня, посреди которой выскоблено или вырублено углубление.

В течение зимы на «Вегу» ежедневно являлась большая часть жителей Джинретлена, Питлекая и даже Иргуннука, чтобы выпрашивать или выменивать пищу, и в это время главной их поддержкой была получаемая у нас еда. Чукчи при этом очень быстро свыклись с нашими кушаньями. Особенно пришлись им по вкусу гороховый суп и каша. Последнюю они обычно ставили в сугроб снега, замораживали и брали с собой в стойбище уже в мороженом виде. Кофе им нравился меньше, если не был сильно подслащен. Соль они не употребляли, но от сахара все были в восторге. Чай они также пили охотно. Обычно главным их напитком является вода. Но зимой, в виду затруднительности оттаивать достаточное количество снега над светильником с ворванью, им часто приходится утолять жажду снегом. На судне они постоянно просили воды и пили ее в очень большом количестве за один раз.

Водку, к которой чукчи имеют большое пристрастие, они называют в разговоре с европейцами, как уже упоминалось, «рам», и слово это произносится или хрипловатым голосом с блаженным лицом и сопровождается движением ладони руки от рта к животу или подражанием бормотания пьяного человека. Между собой они называют водку огненной водой («акмимил»). Обещание водки было лучшим средством заставить упрямого чукчу исполнить какую-либо просьбу. Нанятые вместе с своей упряжкой для какой-нибудь дальней поездки, чукчи никогда не заботились, взят ли в дорогу мешок с продовольствием, но, зная нашу экономию в отношении спиртных напитков, они не желали выезжать, не осмотрев тщательно запас «рама». Что чукчей привлекал не вкус напитка, а вызываемое им опьянение, видно из того, что они часто просили в обмен за какую-нибудь вещь такое количество водки, чтобы совершенно опьянеть. Когда я однажды выразил желание приобрести огниво, находившееся в яранге новобрачной пары, торговлю со мной начала молодая и недурная собой жена. Она объяснила мне, что муж ее не может мне уступить огниво, если я не дам ему возможности хорошенько опьянеть, для чего, по ее уверениям, сопровождавшимся выразительным изображением различных стадий опьянения, необходимо было восемь рюмок. Только выпив такое количество рюмок, муж ее будет доволен, т. е. мертвецки пьян. Но я сам не раз убеждался, что двух рюмок достаточно, чтобы чукча стал нетверд на ногах. В состоянии опьянения они веселы, оживленны и приветливы, но слишком большая ласковость их в это время тягостна. В компании пьяных чукчей приходится все время быть начеку, чтобы избежать поцелуя какого-нибудь старого, тучного охотника на тюленей. Женщины также не прочь выпить рюмку, хотя и пристрастны к спиртным напиткам гораздо менее мужчин; но часть свою получали и они, и даже маленькие дети. Когда, как это случалось зимой несколько раз, стойбищу выпадало на долю счастье получить с Берингова пролива большое количество водки, начиналось общее Пьянство. При этом, как я уже говорил, синяки под глазами на следующий день доказывали, что «акмимил» пробуждал и у этого мирного народа воинственные страсти. Во время нашего пребывания в близких к Берингову проливу стойбищах произошло два убийства, причем одно, во всяком случае, было совершено в пьяном виде.

Как ни мало общения имеют чукчи с миром, где производство водки представляет отрасль промышленности, все же доставляющий им такое наслаждение продукт является среди них предметом непрерывной меновой торговли. Многие из проезжавших мимо нашей зимней стоянки чукчей были пьяны и с гордостью потряхивали еще не совсем опустошенным бочонком или мешком из тюленьей кожи, чтобы плеском дать нам понять, что в нем находится жидкий товар. Я просил матроса из нашей команды разузнать, что это был за сорт водки. Матросу удалось подружиться с владельцем, который в конце концов согласился уделить ему количество водки с наперсток; большего добиться было невозможно. По отзыву матроса, водка эта была бесцветная, без привкуса, прозрачная, но слабая. Это была, вероятно, русская хлебная водка, а не джин.

При посещении лейтенантом Говгардом и поручиком Нордквистом осенью 1878 года чукчей-оленеводов внутри полуострова чукчи угощали их сильно разбавленным американским джином, а хозяин яранги показал гостям оловянную кружку с надписью: «Капит. Равенс, бриг Тимандра 1878 г.». Некоторые из чукчей с уверенностью говорили, что они круглый год могут раздобывать водку на Беринговом проливе.

Табак очень распространен, его курят и жуют.[430] Каждый туземец носит при себе трубку, похожую на тунгусскую, вместе с кисетом. Табак употребляется различных сортов как русский, так и американский, а когда запасы его истощаются, пользуются домашними суррогатами. Предпочтение, по-видимому, отдают сладкому крепкому жевательному табаку, обычно употребляемому моряками. Чтобы подсластить табак, не пропитанный предварительно патокой, мужчины, получая кусок сахара, крошат его и кладут в кисет. Иногда табак сначала жуют, затем сушат его за ушами и прячут в особый мешочек на шее, чтобы потом выкурить. Трубки такие маленькие, что, подобно японским, выкуриваются несколькими сильными затяжками. Дым глотают. Женщины и дети также курят и жуют табак, и притом дети в таком нежном возрасте, что мы видели уже ходившего, конечно, ребенка, но еще питавшегося материнским молоком, который курил, жевал табак и выпивал «рам».

Несколько пакетов украинского табаку, привезенного мною для обмена с туземцами, дали мне возможность приобрести для этнографической коллекции множество предметов, получить которые мне не удалось бы ввиду отсутствия у нас других товаров для обмена. Цену деньгам чукчи не знают. Это тем удивительнее, что они ведут меновую торговлю в довольно большом масштабе и являются, по-видимому, хорошими торговцами. Согласно Дитмару, происходит или происходил еще в 1856 году постоянный медленный, но регулярный транспорт товаров вдоль всего северного побережья Азии и Америки, посредством которого товары из России перевозились в глубь полярной Америки, пушнина же оттуда находила себе путь на рынки Москвы и Петербурга. Центром этой торговли являются пять ярмарок, три из которых находятся в Америке, одна на островах пролива и одна на Анюе близ Колымы. Последнюю из них чукчи называют «пятым бобровым рынком».[431]

Главными предметами торговли чукчей являются тюленьи шкуры, ворвань, меха лисиц и другого пушного зверя, моржовые клыки, китовый ус и др. В обмен на это они получают табак, железные изделия, оленьи шкуры и даже оленину, а когда представляется возможность, также и водку. Сделки заключаются с большой осмотрительностью, после продолжительных совещаний шепотом с присутствующими сородичами. Я пользовался водкой как предметом обмена только в крайних случаях, но чукчи скоро заметили, что желание приобрести у них какое-нибудь произведение их искусства или старинную вещь бывало сильнее моих прекрасных намерений. Они быстро научились пользоваться этим, тем более что я платил им полную цену за приобретаемую вещь, а огненную воду давал только в придачу.

Светильник, согревающий и освещающий ярангу, состоит из плоского лотка, сделанного из дерева, китовой кости, туфа или обожженной глины; позади лоток шире, чем спереди, и разделен на две части подвижным гребнем. В передней части фитиль из мха (вид Sphagnum) укладывается длинной и тонкой ниткой вдоль всего края. Горючим служит ворвань. Под светильником всегда находится другой сосуд, предназначающийся для могущей пролиться ворвани.

Летом кушанья готовятся также на дровах на свежем воздухе или в первом отделении яранги; зимой же в юрте – только при крайней нужде. Чукчи находят невыносимым дым, распространяющийся от горящего дерева в закрытой яранге. Несмотря на то, что на берегу много плавника, чукчи считают недостаток ворвани таким же большим несчастьем, как недостаток пищи. «Уинга эек» – «нет горючего» (собственно: нет огня), – постоянно жаловались нам даже чукчи, приносившие на «Вегу» ноши дров в обмен на хлеб. Но несомненное достоинство их горючего – ворвани – заключается в том, что она не распространяет дыма, и поэтому чукчи гораздо меньше страдают глазами, чем лопари.

Чукчи за курением табака

В яранге женщины неустанно следят за очисткой светильника и поддержкой огня. Деревяшками, служащими для очистки фитиля и, конечно, пропитывающимися ворванью, пользуются как факелом во внешней части яранги, зажигают ими трубки и т. д. Для таких же целей пользуются и другими кусками дерева, окунутыми в ворвань.[432] Глиняные светильники изготовляются самими чукчами, причем глина хорошо месится и пропитывается мочой. Обжиг неполный, а иной раз и совершенно не делается.

Ворвань и другие жидкости часто сохраняются в мешках из целых тюленьих шкур. Тюленю отрубают голову, и вся туша вынимается через образовавшееся отверстие, затем крепко завязываются все природные отверстия и отверстия от ран. К передней лапе с большим искусством приспособляется водо– и воздухонепроницаемая деревяшка с отверстием и втулкой. У мешков, предназначающихся для хранения сухих продуктов, отрезаются также и лапы, и отверстие для вынимания содержимого прорезывается поперек груди, как раз между передними лапами.

Огонь добывается способом, существовавшим у нас еще несколько десятилетий назад: посредством огнива, кремня и трута, частью же с помощью особого снаряда для добывания огня трением куска дерева. Огниво обычно состоит из наконечника от стрелы, или из какого-нибудь другого старого стального орудия, или же из железных и стальных кусочков, специально выкованных для этой цели. Форма этого снаряда выдает его европейской или русско-сибирское происхождение, но мне также удалось приобрести и неуклюжие куски железа, являвшиеся, по-видимому, попытками собственного производства. Один чукча показал мне большое огниво такого типа, снабженное медной петлей для пальца и прекрасно сглаженное долгим употреблением. Чукча, по-видимому, считал это огниво большой драгоценностью, и я не мог уговорить его уступить его в обмен. Предполагая, что металл этих неуклюже выкованных железок – метеорного происхождения, я приобретал их, где только представлялась возможность. Но исследование по возвращении на родину показало, что они не содержали никаких следов никеля; следовательно, железо не было метеорного происхождения.

Кремень делается из красивого халцедона или агата, образующегося в пустотах вулканических горных пород, которые часто встречаются в северо-восточной Азии, а также попадающегося временами в виде галек в руслах тундровых рек. В качестве трута употребляется шерсть различных зверей или сухие части растений. Огниво вместе со множеством кремешков хранят с табаком в кисетах, висящих на шее. В кисете находится еще другой мешочек, меньшего размера, содержащий трут. Тепло тела согревает трут, а двойная оболочка защищает его от сырости. Кроме того, мужчины часто носят при себе род фитиля, состоящего из белых хорошо высушенных и раздерганных ивовых прутьев, сплетенных и сложенных равномерными кольцами. Такой фитиль горит медленно, ровно и хорошо.

Другой вид огнива состоит из деревянного колышка, трущегося посредством обыкновенного дреля о сухой, полуистлевший брусок дерева. Нижняя часть подвижного колышка вращается в круглом отверстии деревянного или костяного бруска. В одном приобретенном мною огниве для бруска воспользовались ножной костью оленя (astragalus). В бруске огнива сделаны отверстия, чтобы дать кончику дреля точку опоры, а быть может, и для того, чтобы облегчить образование полуобуглившейся древесной муки, отделяющейся при сверлении от бруска и в которой заключается огонь. Для получения огня с помощью этого снаряда нижняя часть дреля слегка смазывается ворванью, брусок крепко прижимается одной ногой к земле, веревка лука накидывается на дрель, левой рукой дрель крепко прижимается к бруску, правой рукой вертят лук, не очень скоро, но равномерно и беспрерывно, до тех пор, пока не появляется огонь.

На это требуется обычно несколько минут. Женщины, по-видимому, более умело обращаются с этим снарядом, чем мужчины. Улучшенный тип такого огнива состоял из деревянного колышка, у нижней части которого была прикреплена выпуклая пробуравленная деревяшка, служившая маховиком и тяжестью. Над колышком находилась пробуравленная деревянная поперечина, прикрепленная двумя сухожилиями к его верхнему концу. При такой поперечине можно было с большой быстротой вращать колышек. Снаряд этот замечателен тем, что представляет новый способ употребления пробуравленных выпуклых чечевицеобразных камней и кирпичей, так часто попадающихся в могилах и в древних жилищах каменного века.

Чукчи, как и многие другие народы, из всех изобретений культуры прежде всего признали преимущество спичек. Наши приятели с Берингова пролива больше всего надоедали нам в течение зимы выпрашиванием спичек, причем за одну коробку предлагали в обмен очень ценные вещи. К сожалению, у нас не было излишков этого предмета первой необходимости или, вернее, следовало бы сказать – к счастью. Если бы чукчи в течение нескольких лет могли приобретать парочку коробок со спичками за моржовый клык, они, пожалуй, со свойственной им беспечностью совершенно забыли бы способ пользования собственным огнивом.

Из предметов домашнего обихода я упомяну еще следующие.

Дубильное приспособление сделано из дерева или камня и прикреплено к деревянной рукоятке. Этим приспособлением смоченная шкура тщательно вычищается, затем так старательно трется, растягивается и мнется, что требуется несколько дней для выделки одной оленьей шкуры. Что дубление кожи очень утомительное занятие, видно из того, как покрывается испариной женщина, занимающаяся в яранге этой работой. Она сидит при этом на одной части шкуры и руками и голыми ногами вытягивает другую часть. Когда шкура достаточно обработана, женщина наполняет сосуд собственной мочой, смешивает ее с толченой ивовой корой, предварительно высушенной над светильником, и затем втирает эту теплую смесь в оленью кожу. Чтобы придать шкуре с одной стороны красный цвет, к дубильной жидкости прибавляют еще кору одного вида сосны. Кожи становятся после такой обработки очень мягкими, и внутренняя часть их напоминает замшу. Иногда из оленьей шкуры выделывается и настоящая замша прекрасного качества.

Два рода топоров для льда; топорища деревянные, лезвие лопатообразных топоров – из китовой кости, других топоров – из моржовых клыков; оно очень искусно прикреплено к топорищу с помощью кожаного ремня. Иногда и топорище, и лезвие костяные и скреплены между собой способом, слегка отличающимся от обычного.

Точильные бруски из местного глинистого сланца. Они часто пробуравлены в одном конце, и их, как и нож, ложку и полую кость для высасывания, носят подвешенными к поясу на костяной вилочке.

Домашнего изготовления сосуды из дерева, китовой кости, китового уса и шкуры различного рода.

Ножи, буравы, топоры и котелки американского и европейского производства. Сюда же относятся бочки, обрывки якорных цепей, железный лом, консервные банки, стаканы, бутылки и тому подобные предметы с судов, стоявших на якоре у берегов. Только в последние десятилетия суда стали регулярно посещать море к северу от Берингова пролива, и сношения моряков с чукчами еще не имели заметного влияния на образ жизни последних. Туземцы жалуются, что китобои мешают их промыслу моржей, но все же довольны, когда побережье посещает торговое судно.

Во время нашего пребывания вблизи большого стойбища на мысе Иркайпий мы, как я уже рассказывал, приняли за главу чукчей некоего туземца Чепурина, который, судя по одежде, казался зажиточнее других, имел двух жен и отличался представительной наружностью. Его поэтому угощали в кают-компании, он получил лучшие подарки и был во многих отношениях предметом особого внимания. Чепурина это нисколько не смущало, он держал себя с чувством собственного достоинства, уверенно, быть может, несколько снисходительно, что еще больше укрепляло нас в нашем предположении и умножало число подарков. Позднее мы убедились, что делали большую ошибку и что в настоящее время у чукчей, живущих на побережье, нет признанных старейшин, как нет и никаких следов общественного устройства. В древние воинственные времена положение, быть может, было другим,[433] теперь же господствует полнейшая анархия, если этим названием можно охарактеризовать состояние общества, где преступление и наказание неизвестны или, по крайней мере, в высшей степени редки.

У чукчей-оленеводов, живущих внутри острова, по-видимому, все же существует нечто вроде начальников. По крайней мере, среди них есть люди, имеющие полномочия от русских властей. Таким человеком был, например, староста Менка, о посещении которого я уже рассказывал. Но все свидетельствовало о том, что влияние его было очень незначительно. Он не умел ни читать, ни писать, ни говорить по-русски и не имел никакого понятия о существовании русского царя. Все налоги, собранные им за много лет, по распискам, показанным нам, состояли всего из нескольких лисьих шкур и были, вероятно, получены им как ярмарочный сбор в Анюе или в Маркове. При посещении Менкой судна его сопровождали двое молодых парней, одетых хуже его, с типом лица, сильно отличавшимся от типа чукчей. Положение их представлялось таким подчиненным, что мы приняли их за слуг, что оказалось неверным, по крайней мере в отношении одного из них – Иеттугина. Этот последний потом хвалился, что владеет гораздо большим оленьим стадом, чем Менка, и с насмешкой отзывался о начальнических замашках Менки. Согласно русским сочинениям, среди чукчей внутри полуострова действительно встречались рабы, быть может, потомки древних военнопленных. Но среди приморских обитателей, напротив, господствует полнейшее равенство. Тут не было и следа того, чтобы человек имел какое-либо влияние вне своей семьи или своей яранги.

У приморских чукчей нет недостатка в различных суевериях. Так, например, большинство чукчей носит на шее кожаные ремешки с подвешенными на них маленькими деревянными вилочками или выточенными из дерева предметами. Их не отдают в обмен и неохотно показывают чужестранцам. У одного мальчика на шапку была нашита бисерная повязка и спереди к ней был прикреплен кусочек резной кости, который должен был изображать медвежью голову. Она была так мала и так плохо сделана, что в течение дня несомненно можно было бы изготовить дюжину таких. Я напрасно предлагал отцу за эту вещицу складной нож и табак, но мальчик, слышавший наши переговоры, вскоре выменял мне ее на кусочек сахару. Узнав об этом, отец добродушно посмеялся, но не пытался объявить сделку недействительной.

К различным предметам, например, к скребнице, привязывают маленькие деревянные изображения, и такие же изображения во множестве валяются в углу юрты с хламом вроде обломков кости, кусков агата и старого железа. Мне удалось собрать большую коллекцию таких изображений. Большая часть изображений носила несомненный отпечаток современной одежды и образа жизни чукчей. Замечательно то, что на приобретенных мной костяных и деревянных резных изображениях лица были сделаны более плоскими, чем они у чукчей на самом деле. Некоторые из этих изображений, как мне кажется, напоминают буддийский первообраз.

Барабан, или, вернее, тамбурин, встречающийся обычно в жилищах почти всех полярных народов как европейских, так и азиатских, – у лопарей, ненцев, тунгусов и эскимосов, – украшает и ярангу каждого чукчи. С ним связан известный вид суеверия. На нем неохотно играли в нашем присутствии и так же неохотно отдавали его и в обмен. Если успевали, то при нашем входе в ярангу его прятали. Барабан сделан из желудка тюленя, натянутого на деревянное кольцо с короткой рукояткой. Шкура барабана ничем не разрисована. Барабанная палочка представляет отщепленный кусок китового уса в 300–400 миллиметров длины, причем к концу она тонка и гибка, как хлыст. Когда более толстый конец китового уса ударяет по краю барабана, тонкий ударяет в середину шкуры, принимающей таким образом одновременно два удара. Бьют в барабан обыкновенно мужчины, сопровождая эти звуки очень монотонным пением. Мы никогда не видели, чтобы это связывалось с плясом, гримасами и другим шаманским кривлянием.

Вообще среди чукчей, с которыми мы входили в общение, шаманов мы не встречали. Они описаны у Врангеля, Хупера и других путешественников. Врангель рассказывает (I, стр. 284), что когда в 1814 году вблизи Анюя среди чукчей и их оленей свирепствовала эпидемия, шаманы объявили, что нужно умилостивить духов и принести им в жертву одного из наиболее уважаемых людей из их среды, некоего Кочена. Но он был настолько почитаем всеми, что никто не желал приводить в исполнение приговор. Духов попробовали умилостивить сперва дарами, потом тем, что высекли пророков плетьми. Но когда и это не помогло и болезнь не утихала, Кочен приказал своему сыну исполнить приговор. Сын, таким образом, был принужден убить собственного отца и передать труп шаманам. Но весь рассказ этот так противоречит нравам и обычаям народа, с которым мы познакомились 65 лет спустя после этого происшествия, что я был бы склонен отрицать его правдивость, если бы история нашей собственной страны не показала, что ради догматических словопрений, до которых теперь никому нет дела, прежде проливались реки крови.

Впрочем, у барабана есть еще и другое назначение, имеющее мало общего с его качествами шаманского психографа и церковного колокола. Когда женщины-чукчи расчесывают свои длинные черные волосы, это обычно делается из предосторожности над барабаном, на шкуре которого бесчисленные существа, извлекаемые из теплого домашнего очага в широкий холодный мир, собираются и давятся, в случае если их не съедают. Последнее, с точки зрения чукчей, не только вкусно, но и полезно для груди. Даже большая, вполне развившаяся личинка оленьего овода (Oestrus tarandi) выдавливается из кожи животного и съедается; так же поступают и с развившейся оленьей мухой.

Приведу еще некоторые черты суеверия, замеченные нами у чукчей. После обильного февральского лова мы напрасно пытались приобрести у чукчей голову или череп убитого тюленя. Даже предложенная водка не помогла делу, и один из наших лучших приятелей из Иргуннука, Нотти, только в величайшей тайне решился принести нам тюлений плод. Однажды вблизи ледяного дома застрелили ворону. После этого стрелок вошел в магнитную обсерваторию, предварительно сложив убитую птицу вместе с ружьем и всеми бывшими на нем железными предметами в ранее описанный мною ящик, стоявший вне обсерватории. Вскоре после этого перед палаткой поднялся страшный шум. Туземцы – мужчины, женщины и дети – теснились с криками вокруг ящика. Они заметили, что только что оглушенная выстрелом птица начала биться и кричать в ящике, и чукчи теперь показывали знаками, что скоро должно произойти большое несчастье. Сострадание, насколько известно, не относится к добродетелям чукчей. Несомненно, что и в этом случае раненая ворона вызывала не это чувство, а причиной волнения был страх перед бедой. Когда матрос тут же свернул птице шею, чукчи не задумались взять птицу и съесть ее.

Зима 1878/79 года, по-видимому, была в этой местности необыкновенно суровой, а зверобойный промысел хуже обычного. Приписали это чукчи нашему присутствию. Они спрашивали нас с беспокойством, предполагаем ли мы вызвать такой сильный разлив, что он зальет их яранги. Когда наконец 11 февраля, после продолжительного периода неудач, чукчам посчастливилось поймать несколько тюленей, им в пасть лили воду, прежде чем вносить их в ярангу. Чукчи объяснили, что это делается для того, чтобы не закрывались слишком скоро образовавшиеся во льду трещины.

Кроме барабана, чукчи пользуются еще одним музыкальным инструментом, состоящим из палочки, расколотой пополам и соединенной в нижней части. Образовавшуюся щель сверху расширяют и в нее вставляют кусочек китового уса. Чукчи делали несколько раз зимой попытки мастерить скрипки по виденному ими на «Веге» образцу, и им действительно удалось достигнуть лучшего резонанса в деке, чем это можно было предполагать. На лямке собачьей упряжки часто висел купленный у русских колокольчик или бубенчик, а чукчи-оленеводы носили их иной раз на поясе.

Виденный мною танец состоял в том, что две женщины или двое детей клали друг другу руки на плечи и потом прыгали то на одной, то на другой ноге. Когда в танцах принимало участие много народу, вставали в ряд, пели монотонную бессодержательную песню, прыгали в такт, вертели глазами и, бросаясь то вправо, то влево, делали судорожные движения, долженствовавшие, вероятно, изображать страсть. Мы, к сожалению, не застали «сезона» танцев и пения, совпадающего со временем осеннего убоя оленей, поэтому наши сведения о талантах чукчей в этой области очень ограничены.

Чукчи с восторгом предаются всякому спорту. Так, например, Паландер устроил в новогодний вечер пробную стрельбу из маленькой нарезной пушки, находившейся на «Веге». Вначале женщины и дети уселись на корме, подальше от опасного орудия, и выражали свой испуг приблизительно так же, как это делает прекрасный и слабый пол в Европе. Но любопытство скоро взяло верх. Они старались протесниться поближе и громко выкрикивали «хо, хо, хо!», когда происходил выстрел и граната разрывалась в воздухе.

В какую сторону направлены художественные наклонности чукчей? Так как народ этот еще почти принадлежит к каменному веку и соприкосновение его с европейцами было еще так незначительно, что оно не могло в сколько-нибудь заметной степени отразиться на вкусах и художественных наклонностях, то вопрос этот, с моей точки зрения, представляет большой интерес. Историк искусства найдет здесь зерно мастерства, развивавшееся затем в течение столетий и тысячелетий, исследователь древностей – исходную точку скандинавских письмен на камне и палеолитических рисунков, сыгравших за последнее время такую большую роль в понимании древней истории человечества. Мы поэтому усердно собирали все, что могли раздобыть из разных предметов, рисунков и узоров чукчей.

Многие резные вещицы из кости стары и стерты и, по-видимому, долгое время служили амулетами. Изображения животных часто являются плодом воображения и поэтому очень поучительны. Резьба вообще грубая, но в ней чувствуется известный стиль. Если сравнить эту работу с работой привезенных нами ненецких идолов, то оказывается, что художественный вкус чукчей гораздо более развит, чем вкус полярного народа, обитающего в западной части северного побережья Азии; зато в этом отношении чукчи стоят значительно ниже эскимосов, живущих вблизи порта Кларенс. Рисунки чукчей также грубы и неуклюжи, но многие из них указывают на уверенность в манере. По моему мнению, рисунки эти свидетельствуют, что вызывавшиеся именно этой уверенностью сомнения относительно подлинности некоторых палеолитических рисунков неосновательны. Известный вкус проявляется и в узорах, и в костяных пряжках чукчей. Вышивки делаются обычно на выкрашенных в красный цвет кожаных полосах. Шьют белым волосом оленей или красными и черными нитками, получаемыми в обмен на другой товар по берегу Берингова пролива. Запасы красящих веществ у чукчей незначительны, они частью добываются из минералов (лимонит различных оттенков и графит), частью из растений (кора различных деревьев). Минеральные краски растираются с водой между плоскими камнями. Кора, по-видимому, обрабатывается мочой. Любимый цвет чукчей – красный.

Чтобы содействовать разрешению спорного вопроса о способности диких племен различать краски, д-р Альмквист в течение зимы по выработанному д-ром Хольмгреном методу делал наблюдения над способностью чукчей различать цвета. Обстоятельные статьи по этому вопросу включены в научные труды экспедиции «Веги» и помещены в различных специальных журналах. Я приведу только то, что д-р Альмквист говорит в заключение своих исследований:

«Чукчи в общем обладают таким же хорошим органом зрения, дающим возможность различать цвета, как и мы. Но они, по-видимому, плохо упражняют этот орган и особенно отчетливо воспринимают только красный цвет. Все красные оттенки подводятся ими под одно понятие, но зеленый цвет умеренной яркости, по их представлению, совпадает не с более бледным зеленым цветом того же тона, а с синим цветом той же яркости. Чтобы воспринять все зеленые цвета, чукча должен усвоить совершенно новые представления».

Из 300 человек, над которыми проводились опыты, у 273 способность воспринимать цвета была вполне развита, 9 человек страдали полным дальтонизмом, 18 – частичным, или же наблюдения в отношении их не дали определенных результатов.

Из всего приведенного следует, что приморские чукчи не имеют гражданского устройства и иерархии. Если бы наблюдения над бытом и нравами полярных народов Америки не послужили нам примером, можно было бы подумать, что у такого в буквальном смысле анархического народа, как чукчи, и жизнь, и имущество не в безопасности, безнравственность перешла всякие границы, а слабый не находит никакой защиты от сильного. На самом же деле такое предположение настолько далеко от истины, что статистика преступлений, если исключить действия насилия, совершенные в нетрезвом виде, здесь невозможна за отсутствием фактов.

В течение зимы «Вегу», как видно из описания нашей зимовки, ежедневно посещали жители ближайших стойбищ. Кроме того, наше судно было местом остановки для всех нарт, ехавших из расположенных западнее стойбищ к Берингову проливу и обратно. Не только наши соседи, но и незнакомые нам люди, никогда не виденные нами до сих пор и которых мы, вероятно, никогда больше и не увидим, без стеснения расхаживали среди множества предметов, представлявших с их точки зрения настоящие драгоценности. Но раскаяться в оказанном им доверии нам не пришлось ни разу. Даже в очень тяжелые времена, когда охота совершенно прекратилась и большинство чукчей питалось тем, что получало на «Веге», нетронутыми остались значительные запасы продовольствия, сложенные нами на случай крушения на берегу и оставленные без особой охраны. Но бывали случаи, когда чукчи забирали обратно рыбу, проданную нам и положенную на доступном для них месте на палубе. Рыбу эту потом с самым невинным видом снова продавали. Этот род мошенничества, вероятно, рассматривался не как воровство, а как дозволенное торговое плутовство.

Не один этот случай показывает, что чукчи считают обман в торговом деле не только дозволенным, но даже похвальным. Собственные вещи они изготовляют с величайшим тщанием, наши же заказы исполняли в высшей степени небрежно и никогда не удовлетворялись платой за вещь, пока не убеждались, что большего им не получить. Когда они увидели, что мы охотно покупали белых куропаток, они стали нам предлагать имевшихся в их зимнем запасе Larus eburneus, похожих по оперению на куропаток, но мало съедобных. Когда я с удовольствием купил редко попадающуюся и потому интересную для орнитолога птицу, на лице продавца появилась самодовольная улыбка. Он несомненно гордился удавшейся хитростью.

Дети чукчей

Как я уже говорил, какое-то суеверное предубеждение мешало чукчам продавать нам головы тюленей, невзирая на предлагаемые нами высокие цены. Нам же головы тюленей были нужны для ознакомления с местными видами этих животных. «Иргатти» (завтра) или «Исгатти», если обещание давала женщина, – было обычным ответом. Но обещание никогда не сдерживалось. Наконец мальчик принес нам череп, принадлежавший будто бы тюленю. При ближайшем рассмотрении это оказался череп старой собаки, голову которой сочли возможным отдать белолицым колдунам без особой опасности для будущей охоты. Но на этот раз продавец отделался не так легко, как продававший белых куропаток. Несколько товарищей подняли его на смех в присутствии других чукчей и смеялись над тем, «что он, чукча, так глуп и может так ошибаться». Насмешка эта как будто упала на добрую почву. Другой раз, когда я был на дежурстве в ледяном доме, ко мне пришел туземец и рассказал, что привез на «Вегу» из Иргуннука человека, не заплатившего за это, но просившего меня дать ему в уплату коробок спичек. Когда я ему возразил, что ему уже достаточно заплатили на судне, он жалобно ответил: «Мне дали только очень маленький кусочек хлеба». Но его нисколько не смутило, что я посмеялся над его ложью и не дал ему просимого.

У чукчей обычно одна жена и только в виде исключения две, как, например, у ранее упомянутого Чепурина. Жены, по-видимому, верны своим мужьям. Редко случалось, чтобы женщины в шутку или серьезно давали понять, что желали бы иметь любовником белолицого. Одна не отличавшаяся ни красотой, ни чистоплотностью женщина, например, заявила, что родила двух детей от чукчи и хочет теперь иметь третьего от одного из матросов с нашего судна. Молодые женщины были скромны, иногда даже, по нашим понятиям, недурны собой и так же, как и европейские женщины, чувствовали потребность обращать на себя внимание невинными приемами кокетства. Выражением женской потребности нравиться был также и их выговор. Желая быть очаровательными, они заменяли букву р, как ее произносят мужчины, мягким с: «коранг» (олень) произносится женщинами как «косанг», «тиркир» (солнце) – «тиски» и т. д.

Женщины очень трудолюбивы. Они не только выполняют всю «женскую работу» – ходят за детьми, приготовляют пищу, оттаивают лед, убирают ярангу, шьют, но также принимают у мужчин пойманных тюленей, зимой в яранге, летом на берегу, разрубают их на части, помогают при рыбной ловле, по крайней мере когда она происходит недалеко от яранг, занимаются в высшей степени тяжелой выделкой шкур и изготовляют из сухожилий нитки. Летом они собирают «жатву» на равнинах и отлогостях гор вблизи яранги. Поэтому они почти постоянно дома и заняты. Обязанность же мужчин состоит в обеспечении семьи пищей из мира животных, и для этой цели мужчины часто надолго отлучаются. В яранге мужчина обыкновенно ничем не занимается, спит, ест, болтает, шутит с детьми и т. д., если только не приводит в порядок свое охотничье снаряжение.

В семьях царит полнейшее согласие. Мы никогда не слышали ссор между мужем и женой, родителями и детьми, даже между замужней парой, живущей в яранге, и случайно поселившимися в ней холостыми людьми. Авторитет жены, по-видимому, очень высок. При обмене даже таких вещей, как оружие и охотничье снаряжение, с ней обычно советуются и совету ее следуют. Множество вещей, предназначающихся для женщины, она обменивает сама и вообще употребляет по собственному усмотрению. Если мужчина получил в обмен за какую-нибудь вещь кусочек ткани, табак, сахар, то он все отдает на сохранение жене.

Детей не бранят и не наказывают, и все же более благонравных детей я никогда не видел. Поведение их в яранге можно вполне сравнить с поведением хорошо воспитанных европейских детей в гостиной. Они, быть может, менее резвы, но увлекаются приблизительно теми же играми, что и наши деревенские дети. Есть у них и игрушки: например, куклы, луки, мельницы с двумя крыльями и т. д. Если родители получают лакомый кусок, каждому ребенку уделяется его часть, причем не бывает никаких споров о величине различных частей. Если один ребенок из группы детей получает кусок сахару, то кусок этот переходит изо рта в рот. Ребенок дает также и матери с отцом попробовать полученный им кусочек сахару или хлеба. Чукчи уже в детском возрасте в высшей степени выносливы. Девочка, упавшая вниз головой с судового трапа, почти лишившаяся сознания от силы удара, не издала ни одной жалобы. Мальчуган лет трех или четырех, плотно закутанный в меховое платье и упавший в ров, прорубленный во льду на палубе судна, не мог сам выбраться из-за неудобной одежды и терпеливо лежал, пока его не заметил и не освободил один из матросов.

Самая тягостная черта чукчей – это их склонность к попрошайничеству, не ограниченная никаким чувством собственного достоинства. Вероятно, порождается эта склонность большим гостеприимством чукчей и, в свою очередь, их собственной щедростью, а быть может, и настоящей нуждой. Но попрошайничество делало их истинными мучителями, испытывавшими терпение не только наших ученых, но и команды. Добродушие, с которым к ним при этом относились наши моряки, выше всяких похвал.

Между нами и туземцами никогда не бывало никаких несогласий, и я имею все основания предполагать, что они надолго сохранят доброе воспоминание о нашей зимовке, тем более что я, чтобы не портить им лова, строго запретил вмешиваться в их тюлений промысел.

Чукчам, вероятно, невозможно было бы поступить на работу к европейцу. Но случалось, что чукчи сопровождали китобоев до Сандвичевых островов и превращались в отличных моряков. Во время нашей зимовки двое парней-чукчей ежедневно являлись на судно и, понятно, не утруждая себя особенно, помогали в колке дров, сгребании снега, доставке льда и т. д. За это они получали оставшуюся у нас пищу и таким образом поддерживали не только себя, но и свои семьи в то время, пока мы находились поблизости от их жилищ.

Если сравнить рассказанное мною здесь с мастерским описанием Эдварда Парри эскимосов на Уинтер-Айленд и в Иглолике, затем с описанием д-ра Симеона эскимосов северо-западной Америки и с множеством сведений, имеющихся у нас об эскимосах датской Гренландии, то окажется, что в характере, привычках, недостатках и достоинствах чукчей, эскимосов и гренландцев – большое сходство. Это сходство тем более замечательно, что чукча и эскимос принадлежат к двум различным расам, говорят на разных языках и что чукча, судя по старейшим имеющимся у нас сведениям об этом народе, только в последнем поколении дошел до миролюбивого, анархического и антирелигиозного мировоззрения, которого он держится в настоящее время. Надо заметить, что с эскимосом датской Гренландии не произошло больших перемен от того, что он научился читать и писать. Его невинное природное состояние ни в коем случае существенно не изменилось в результате знакомства с основами культуры.

Современные чукчи несомненно представляют смесь многих прежде воинственных и диких рас, изгнанных завоевателями с юга на север и принявших затем общий язык. Условия питания на берегу полярного моря, холод, снег, мрак арктической ночи, чистый и прозрачный воздух полярного лета наложили на них неизгладимую печать. Эту же печать мы находим с некоторыми изменениями не только у названных здесь народов, но и – принимая во внимание не всегда удачные перемены, внесенные постоянным общением с европейцами, – у скандинавских лопарей и у ненцев в России.

Большой психологический интерес представляло бы исследование, является ли шагом вперед или назад эволюция, происходившая в этом народе мирным путем. Невзирая на сочувствие, вызываемое честностью, миролюбием и невинным дружелюбием полярных народов, я думаю, что ответ может быть один: шаги назад. Кажется, что видишь перед собой преобразование дикого, грубого и угрюмого человека в существо, хотя и более благородное, но у которого все более и более сглаживаются именно те свойства, которые отличают человека от животного и которые порождали и его подвиги, и его преступления. Существо это едва ли выдержит борьбу за существование с новыми вторгающимися в страну народами, если не найдет защиты или не попадет в более благоприятные условия.