Развитие наших познаний о северном побережье Азии // Геродот // Страбон // Плиний // Марко Поло // Карта Герберштейна // Открытие Сибири русскими // Путешествия Дежнева // Плавание вдоль побережья между Леной и Колымой // Рассказы об островах в Ледовитом море и старинные путешествия на эти острова // Открытие Камчатки // Навигация по Охотскому морю открыта шведскими военнопленными // Великая северная экспедиция // Беринг // Шалауров // Земля Андреева // Новосибирские острова // Экспедиции Геденштрома // Анжу и Врангель // Путешествия от Берингова пролива на запад // Вымышленные полярные путешествия

Теперь, когда северо-восточный мыс Азии наконец обойден и судно, таким образом, прошло вдоль всего побережья Старого Света, я хочу в кратком обзоре дать картину роста наших познаний о северном побережье Азии.

Уже в древности греки предполагали, что все страны света омываются морями. Указав, что и Гомер держался того же взгляда, Страбон[434] в первом столетии до нашей эры, в первой главе первой книги своей «Географии» дает подтверждение этому в следующих словах:

«Во всех направлениях, куда проникали к внешним границам земли, встречали море, т. е. океан. Обогнули морем восточный берег против Индии, западный берег против Иберии и Мавритании и большую часть южного и северного побережья. Часть, мимо которой еще не проплывали, вследствие отсутствия связи между плаваниями, предпринятыми в обе стороны, незначительна. Пытавшиеся проплыть вокруг света и повернувшие назад уверяют, что потерпели неудачу не из-за того, что встретили землю, а вследствие недостатка съестных припасов и потери бодрости духа. Морем они несомненно могли бы пройти дальше… Это (что земля омывается со всех сторон) соответствует соотношению прилива и отлива, так как прибыль и убыль воды одна и та же или по крайней мере не очень различна, следовательно, и причину этого движения воды нужно искать в одном общем море».[435]

Но если соглашались в том, что северное побережье Азии и Европы ограничено морем, то еще 16 веков после начала нашей эры не существовало настоящего познания азиатской части этого побережья.

В то время как Геродот[436] в 45-й главе 4-й книги ясно говорит, что, насколько известно, ни один человек не исследовал, омываются ли морем восточные и северные части Европы, он в 3-й и в следующих главах той же книги сообщает о странах, расположенных на северо-востоке:

«До страны этих скифов вся описанная нами земля – сплошная черноземная равнина, но далее почва становится каменистой и бесплодной. За этой обширной каменистой местностью, у подножия высокой горной цепи живут люди, вероятно, от рождения лысые как мужчины, так и женщины; у них плоские носы и широкие скулы. Они говорят на своем собственном языке, носят же скифскую одежду и питаются плодами. Дерево, которым они питаются, называется „Понтикум“, размером оно приблизительно с дикое фиговое дерево и приносит плод, похожий на боб, но с косточкой внутри. Когда плод этот созревает, его выжимают в мешок из ткани, причем вытекает густая черная жидкость, называемая „аши“. Этот сок они вылизывают или выпивают с молоком, а из выжатых плодов делают лепешки, которые и едят. Скота у них немного, так как пастбища там плохие… До земли этих плешивых страна теперь достаточно известна, как известны и живущие по эту сторону от них народы, так как их посещают скифы. От скифов не трудно собирать сведения, которые также можно получить от эллинов из торгового города на Борисфене[437] и из других торговых городов на Понте.[438] Скифы, приезжающие к ним, нуждаются для своих торговых дел в семи толмачах на семи языках. Вот каковы наши познания. Но о земле по ту сторону плешивых никто не может дать точных сведений, так как она отгорожена стеной высоких непроходимых гор, переступить через которые не может ни один человек. Но плешивые рассказывают – чему я также не верю, – что на горах живут люди с козлиными ногами, а по ту сторону гор – другие люди, спящие целых шесть месяцев. Но последнему я совершенно не верю. Зато достаточно знают о стране к востоку от плешивых, где живут исседоняне, но о том, что находится далее на север как по ту сторону от плешивых, так и по ту сторону от исседонян, известно лишь то, что сами эти народы рассказывают… Выше исседонян живут одноглазые люди и сторожащие золото грифы. Скифы слышали эти рассказы от исседонян, а мы от скифов, и мы называем этот одноглазый народ скифским именем „аримаспу“, так как по-скифски один – „арима“ и глаз – „спу“. Во всей описанной выше стране такая суровая зима, что восемь месяцев там невыносимый холод, и если в это время пролить воду, не получается грязи, а грязь получается, если разложить огонь. Даже море замерзает, и весь Киммерийский Босфор и живущие в пещерах скифы ездят по льду в повозках… Насчет перьев, наполняющих, по словам скифов, весь воздух, и мешающих видеть или проходить далее по суше, у меня следующее мнение. К северу от этой страны постоянный снегопад, но, конечно, летом меньше, чем зимой. Видевший вблизи сильный снегопад понимает, что я хочу сказать, так как снег похож на перья, и по причине этой суровой зимы расположенная к северу часть суши необитаема. Поэтому я думаю, что скифы и живущие кругом народы называют снег перьями по сходству. Вот что рассказывают про эту отдаленную страну».

Подобные сказания, несмотря на все встречающиеся в них нелепости, основываются на рассказах очевидцев, передававшихся из уст в уста, от народа к народу, пока они не были записаны. Еще несколько столетий после эпохи Геродота, когда могущество римлян достигло высшей точки, немногим больше знали про отдаленнейшие части северной Азии. В то время как Геродот в 203-й главе 1-й книги говорит, что «Каспийское море – море внутреннее, вода, не смешивающаяся с другим морем», Страбон утверждает (2-я книга, главы 1 и 4), основываясь на ложном показании начальника греческого флота в этом море, что Каспийское море – залив Северного океана, из которого можно проплыть в Индию. Плиний Старший[439] (Historia naturalis, 6-я книга, главы 13 и 17) говорит, что северная часть Азии представляет обширные пустыни, ограниченные на севере Скифским морем и кончающиеся мысом Promontorium Scythicum, необитаемым из-за снега. Далее находится страна, населенная людоедами-скифами, затем идут пустыни, потом снова скифы и снова пустыни, населенные дикими зверями и простирающиеся до горного хребта, называющегося Tabin и круто обрывающегося в море. Птоломей[440] и его последователи, хотя им не могли не быть известны рассказы о плавании вокруг Африки во времена фараона Нехо, предполагали, что Индийское море – озеро, окруженное землей, связывающей южную Африку с восточной частью Азии. Представление это было отвергнуто картографами XV столетия только после того, как Васко да Гама[441] совершил плавание вокруг Африки.

На этой точке изучение географии северной Азии стояло до тех пор, пока Марко Поло[442] в описании своих замечательных путешествий среди народов Средней Азии не дал некоторых сведений о северных частях этой страны. Главы, касающиеся этого вопроса, имеют следующие выразительные заглавия: «О земле татар, живущих на севере», «Об одной стране, куда купцы ездят в повозках, запряженных собаками», «О стране, где царит мрак» (De regione tenebrarum). Из этих глав видно, что современная Сибирь уже в те времена была населена или посещалась охотниками и купцами, привозившими оттуда драгоценные меха черно-бурых лисиц, соболей, горностая и т. д. Про людей, живущих на крайнем севере, Марко Поло говорит, что они рослы и тучны, но очень бледны из-за отсутствия солнечного света. Они не подчинялись ни королю, ни князю, были грубы и неотесаны и жили, как животные.[443] Среди животных северных стран упоминаются белые медведи – доказательство того, что охотники уже в те времена достигали берегов Ледовитого океана. Но точно Марко Поло нигде не говорит, что Азия на севере ограничена морем.

Все выпущенные до середины XVI столетия карты в большей или меньшей степени основываются на толкованиях сочинений Геродота, Плиния и Марко Поло. Так как на этих картах Индийское море не ограничено со всех сторон сушей, то Азия получает на них гораздо меньшее распространение на север и на восток, чем на самом деле; кроме того, суша в последнем направлении целиком ограничена морем, а на севере из материка выступают два мыса.

Этим мысам даются названия Promontorium Scythicum и Tabin; помимо того, вблизи северного побережья показывают большой остров, обозначаемый встречающимся еще у Плиния названием Insula Tazata, быть может, по случайному созвучию, напоминающему название расположенных между Обью и Енисеем реки Таза и Тазовской губы. Наконец, края карт часто украшены изображениями необыкновенных людей, жилища которых, по свидетельству охотников, находились в этих краях, причем упоминаются в большем или меньшем количестве названные Марко Поло народы и города.

Путешествия португальцев в Индию и на восточноазиатский архипелаг, открытие Америки и первые плавания вокруг света имели в общем мало влияния на понимание географии северной Азии. Новая эпоха в нашем познании этой части Старого Света началась только с обнародованием труда Герберштейна Rerum Moscoviticarum commentarii, Vindobonae, 1549.

К этому труду приложена карта под заглавием: «Moscovia Sigismundi liberi baronis in Herberstein Neiperg et Gutnhag. Anno MDXLIX. Hanc tabulam absolvit Ang. Hirsfogel. Viennae»,[444] охватывающая, конечно, всего только небольшую часть Сибири, но доказывающая, что познание северной России начинало основываться на настоящих исследованиях. Большой морской залив, обозначенный названием Mare Glaciale (современное Белое море), врезается тут в северное побережье России; на юге в него впадает большая река, названная Двиной. На берегах Двины находятся крепости или города, обозначенные названиями Соловока, Пинега, Холмогоры и др. Далее на карте встречаются имена Мезени, Печоры, Оби,[445] Тюмени и др. Обь берет начало в большом озере, названном Kythay lacus. В тексте говорится про Иртыш и Папингород, о моржах и белых медведях[446] у берегов Ледовитого океана, о сибирских кедрах, объяснено, что слово самоед означает людоед,[447] и т. п. Моржи описаны довольно подробно. Далее упоминается, что русский великий князь отправил двух людей – Семена Федоровича Курбского и князя Петра Ушатого (knes Pietro Uchatoi) для исследования земель по ту сторону Печоры, и т. д.

Труд Герберштейна, где также помещен уже ранее упомянутый мною рассказ о плавании Истомы вокруг северной оконечности Европы, был выпущен в свет всего за несколько лет до первых путешествий на северо-восток англичан и голландцев, о которых я уже подробно говорил. Эти последние нанесли на карты крайний север европейской России и крайнюю западную часть полярного побережья Азии, но настоящие познания о северном побережье Азии в целом были получены только благодаря открытию Сибири русскими. Тут, конечно, не место рассказывать о всех военных походах, приведших эту обширную страну под скипетр московского царя, или об особых охотничьих, торговых путешествиях и путешествиях для наложения дани, облегчивших покорение этой страны. Но так как каждый шаг, сделанный русскими завоевателями, давал пространные сведения о совершенно незнакомой ранее стране, то я частью приведу года важнейших в географическом отношении событий во время этого покорения, частью немного подробнее сообщу о походах, давших непосредственные результаты в отношении расширения наших познаний о географии Сибири.

Покорение Сибири подготовлялось торговыми сношениями,[448] завязанными богатым русским крестьянином Аникой, родоначальником семьи Строгановых, с живущими в западной Сибири туземными племенами, часть которых он даже заставил платить ежегодную дань московскому царю. За это он и его сыновья получили в половине XVI столетия в дар обширные земли на Каме, Чусовой и их притоках с правом строить там города и крепости; благодаря этому очень увеличилось и без этого уже значительное состояние этой семьи. Но в 1577 году обширным владениям этой семьи угрожала большая опасность от разбоя 6–7 тысяч казаков под предводительством Ермака Тимофеевича, которые скрывались на реке Чусовой от войск, высланных царем для укрощения и наказания за все их прежние грабежи на Дону, Каспийском море и Волге. Чтобы избавиться от мародеров, внук Аники Максим Строганов не только снабдил Ермака и все его войско необходимым продовольствием, но и всячески поддерживал выдвинутый смелым авантюристом план похода для покорения Сибири. Поход этот начался в 1579 году. В 1580 году Ермак перешел Урал и после незначительных стычек, в особенности с татарами, живущими в Западной Сибири, прошел вдоль рек Тагила и Туры до Тюмени и оттуда в 1581 году далее по Тоболу и Иртышу до Сибири, резиденции Кучум-хана, расположенной вблизи современного Тобольска. Эта давно уже разрушенная крепость и дала свое название всей северной части Азии.

Отсюда русские быстро распространились во все стороны, главным образом следуя вдоль больших рек, переходя из одного водного бассейна в другой в местах, где притоки почти встречались между собой. Сам Ермак утонул 16/6 августа 1584 года в Иртыше, но следовавшие за ним авантюристы заполонили в течение нескольких десятилетий все лежавшее к северу от пустынь Средней Азии огромное пространство земли от Урала до Тихого океана, повсюду утверждая свое могущество возведением на удобных для этого местах крепостей или острогов. Ценные пушные звери обширных сибирских лесов сыграли для русских промышленников ту же роль, как золото для испанских авантюристов в Южной Америке.

К концу XVI столетия казаки уже завладели большей частью водного бассейна Иртыша – Оби, охотники же за соболями распространились на северо-восток[449] до реки Таза, где одно время был очень богатый лов соболей, что и положило начало городу Мангазее, вскоре затем заброшенному. В 1610 году русские охотники за соболями перешли с Таза на Енисей, где вскоре был построен город Туруханск на притоке Енисея Турухане. Попытке проплыть отсюда на лодках до Ледовитого океана, чтобы затем вдоль морского побережья проникнуть далее, помешали льды, но результатом этих попыток все же было открытие реки Пясины и наложение дани на живших там ненцев. Для дальнейшего распространения на восток воспользовались вместо морского пути притоками Енисея. Следуя по ним, в верхнем течении Тунгуски встретили горный хребет, разделяющий водные бассейны Енисея и Лены. Хребет этот перешли и по другую сторону его нашли приток, приведший в 1627 году авантюристов на Лену, по бассейну которой казаки и охотники за пушниной, верные себе, сейчас же распространились, чтобы охотиться, выменивать у туземцев меха и прежде всего для того, чтобы обложить «ясаком» окрестные племена. Но этим не удовольствовались. Уже в 1636 году из Енисейска был отправлен казак Елисей Буза с точным заданием исследовать реки, впадающие в Ледовитый океан, и обложить данью туземцев, живших по их берегам. Его сопровождали 10 казаков, к которым присоединились еще 40 охотников. В 1637 году Буза пришел к западному рукаву устья Лены, откуда он отправился вдоль берега до устья реки Оленека, где и провел зиму.[450] В следующем году он вернулся на Лену и построил там два «коча»,[451] на которых вышел в Ледовитый океан. После пяти дней удачного плавания на веслах на восток вдоль побережья Буза открыл устье Яны.[452] Пройдя три дня вверх по реке, он встретил якутское племя, с которого взял богатую дань соболями и другими мехами. Тут он провел зиму 1638/39 года, здесь же выстроил новые суда, поплыл на них в море, дошел до другой реки, впадающей в восточный рукав устья Яны, где встретил племя юкагиров, живущее в землянках. У этого племени он провел два года для собирания дани с окрестных народов.

Одновременно Иванов Постник открыл с суши реку Индигирку. По обыкновению стали требовать дань с окрестных юкагирских племен. Но это не обошлось без стычек, во время которых туземцы сначала направляли оружие против лошадей, приведенных казаками, считая их опаснее людей. Они никогда еще не видели лошадей. Казаки построили зимовье, в котором их и осталось 16 человек. Они соорудили лодки, отправились на них для сбора дани вниз по реке в Ледовитое море и открыли реку Алазею.

Несколько лет спустя, по-видимому, открыли реку Колыму, а в 1644 году казак Михаил Стадухин построил на этой реке зимовье, выросшее позднее в маленький городок Нижнеколымск. Стадухин получил здесь сведения, имевшие большое влияние на позднейшие путешествия с целями открытий. Он узнал про воинственное племя чукчей, владевшее частью северной Азии, расположенной дальше на восток. Затем туземцы и русские охотники, скитавшиеся в этой местности еще до Стадухина, рассказывали, что в Ледовитом океане перед устьями Яны и Индигирки находится большой остров. В ясную погоду остров этот виден с материка, и чукчи в течение одного дня доезжают до него зимой на оленях от реки Чукочьей, впадающей в Ледовитый океан к западу от Колымы. Они привозили с этого острова моржовые клыки. Остров был, по-видимому, больших размеров, и зверобои предполагали, «что он был продолжением Новой Земли и посещался населением с Мезени». По мнению Врангеля, рассказ этот может относиться только к Крестовому острову (один из Медвежьих островов). Но это кажется мне мало правдоподобным; вернее всего, что он относится частью к Новосибирским островам, частью к Земле Врангеля, а быть может, даже и к Америке. Доказательством того, что русские в те времена еще не плавали вдоль берегов между устьями Яны и Индигирки,[453] служит то, что они еще не открыли остров Ляховский, или, как его еще называют, Ближний остров. Между тем остров этот расположен так близко от материка и так высок, что его невозможно не заметить, когда в ясную погоду плывешь мимо Святого Носа, находящегося к востоку от Яны. Наконец, рассказывали о большой реке Погиче, достигнуть которой можно было при попутном ветре после трех или четырех дней плавания к востоку от устья Колымы. Это были первые сведения, полученные завоевателями Сибири о впадающей в Тихий океан реке Анадыре.

Этих рассказов было достаточно, чтобы воодушевить казаков на новые путешествия. Начало положил Исай Игнатьев, отправившийся в 1646 году вместе с несколькими охотниками вниз по Колыме до Ледовитого океана и затем вдоль побережья на восток. Море было покрыто льдом, но вдоль берегов оказалась свободная полоса, по которой и плыли двое суток. Таким образом достигли бухты,[454] у берегов которой стали на якорь. Тут произошла первая, уже упомянутая мною, встреча русских с чукчами. Отсюда Игнатьев вернулся на Колыму. Добыча его оказалась так богата, и описание путешествия было так увлекательно, что немедленно принялись за подготовку нового плавания вдоль берегов Ледовитого океана, но в большем масштабе, которое должно было состояться в следующем году.

На этот раз главой предприятия был Федот Алексеев из Холмогор, но с ним по желанию промышленников был послан казак действительной службы для соблюдения интересов казны. Имя этого казака было Семен Иванов сын Дежнев, обычно же он известен в географических сочинениях под именем Дежнева. Предполагали найти устье большой реки, расположенной к востоку. О реке этой были получены некоторые сведения от туземцев, и думали, что она впадает в Ледовитый океан. Первое путешествие, предпринятое в 1647 году на четырех судах, было неудачно будто бы вследствие того, что море оказалось непроходимым из-за льдов. Но что это не было настоящей причиной, видно из того, что в следующем году снарядили с полнейшей уверенностью в успехе большую экспедицию. Вернее было то, что русские нашли команду четырех лодок слишком слабой для встречи с чукчами и на лед только свалили вину за отступление. Во всяком случае, если и можно в чем упрекнуть завоевателей Сибири, то никак не в малодушии и не в отсутствии настойчивости в преследовании раз намеченной цели. Противодействие всегда возбуждало их упорство; так было и на этот раз. В следующем 1648 году было снаряжено семь кочей,[455] которые все должны были выйти в Ледовитый океан и затем плыть вдоль побережья на восток. Целью все еще было ближайшее исследование еще неизвестных стран и населения[456] и получение дани со встречающихся в пути племен для пополнения собственной кассы и для усиления русского могущества. Миллер предполагает, что команда каждой лодки состояла приблизительно из 30 человек, но мне это число кажется немного преувеличенным, принимая во внимание качества сибирских судов и трудность прокормить такое количество людей как взятыми с собой запасами продовольствия, так и продуктами охоты.

Четыре судна далее уже не упоминаются в рассказе об этом походе; они, по-видимому, скоро повернули назад. Три остальных зато совершили в высшей степени замечательное плавание. Суда эти находились под командой казаков Герасима Анкудинова и Семена Дежнева и промышленника Федота Алексеева. Дежнев был так уверен в успехе, что перед отъездом обещал взять на Анадыре ясак «в сем сороков соболей». Согласно Миллеру, в сибирских архивах находятся следующие материалы об этом путешествии.[457]

30/20 июня 1648 года вышли на парусах из реки Колымы в море. Море было свободно от льдов; во всяком случае, до Большого Чукотского Носа дошли без каких-либо приключений, достойных, с точки зрения Дежнева, упоминания в его сообщении. Про этот мыс Дежнев говорит, что он резко отличается от мыса на реке Чукочьей. Он расположен между севером и северо-востоком и покато спускается к Анадырю. На русской стороне в море впадает речка, на берегу которой чукчи поставили знак из китовой кости. Прямо перед мысом расположены два острова, на которых видели людей из племени чукчей с проколотыми губами. От этого мыса можно при попутном ветре дойти на парусах до Анадыря в три дня. Путь сушей не дальше, так как река Анадырь впадает в морской залив. Возле Чукотского Носа или, по Врангелю, у ближе расположенного «Святого Носа» (Сердце-Камень?) судно Анкудинова потерпело крушение. Команда спаслась и была распределена по лодкам Дежнева и Алексеева. 30/20 сентября произошло сражение с приморскими чукчами, и Алексеев был ранен. Вскоре после этого кочи Дежнева и Алексеева были разлучены, чтобы никогда уже больше не встретиться.

Дежнева носило по морю бурями и противными ветрами до октября. Наконец судно его было разбито вблизи устья реки Олюторской под 61° сев. шир. Отсюда он добрался со своей командой из 25 человек до Анадыря. Надеялись по нижнему течению этой реки встретить чукчей, но местность оказалась необитаемой, что было тяжелым разочарованием для завоевателей, терпевших нужду в съестных припасах.

Несмотря на то что Дежнев не мог раздобыть от туземцев подкрепления своих несомненно очень скудных запасов продовольствия, ему все же удалось продержаться в этих местах в течение целой зимы. Только следующим летом встретили туземцев, от которых получили богатую дань, но не без жестоких стычек. На том месте, где позднее был основан Анадырский острог, построили зимовье. В то время как Дежнев оставался в зимовье, озабоченный мыслью, как ему после гибели судов вернуться в Колыму или найти дорогу по суше, 5 мая/25 апреля 1650 года к его хижине неожиданно подошла новая партия промышленников.

Дело было в том, что рассказы об островах в Ледовитом океане и о реке Погиче, будто бы впадающей в море в расстоянии трех или четырех дней пути от Колымы, вызвали отправку новой экспедиции под командой казака Стадухина. Он вышел на лодках из Якутска 15/5 июня 1647 года, перезимовал на Яне и оттуда доехал на санях до Индигирки. Там он снова построил себе лодки, на которых дошел до Колымы. Надо заметить, что Стадухин упустил случай открыть большой, расположенный в Ледовитом океане остров, о котором ходило столько толков, именно потому, что предпочел сухопутную дорогу между Яной и Индигиркой морскому пути. Следующим летом (1649 год) Стадухин спустился по Колыме до моря и затем, следуя в течение семи суток вдоль морского побережья на восток, все же не встретил устья реки, которую искал. Поэтому он вернулся, не выполнив порученного ему дела, но привез с собой множество моржовых клыков, которые отослал в Якутск как подкрепление своему предложению отправить в Ледовитый океан зверобоев на охоту за этими животными. Между тем, из рассказов туземцев получили представление о настоящем устье Анадыря, а также узнали, как пройти с Колымы сушей. Некоторые казаки и промышленники просили разрешения поселиться на Анадыре для собирания дани с живущих там народов. Это им было разрешено. Нескольких туземцев заставили быть проводниками. Выступили под командой Семена Моторы и в конце концов пришли к зимовью Дежнева на Анадыре. Следом двинулся Стадухин, прошедший весь путь в течение семи недель. Но между ним и Дежневым с Моторой скоро произошла ссора, Стадухин расстался с ними и направился к реке Пенжине. Дежнев и Мотора снова построили себе на Анадыре лодки для новых путешествий с целями открытий, но Мотора был в 1651 году убит во время стычки с туземцами, называвшимися анаулами. Они первые из всех народов Тихоокеанского побережья северной Азии уплатили ясак Дежневу, который вступил с ними в бой и уничтожил одно из их племен.

В 1652 году Дежнев отправился вниз по Анадырю и в его устье нашел множество моржовых бивней. О правах на открытие этой моржовой мели между Дежневым и Селиверстовым[458] произошла затем тяжба в Якутске. Из бумаг, касающихся этой тяжбы, Миллер позднее извлек свое описание путешествия Дежнева. Только благодаря этой тяжбе и сохранились от полнейшего забвения подробности этого замечательного плавания.[459]

В 1653 году Дежнев приказал заготовить строительный лес для судна, на котором предполагал отвезти ясак морем в Колыму. Но за недостатком необходимых материалов для постройки и снаряжения судна ему пришлось отказаться от этого плана, и он утешал себя уверениями туземцев, что море не всегда бывает так свободно от льда, как во время его первого плавания. Дежнев был вынужден прожить еще год на Анадыре и в 1654 году предпринял новую промысловую поездку на моржовую отмель, где встретил Селиверстова. Здесь ему пришлось общаться с туземцами (коряками), и среди них он встретил женщину-якутку, принадлежавшую Анкудинову. На вопрос, где находится ее господин, она ответила, что Федот и Герасим (Анкудинов) умерли от цинги, а что спутники их были убиты за исключением немногих, спасшихся на лодках.

По-видимому, эти спасшиеся проникли вдоль побережья до реки Камчатки. Когда в 1697 году Камчатка была завоевана Атласовым, туземцы рассказывали, что много времени тому назад некий Федот (вероятно, сын Федота Алексеева) жил у них со своими спутниками и что они женились на их женщинах. Их почитали почти как богов. Думали, что они неуязвимы для оружия, и только когда между ними произошла стычка, камчадалы поняли свою ошибку и убили их.[460]

Благодаря путешествиям Дежнева, Стадухина и их спутников постепенно познакомились с течением Анадыря и с живущими там племенами. Но оставалось еще получить более подробные сведения об островах, расположенных, как рассказывали, в Ледовитом океане, и нужно удивляться трудностям, представившимся при разрешении этой, казалось бы, в высшей степени простой географической проблемы. Причина, вероятно, заключалась в том, что сибирские мореходы не решались отдаляться от берегов. Предосторожность эта, впрочем, весьма понятна, принимая во внимание, как плохи были их суда. Зато вдоль побережья Ледовитого океана происходило, вероятно, очень оживленное движение между Леной и Колымой, хотя нам только и известно о путешествиях, вызывавших юридические споры или связанных с особыми опасностями или потерями.

В 1650 году из Якутска был послан Андрей Горелый для сбора дани с племен, живших у истоков Индигирки и на ее притоке Моме. В Индигирку Горелый пошел морем. Он благополучно миновал Святой Нос и достиг Хромской губы, но тут коч его стеснило льдами, вместе с которыми его затем вынесло в море. Судно десять дней носило по морю, и в конце концов Горелому пришлось покинуть его и идти по льду на сушу. Коч же вскоре был раздавлен льдами. 22/12 ноября Горелый пришел к зимовью Уяндино, где этой зимой был голод, вследствие того, что судно, которое должно было доставить сюда съестные припасы, либо потерпело крушение, либо принуждено было вернуться назад. Это доказывает, что в то время существовало правильное морское сообщение между известными частями полярного побережья.

В том же году казак Тимофей Булдаков отправился морским путем из Лены в Колыму, чтобы принять в свое ведение всю окружающую местность. Он благополучно дошел до Хромы, но затем был затерт льдами и вынесен вместе с ними в море. Тогда он решил попытаться дойти до суши по льду. Но это было не легким делом. Лед, достигший уже толщины в метр, вдруг разбило на тысячи кусков, а сильный ветер между тем гнал судно все дальше и дальше от берега. Это повторялось несколько раз. Когда в конце концов море снова замерзло, люди покинули судно и измученные голодом, цингой, холодом и тяжелой работой, достигли суши близ устья Индигирки. Сообщения о плавании Булдакова заслуживают особого внимания потому, что в них рассказывается о встрече с двенадцатью кочами с казаками, купцами и зверопромышленниками, направлявшимися частью из Лены к рекам далее на восток, частью из Колымы и Индигирки в Лену. Обстоятельство это доказывает, что в этой части сибирского Ледовитого моря существовало в то время большое движение. Далее это подтверждается рассказом Никифора Малгина. Когда князь Иван Петрович Барятинский был воеводой в Якутске (1666–1675 годы), Малгин вместе с купцом Андреем Ворыпаевым ходил морем из Лены в Колыму. Во время этого плавания лоцман обратил внимание всего экипажа на остров, находившийся далеко в море к западу от устья Колымы. После благополучного прибытия Малгина на Колыму другой купец, Яков Вятка, во время разговора про этот остров рассказал, что однажды девять кочей шли между Леной и Колымой. Три из них отнесло ветром к этому острову, и люди, посланные там на берег, нашли следы неизвестных животных, но никаких жителей не встретили.

Но все эти сообщения, по-видимому, не вызывали полного доверия. Поэтому в начале XVIII столетия были предприняты новые исследования и новые путешествия. Казак Яков Пермяков рассказал, что во время своего плавания между Леной и Колымой он видел против Святого Носа остров. Он не знал, обитаем ли этот остров или нет. По его словам, вблизи устья Колымы также находится остров, видимый с материка. Для проверки правильности этого сообщения был отправлен казак Меркурий Вагин. Он переехал вместе с Пермяковым в мае 1712 года на санях по льду от Святого Носа на расположенный напротив остров, виденный Пермяковым. Остров нашли необитаемым и безлесным и определили окружность его от 9–12 дней пути. За этим островом Вагин увидел другой, но достигнуть его не мог вследствие недостатка в продовольствии. Поэтому он решил вернуться назад, чтобы на будущий год повторить это путешествие, но уже лучше подготовившись. На обратном пути сильно страдали от голода, и, чтобы избежать возобновления опасного и трудного похода, команда убила Пермякова, Вагина и его сына. Преступление открылось, и сведения, имеющиеся у нас о путешествии, во время которого европейцы впервые посетили Новосибирские острова, основываются на беспорядочных показаниях, полученных во время допроса убийц. Миллер сомневается даже в правдоподобности всей этой истории.

Дальнейшие попытки достигнуть этих островов были сделаны морским путем в 1712 году Василием Стадухиным на собаках, в 1714 году – Алексеем Марковым и Григорием Кузяковым, но не дали никаких результатов. Десять лет спустя «древнее сказание» об островах на Ледовитом океане побудило боярского сына Федота Амосова предпринять экспедицию для обложения данью туземцев на этих островах, но льды помешали ему достигнуть цели. Дорогой он встретил зверопромышленника Ивана Вилегина, сообщившего, что он вместе с другим зверобоем Григорием Санкиным переезжал по льду к названному острову от устья реки Чукочьей. Он не встретил там ни людей, ни леса, но видел покинутые хижины. «Земля эта, вероятно, простиралась от устья Яны, мимо Индигирки и Колымы до местности, населенной „шелагами“, – племенем чукчей». Он слышал это от шелага по имени Копай, в доме которого был в прошлом году. Чтобы достигнуть этой земли морем, следовало начать плавание от берега, населенного шелагами, так как море там было менее покрыто льдами.

Так как Амосов не мог достигнуть своей цели морем, он в том же 1724 году, в ноябре, отправился туда по льду, но его описание острова во многом отличается от рассказа его предшественника, и Миллер, по-видимому, сильно сомневается в правдоподобности сообщения Амосова.[461] На основании карты, составленной казачьим полковником Шестаковым, не умевшим, однако, согласно Миллеру, ни читать, ни писать, Новая Земля нанесена на карту Делиля и Бюаша с примечанием, что тут жил шелаг Копай, взятый там русскими в плен. Сведения эти неверны, так как Копай жил на материке, а не на острове, никогда не был взят русскими в плен, а заплатив в 1723 и 1724 году русским дань, стал ими тяготиться и убил нескольких из спутников Амосова, после чего о нем больше ничего не слышали. Миллер строго критикует неправильные сведения о Копае, но ученый академик делает гораздо большую ошибку, совершенно пренебрегая всеми рассказами зверопромышленников и казаков о материке и островах в Сибирском ледовитом море. Вследствие этого все эти земли отсутствуют на карте, изданной Петербургской Академией в 1758 году.[462]

В этом отношении карта эта гораздо более несовершенна, чем та, которая приложена к книге Страленберга.[463]

Прежде чем начать описание Великой северной экспедиции, мне остается еще сообщить об открытии Камчатки. Из предыдущего видно, что уже некоторые из спутников Дежнева достигли Камчатки, но это важное открытие было совершенно неизвестно в Москве. Мы находим упоминание о Камчатке уже в описании посольства Эверта Избранта Идеса в Китай в 1692–1695 годах;[464] сведения о Камчатке были, вероятно, получены от кочующих туземцев Сибири. Но известия эти были очень скудны, и поэтому считают, что Камчатку собственно открыл Владимир Атласов, пятидесятник (т. е. начальник над пятьюдесятью людьми) в Анадырске.

Атласов отправил в 1696 году казака Луку Семенова, сына Морозко, с 16 людьми для получения дани с живущих южнее племен. Поручение было выполнено, и, вернувшись, Морозко сообщил, что он был не только у коряков, но проник и до реки Камчатки, где завладел островом камчадалов. Там он нашел рукописи на незнакомом языке, принадлежавшие, как оказалось по полученным позднее сведениям, японцам, потерпевшим кораблекрушение у берегов Камчатки.[465] Это было первым напоминанием о соседстве Японии, полученным завоевателями Сибири.

В следующем году Атласов отправился уже сам с большим отрядом по пути, проложенному Морозко, и проник до реки Камчатки, где, в знак завоевания страны, поставил крест с надписью: «В 7205 году (т. е. в 1697 году) 13 июля крест этот был воздвигнут пятидесятником Владимиром Атласовым и его спутниками, 55 людьми». Затем Атласов построил на реке Камчатке зимовье, позднее укрепленное и получившее название Верхнекамчатский острог. Отсюда русские постепенно завладевали страной, но не без противодействия, окончательно сломленного только суровым усмирением восстания в 1730 году.

В 1700 году Атласов отправился в Москву. Он вез с собой японца, потерпевшего кораблекрушение у берега Камчатки и взятого в плен, и собранную дань, состоявшую из шкур 3200 соболей, 10 морских выдр, 7 бобров, 4 выдр, 10 песцов и 191 рыжей лисицы. Он был милостиво принят и послан обратно с назначением начальником казаков в Якутске и с приказом завершить завоевание Камчатки. Но в завоевательской и исследовательской деятельности Атласова произошел на некоторое время перерыв вследствие того, что он на возвратном пути в Якутск ограбил русское судно, нагруженное китайскими товарами. Инцидент этот заслуживает упоминания ради характеристики этого Пизарро Камчатки. Он был освобожден только в 1706 году и снова получил командование в Камчатке, со строгим приказом воздерживаться от всякого произвола и насилия и приложить все старания для открытия новых земель. Но с первой частью этого приказа он мало считался, что вызывало постоянные жалобы[466] и привело к восстанию и без того уже не знавших узды казаков. В конце концов Атласов и некоторые другие начальники были в 1711 году убиты собственными земляками. Чтобы загладить это преступление и, быть может, для того чтобы уйти подальше от руки правосудия, убийцы Анциферов и Иван Козыревский[467] предприняли покорение еще незавоеванной части Камчатки и двух северных Курильских островов. Дальнейшие сведения о землях, расположенных южнее, были получены от нескольких японцев, потерпевших в 1710 году кораблекрушение у берегов Камчатки.

Вначале на Камчатку отправлялись всегда трудным окольным путем через Анадырск. Но в 1711 году воевода в Охотске боярский сын Петр Гутуров получил приказание от энергичного организатора исследовательских путешествий в восточной Сибири якутского воеводы Дорофея Трауернихта отправиться морским путем от Охотска в Камчатку. Однако путешествие это не могло состояться, так как в то время в Охотске не только не было мореходных судов и моряков, но никто даже не знал употребления компаса. Несколько лет спустя губернатор князь Гагарин отправил в Охотск для организации этого путешествия Ивана Сорокоумова с двенадцатью казаками. За отсутствием судов и моряков, путешествия не могли предпринять и теперь, а так как Сорокоумов произвел большую смуту, местные власти арестовали его и отправили обратно к губернатору. В это время Петр I приказал, чтобы среди шведских пленных нашли людей, знакомых с морским делом, и направили их в Охотск. Они должны были построить там бот, снабженный компасом, отправиться морем с некоторыми казаками до Камчатки и вернуться назад.[468] Так началось судоходство по Охотскому морю. Среди шведов, открывших судоходство по этому морю, упоминается Генрих Буш,[469] согласно Страленбергу, шведский капрал, ранее судовой плотник. По Миллеру, встретившему его еще в 1730 году в Якутске, Буш родился в Горне в Голландии, служил матросом, а затем шведским кавалеристом, пока не был взят в плен русскими под Выборгом в 1706 году. О своем первом плавании по Охотскому морю он сообщил Миллеру следующее.

По прибытии в Охотск построили судно, подобное ладьям, употребляющимся в Архангельске и Мезени для плавания по Белому морю и на Новую Землю. Судно было крепкое, длиной в 18 метров, шириной в 6 1/2 метров, с осадкой в полном грузу в 3 1/2 фута. Первое путешествие началось 1 июня 1716 года. Сначала шли под парусами вдоль побережья на северо-восток, но противный ветер погнал судно, против воли мореплавателей, прямо через море в Камчатку. Первая показавшаяся земля был мыс, выступающий к северу от реки Тигила. Высаживаться не решались ввиду того, что берега незнакомы. Между тем ветер переменил направление и погнал судно назад к берегам Охотского моря. Когда ветер снова стал благоприятным, повернули и благополучно стали на якорь у Тигила. Высланные на берег моряки нашли покинутые хижины. В страхе перед большим судном камчадалы бежали в леса. Затем поплыли вдоль берегов на юг, причем в нескольких местах выходили на сушу для встречи с людьми. Попытки эти долгое время были напрасны, пока наконец не встретили девушку-камчадалку, собиравшую съедобные коренья. Взяв эту девушку проводником, скоро нашли жилища и даже казаков, посланных для сбора дани. Перезимовали на реке Компаковой. Зимой морем был выброшен на берег кит, в теле которого застрял гарпун европейской работы с латинскими буквами. Судно покинуло зимнюю стоянку в середине мая (нового стиля) 1717 года, но вскоре очутилось среди ледяных полей, в которых было затерто в течение пяти с половиной недель. Вследствие этого ощущался большой недостаток в съестных припасах. В конце июля снова пришли в Охотск. С тех пор началось регулярное морское сообщение между этим городом и Камчаткой. Начальником во время первого путешествия по Охотскому морю был казак Соколов.[470]

Из сказанного видно, что благодаря страсти промышленников и казаков к путешествиям с целями открытий[471] в начале XVIII столетия существовало уже более или менее правильное представление о распределении суши и рек в северо-восточной части Азии. Но вследствие недоверия к открытиям Дежнева или вследствие незнакомства с ними существовало постоянное сомнение – соединена ли Азия на северо-востоке перешейком с Америкой, подобно тому как Азия соединена с Африкой или Северная Америка с Южной. Вследствие живущей в человеке бессознательной потребности обобщать и вследствие желания получить объяснение того, как переходили народы Старого Света в Новый Свет, точка зрения, что Азия соединена с Америкой, долго оставалась господствующей.[472]

Впрочем, насколько известно, в то время еще ни европеец, ни туземец не доходили в своих промысловых поездках до северо-восточной оконечности Азии, и вследствие этого приписываемое этому мысу положение основывалось только на догадках. Считалось, например, возможным, что Азия на севере благодаря вытянувшемуся мысу доходит почти до полюса, или что широкий перешеек между Пясиной и Оленеком соединяет известные части Азии с азиатским полярным материком. На всем огромном пространстве между Обью и Японией не имелось ни одного астрономически определенного пункта.[473] Трудно было согласовать русские карты с португальскими и голландскими в тех местах, где сталкивались открытия различных народов. Это и было совершенно естественно, если принять во внимание, что в те времена протяженность Сибири с запада на восток считали на 1700 км меньше, чем на самом деле. Чтобы внести ясность в этот вопрос и заполнить брешь в познании страны света, которая первой была населена людьми, а быть может, прежде всего для установления новых торговых сношений и открытия новых торговых путей, Петр I в последние годы своей жизни организовал самую большую в истории народов географическую экспедицию. Она состоялась, однако, только после его смерти и проводилась в течение ряда лет в таком грандиозном масштабе, что целые племена были разорены тягостными поборами, налагавшимися ради этой экспедиции на жителей Сибири. В настоящее время множество отдельных частей этой экспедиции объединены под общим названием «Великой северной экспедиции». Благодаря описаниям Беринга, Миллера, Гмелина, Стеллера, Крашенинникова и др. экспедиция эта заняла выдающееся место не только в истории географии, но и этнографии, зоологии и ботаники. Еще и сегодня исследователю приходится возвращаться к этим сочинениям, когда вопрос касается природы северной Азии. Поэтому, прежде чем закончить эту главу, я в нескольких словах коснусь основных черт этой экспедиции.

Великая северная экспедиция началась «первой экспедицией на Камчатку». Начальником ее был датчанин Витус Беринг, которому сопутствовал лейтенант Мортен Шпангберг, также швед по рождению, и Алексей Чириков. Они покинули Петербург 1 февраля 1725 года и направились сухим путем через Сибирь. Экспедиция везла с собой необходимые материалы для постройки и снаряжения на Камчатке судна, на котором предполагали отправиться в исследовательское путешествие. Больше трех лет потребовалось для этого путешествия или, вернее, для этого научно-географического похода, во время которого для транспорта продовольствия и строительного материала пользовались реками Иртышом, Обью, Енисеем, Тунгуской, Илимом, Алданом, Маей, Юдомой и Ураком. Только 15/4 апреля можно было начать постройку судна в Нижнекамчатском остроге, уже 21/10 июля оно было спущено на воду, а 31/20-го того же месяца Беринг мог начать плавание.

Он пошел на северо-восток вдоль берегов Камчатки и нанес их на карту. 19/8 августа он встретил под 64° 30’ сев. шир. чукчей, тогда еще славившихся среди русских отвагой и дикостью. Сначала один из чукчей подплыл к судну на двух надутых тюленьих шкурах, «чтобы узнать цель прибытия судна»; затем подошли другие кожаные лодки. С чукчами объяснялись через толмача-коряка. 21/10 августа открыли остров Лаврентия, а 27/16 августа под 67° 18’ миновали северо-восточную оконечность Азии и заметили, что берег заворачивает отсюда к западу, как уже раньше говорили чукчи. Вследствие этого Беринг счел, что вопрос, разделены ли между собой Азия и Америка, разрешен, и решил возвращаться назад. Это решение он принял также частью потому, что, продолжая путь вдоль берегов, можно было встретить льды, освободиться от которых не так легко, частью из-за начинающих уже появляться туманов, частью еще и потому, что уже невозможно будет этим летом вернуться на Камчатку, если еще задержаться в этих местах. Не могло быть и речи о том, чтобы проводить зиму на побережье Чукотского полуострова. Это значило бы пойти на верную гибель: либо судно потерпело бы крушение у острых скал незнакомых берегов, или не хватило бы топлива, или, наконец, ожидала бы смерть от руки диких чукчей. 1 октября/20 сентября судно вернулось в Нижнекамчатский острог.[474]

Считается, что во время этого путешествия был открыт пролив, отделяющий Азию от Америки и получивший название Берингова пролива. Но в настоящее время известно, что открытие это собственно принадлежит отважному зверопромышленнику Дежневу,[475] 80 лет до этого проплывшему через этот пролив. Поэтому я полагаю, что географический мир с удовольствием примет предложение соединить в этой части земного шара с именем Беринга и имя Дежнева, назвав восточную оконечность Азии мысом Дежнева вместо во многих отношениях неподходящего и вводящего в заблуждение Осткапа (Восточного мыса). Различные рассказы камчадалов о стране, расположенной за морем на восток, побудили Беринга отправиться туда для исследования в следующем году. Но противные ветры помешали ему приблизиться к берегам Америки, и он повернул назад, не достигнув цели. 3 августа/23 июля 1729 года он вернулся в Охотск. Отсюда он немедленно отправился в Петербург, куда прибыл после семи месяцев и девяти дней пути.

На картах, составленных в отсутствие Беринга вернувшимися из сибирского плена шведскими офицерами,[476] Камчатку настолько вытянули к югу, что этот полуостров совпадал с северным из больших японских островов Иессо. Таким образом расстояние между Камчаткой и богатой товарами Японией оказалось как будто очень незначительным. Близость этих стран подтверждалась, по-видимому, еще и тем, что снова одно японское судно с экипажем из 17 человек, нагруженное шелком, рисом и бумагой, потерпело в июле 1729 года крушение у берегов Камчатки, к югу от Авачинской бухты. Вблизи места высадки японцев находился вместе с несколькими чукчами небольшой казачий отряд под командой Андрея Штынникова. Он сначала принял от потерпевших крушение некоторые подарки, но затем ушел с места высадки японцев. Когда эти последние поплыли на своих лодках дальше вдоль берегов, Штынников приказал преследовать их на байдаре и убить всех, кроме двух. Жестокое дело было выполнено, безжалостные люди завладели товарами и разбили лодки, чтобы получить железо, которым соединялись доски лодок. Двух оставшихся в живых японцев привезли в Нижнекамчатский острог. Тут Штынникова арестовали и повесили за его преступления. Японцев отослали в Петербург, где они научились русскому языку, причем японцы, в свою очередь, научили нескольких русских японскому языку. Они умерли между 1736 и 1739 годами. Оба были из Сатсума; старший, Соза, был купцом, младший, Гонза, – сыном лоцмана. Судно их направлялось в Осаку, но вследствие бури они потеряли курс, после чего их шесть месяцев носило по морю, пока не прибило к берегу.[477]

Это печальное происшествие было новым напоминанием о том, что еще многое не было сделано в отношении географии северо-восточной Азии. Кроме того, Камчатская экспедиция Беринга не дала никаких сведений о положении северной оконечности Азии, а также о положении находящихся против Камчатки частей Америки. Помимо того, высказывалось много сомнений относительно правильности наблюдений во время первого путешествия Беринга. Все это заставило его поднять вопрос о «продолжении», причем он предлагал вместе со своими прежними спутниками Шпангбергом и Чириковым взять командование морской экспедицией, которая для разрешения поднятых вопросов должна была бы отправиться из Камчатки частью на восток, чтобы выяснить взаимное положение берегов Азии и Америки, частью на юг, чтобы увязать между собой исследования западноевропейцев и русских.

Сенат, Адмиралтейств-коллегия и Академия наук получили поручение подробнее развить этот план и привести его в исполнение. Что касается способа выполнения этого поручения, я укажу на часто упоминаемый труд Миллера и на статью Бэра: Peters des Grossen Verdienste und die Erweiterung der geographischen Kenntnisse (Beitrage zur Kenntniss des Russischen Reiches, B. 16, St. Petersburg, 1872). Тут же я только упомяну, что неослабевающий интерес к этому предприятию со стороны секретаря сената Кириллова содействовал тому, что экспедиция эта стала, быть может, самой большой из всех когда-либо отправлявшихся из какой-либо страны. Было решено одновременно определить протяжение Сибири на север и на восток и исследовать страну в этнографическом и естественно-историческом отношениях. С этой целью Великая северная экспедиция была разделена на следующие отряды:

1. Экспедиция, направлявшаяся из Архангельска в Обь.[478]

Этой экспедиции предоставлялось два судна: «Обь» и «Экспедицион» (6 метров длиной, 4 метра шириной и 8 футов осадки), каждое с экипажем в 20 человек. Суда, находившиеся под командой лейтенантов Павлова и Муравьева, покинули Архангельск 15/4 июля 1734 года. В течение первого лета они дошли только до Мутного залива в Карском море, оттуда вернулись в Печору и перезимовали в Пустозерске. На следующий год они выступили в июне, но прошли не дальше, чем в 1734 году. Неблагоприятный исход был приписан непригодности судов для плавания по Ледовитому океану, вследствие чего Адмиралтейств-коллегия приказала построить для экспедиции два других судна длиной от 15 до 18 метров, отданных под команду Скуратова и Сухотина; кроме того, Муравьев был заменен Малыгиным. Последний выступил со старыми судами в плавание 7 июня/27 мая 1736 года и прошел вниз по Печоре, в устье которой «Экспедицион» потерпел крушение. Не падая духом, Малыгин перевел команду на другое судно и с большими опасностями и трудностями дошел среди плавучих льдов до острова Долгого. Тут 18/7 августа встретили новые, высланные из Архангельска суда. Сухотина отправили на «Оби» обратно в Архангельск; Малыгин и Скуратов пошли с новыми судами к реке Каре и перезимовали там. В течение зимы 1736/37 года команда мало страдала от цинги, которую лечили местными «противоцинготными» растениями. Ледяной покров на реке Каре вскрылся уже 12/1 июня, но в море кругом было столько дрейфующих льдов, что выйти можно было только 14/3 июля. 4 августа/24 июля бросили якорь в проливе, названном мною проливом Малыгина. Тут противный ветер задержал судно на 25 дней. Затем обогнули мыс, называемый ненцами Ямал, поднялись по Обской губе до устья реки Оби, которого достигли 22/11 сентября 1737 года, и отсюда направились вверх по реке до Сосвы, где судно стало на зимовку. Команду переправили в Березов. Малыгин вернулся в Петербург, причем дал лейтенанту Скуратову и младшему штурману Головину поручение привести в следующем году судно на Двину. Они пришли туда только 1 августа 1739 года. Даже обратный путь занял, следовательно, два года и был связан со множеством опасностей и лишений.

Таким образом, путешествие из Архангельска на Обь и обратно потребовало шесть лет, тогда как теперь его можно без труда совершить в одно лето. Благодаря плаваниям Малыгина и Скуратова, а также сухопутному путешествию геодезиста Селифонтова в июле и августе 1736 года на оленях вдоль западного побережья Ямала, а оттуда на лодке на Белый Остров, были нанесены на карту Ямал и южное побережье названного большого острова, притом, как кажется, довольно правильно.[479]

2. Экспедиция, которая должна была идти из Оби в Енисей.

Для этой экспедиции Беринг выстроил в Тобольске дубельшлюпку «Тобол» в 21 метр длиной, 4.5 метра шириной и с осадкой в 8 футов. Судно имело две мачты и было снабжено двумя небольшими пушками; команда состояла из 53 человек, между которыми был один геодезист. Судно находилось под командой лейтенанта Овцына. Из Тобольска вышли 26/15 мая 1734 года вместе с несколькими небольшими провиантскими судами и в Обскую губу пришли 30/19 июня через восточный рукав устья. Тут буря повредила провиантские суда. Из леса судна, пострадавшего больше остальных, построили под 66° 36’ сев. шир. склад, в который сложили провиант с непригодных судов. Закончив эти работы, поплыли дальше, но вследствие неблагоприятных ветров и мелководья продвигались медленно, так что 17/6 августа достигли только 70° 4’ сев. шир. Отсюда повернули назад в Обдорск, к которому подошли 15/4 сентября. Семь дней спустя Обь сковало льдом.

Следующей весной продолжали плавание. 17/6 июня 1735 года пришли к выстроенному в прошлом году складу. Вначале препятствовали льды, но 31/20 июля лед вскрылся, и путь очистился. В это время команда начала так сильно страдать от цинги, что из 53 человек здоровы были только 17; поэтому Овцын снова повернул назад, чтобы отвезти больных в Тобольск. 17/6 октября он подошел к этому городу, и вскоре затем река замерзла. Тогда Овцын отправился в Петербург, чтобы лично дать отчет о неудачном путешествии и предложить меры, которые должны были обеспечить больший успех в следующем году. Суть его предложения заключалась в том, чтобы в Тобольске построить новое судно, которое сопровождало бы «Тобол» в его трудном плавании и обеспечивало большую безопасность. Предложение это было одобрено Адмиралтейств-коллегией, но к лету 1736 года судно не успели построить, так что путешествие в этом году было предпринято при прежних условиях и с тем же исходом. Новое же судно было готово только в 1737 году. Его привели в Обдорск 16/5 июня строитель Кошелев и штурман Минин. Тут Овцын принял командование над судном, передал второе судно Кошелеву и отправился в четвертое плавание из Обской губы в море. На этот раз дело пошло лучше. Миновав бухту Гыда и не встретив особых препятствий от льдов, 17/6 августа пришли к мысу Маттесол, а 12/1 сентября подошли к складам, поставленным для экспедиции заботами местных властей на берегу Енисея под 71° 33’ сев. шир. Енисей замерз 21/10 октября.

Таким образом, Овцыну понадобилось четыре года для выполнения данного ему поручения, но нет сомнения, что если бы он не возвращался в такое раннее время года назад и если бы в его распоряжении был пароход или по крайней мере современное парусное судно, он мог бы проплыть из Оби в Енисей в течение нескольких недель. Во всяком случае, благодаря настойчивости Овцына были нанесены на карту Обская и Тазовская губы и бухта Гыда.[480]

3. Путешествия из Енисея к оконечности Таймыра.

Зимой 1738 года Овцын и Кошелев были вызваны в Петербург для ответа по поводу поступившей на них жалобы подчиненных.[481] Вместо них руководство экспедицией принял Минин, который должен был пытаться проникнуть далее на восток вдоль побережья Ледовитого океана. Два первых лета, 1738 и 1739 годов, Минину не удалось пройти дальше самых северных зимовий на Енисее. Но в 1740 году он прошел по довольно свободному от льдов морю и достиг 75° 15’ сев. шир. у западного побережья Таймырского полуострова. Тут он 1 сентября/21 августа повернул назад по причине «непроходимых» льдов, но главным образом вследствие позднего времени года. Предыдущей зимой Минин послал своего штурмана Стерлегова на санях для исследования побережья. Стерлегов достиг 25/14 апреля 75° 26’ сев. шир. и поставил там на выступающей в море скале знак из камней. В море кругом, как кажется, было много свободных от льдов пространств. Стерлегов повернул назад по причине снежной слепоты и на обратном пути отдыхал некоторое время в зимовье на реке Пясине. Существование этого зимовья доказывает, как далеко проникали русские промышленники.[482]

4. Путешествие из Лены на запад.

11 июля/30 июня 1735 года из Якутска отправились две экспедиции, каждая на дубельшлюпке в сопровождении множества провиантских лодок. Одна из этих дубельшлюпок должна была направиться на восток под командой лейтенанта Ласиниуса. О его путешествии я сообщу ниже. Вторая находилась под командой лейтенанта Прончищева, которому было поручено идти от Лены на запад, если возможно, до Енисея. Плавание вниз по реке шло удачно. Глубина реки была от 8.5 до 19 метров, на поросших березами и хвойными деревьями берегах стояло множество юрт и хижин, жители которых были заняты рыбной ловлей. Все это придавало окрестностям реки оживленный и приятный вид.[483] 13/2 августа пришли к устью реки, разделяющемуся на пять рукавов, из которых восточный был избран для прохода в Ледовитый океан. Тут оба мореплавателя должны были расстаться. Прончищев задержался в устье до 25/14 августа, затем он прошел по глубинам в 3–5 метров вдоль берегов, огибая острова, образованные протоками Лены. 6 сентября/26 августа он стал на якорь в губе Оленека. В некотором расстоянии от устья реки, вверх по течению встретили жилища, построенные зверопромышленниками на время летнего промысла. В них устроились на зиму, которая прошла благополучно. 2 июля/21 июня около места зимовки тронулся лед, но в море лед держался до 14/3 августа, когда Прончищев наконец мог начать плавание. Курс взяли на северо-запад.[484] 24/13 августа достигли Хатанги. На берегу под 74° 48’ сев. шир. увидели хижину, в которой нашли свежеиспеченный хлеб; кругом бродило несколько собак, принадлежавших, вероятно, случайно отсутствовавшим русским промышленникам. Во время дальнейшего плавания вдоль берегов миновали две вдававшиеся в материк бухты и пришли к заливу, ошибочно принятому ими за устье реки Таймуры. Одной из причин этой ошибки называют множество чаек, кружившихся в этих местах около судна. Залив был покрыт крепким льдом, «вероятно, никогда не тающим», от берегов же в море тянулись обширные ледяные поля, на некоторых видны были белые медведи.

31/20 августа судно было окружено под 77° 29’ сев. шир. такими огромными массами льдов, что не могло двинуться дальше и каждое мгновение рисковало быть раздавленным. Поэтому решили повернуть назад, но вначале это было невозможно из-за полнейшего штиля; в свободных между льдами пространствах образовалась ледяная корка. Если указанная широта правильна, то поворотный пункт находился очень близко от крайнего северного мыса Азии. С лучшим судном и, прежде всего, с помощью пара Прончищеву, несомненно, удалось бы обогнуть этот мыс. Что касается невзломанного льда, несколько раз упоминаемого в его рассказе, то выражение это, по-видимому, следует толковать как весьма сплоченные дрейфующие льды.[485] Во время моих арктических путешествий мне часто случалось проходить через полосы льдов, о которых с лодки, в расстоянии нескольких сот метров от их кромки, рапортовали как об обширных, сплошных ледяных полях. 5 сентября/25 августа поднялся сильный северный ветер, погнавший судно с окружавшими его ледяными полями на юг. Путешественники потеряли уже всякую надежду на спасение, но порывами ветра льды разогнало, так что судно снова освободилось и могло продолжать плавание к устью Хатанги, оказавшемуся уже скованным льдом. Вследствие этого пришлось идти в Оленек, устья которого достигли 8 сентября/28 августа. Вблизи гавани, куда они предполагали направиться, их шесть дней кружило по морю противным ветром и дрейфующими льдами. Мореплаватели страдали от холода и сырости и обессилели от напряжения и всевозможных лишений. Прончищев, уже ранее хворавший, погиб от цинги 10 сентября/30 августа, к большому огорчению команды, очень любившей его. Командование перешло к штурману Челюскину. 14/3 сентября ему удалось провести судно в реку Оленек. На берегу ее похоронили Прончищева со всей торжественностью, допускавшейся обстоятельствами. С печальной судьбой Прончищева связан единственный в истории арктических исследовательских путешествий факт. Прончищев только что женился, когда начал свое путешествие. Молодая жена сопровождала его, делила с ним опасности и лишения, пережила его всего на несколько дней и покоится теперь рядом с ним в могиле на пустынном побережье Ледовитого океана.

9 октября/28 сентября Оленек замерз, и для Челюскина и его спутников наступила тяжелая зима. Следующим летом они вернулись в Якутск, уверенные в невозможности обогнуть северную оконечность Азии. Беринга уже не было в Якутске, и Челюскин отправился в Петербург, чтобы дать устный отчет о путешествиях Прончищева. Но Адмиралтейств-коллегия не разделяла взглядов Челюскина и считала необходимым сделать еще одну попытку. Если же и эта попытка не удастся, решено было нанести на карту берега во время поездок по суше. Для выполнения этой последней попытки достигнуть Енисея со стороны Лены морским путем был избран лейтенант Харитон Лаптев.

Лаптев в сопровождении множества небольших провиантских судов покинул Якутск 20/9 июля 1739 года и подошел 31/20 июля к Крестовской протоке устья Лены, на которой, в выступающей в море части, он поставил высокую сигнальную башню. Это один из немногих памятников, поставленных на северном побережье Азии и который поэтому упоминается и позднейшими путешественниками в этих местах. Отсюда Лаптев пошел на парусах вдоль побережья, мимо залива при устье Оленека и мимо большой бухты, названной им, – не знаю, из каких соображений, – чисто шведским именем «Нордвик». Бухта эта еще была покрыта сплошным льдом. После того как судно в течение нескольких дней было затерто льдами в Хатангской губе, 31/20 августа пришли к мысу Фаддея, где на следующий день судно стало на якорь под 76° 47’ сев. шир. На самом краю мыса поставили сигнальную башню и отсюда отправили геодезиста Чекина исследовать окружающую местность, а Челюскина – найти устье реки Таймуры. Геодезических работ Чекин не мог произвести из-за тумана, Челюскин же сообщил, что никакого устья реки поблизости не находится, но что вся бухта и море за ней, насколько можно окинуть взглядом, покрыты сплошным льдом. Это побудило Лаптева повернуть назад. После многих затруднений из-за льдов 7 сентября/28 августа пришли к месту впадения в Хатангу реки Блудной. Тут провели зиму среди жившего в этом месте племени тунгусов, не владевшего оленями и поэтому оседлого. Для езды они пользовались собаками и, по-видимому, вели образ жизни, схожий с образом жизни прибрежных чукчей.

Весной Чекина послали нанести на карту побережье между Таймыром и Пясиной. С тридцатью санями, запряженными собаками, и в сопровождении кочевника-тунгуса с восемнадцатью оленями[486] Чекин сушей проехал до реки Таймуры, следовал по ее течению до моря и затем ехал вдоль побережья на запад на протяжении 100 верст. Недостаток съестных припасов и корма для собак заставил его повернуть назад. Сам Лаптев, уверенный в невозможности обогнуть северную оконечность Азии морем, решил отвести судно и большую часть запасов назад на Лену. После того как 10 августа/30 июля судно дошло после больших затруднений и опасностей вниз по реке до моря, оно было 24/13 августа окружено льдами и раздавлено. По сведениям, приведенным на русской карте, выпущенной в 1876 году Гидрографическим департаментом в Петербурге, это произошло у восточного побережья Таймырского полуострова под 75° 30’ сев. шир. Шесть дней спустя наступил сильный мороз, так что между плавучими льдами образовался тонкий лед. Несколько смельчаков пошли по слабо спаянным морозом льдинам к берегу. Три дня спустя Лаптев вместе с остальной командой также мог покинуть судно. Но некоторые речки, находившиеся между ними и местом их старой зимовки, еще не замерзли и мешали им продвигаться. Путешественники искали защиты от холода, вырывая в мерзлой земле ямы и по очереди ложась в них друг на друга. Ежедневно на судно отправляли несколько человек из команды для доставки оттуда возможно большего количества продовольствия. Но 10 сентября/30 августа ледяной покров снова разбило и покинутое судно унесло в море. 2 октября/21 сентября реки настолько замерзли, что можно было возвращаться в прошлогоднее зимовье, находившееся в расстоянии 500 километров. Путешествие по пустынной тундре, где, быть может, никогда не ступала человеческая нога, было связано с огромными трудностями, и прошло 25 дней, пока Лаптев и его спутники могли снова отдохнуть в истопленной избе и получить теплую еду. Двенадцать человек погибло от холода и изнурения. Лаптев решил провести тут зиму, а следующей весной пройти через тундру в Енисейск, где надеялся найти склады с продовольствием и амуницией. Но бездеятельным он не оставался. Он не хотел возвращаться, пока не была закончена работа по составлению карты. За неимением судна, это должно было быть сделано сухим путем. Часть лишней команды отослали поэтому весной через тундру в Енисейск, остальные же люди были разделены на три группы во главе с самим Лаптевым, Чекиным и Челюскиным. Каждая из этих групп должна была нанести на карту определенную часть побережья между Хатангой и Пясиной, и затем все должны были встретиться на Енисее. Путешествия эти были удачны; несколько раз пересекли, по-видимому, без особых затруднений пустынную тундру между Хатангой и рекой Таймурой, открыли Таймырское озеро и нанесли на карту значительные пространства побережья. Но когда все снова встретились в середине августа в Дудинке, оказалось, что самая северная оконечность Азии еще не была обогнута и нанесена на карту. Сделано это было Челюскиным в 1742 году во время нового санного путешествия, подробности о котором мало известны, вероятно, потому, что до последнего времени сомневались в сообщении Челюскина о том, что он действительно достиг крайней северной оконечности Азии. Но после путешествия «Веги» ни о каких сомнениях не может быть и речи.[487]

5. Путешествия от Лены на восток.

Руководил ими лейтенант Ласиниус, а после его смерти лейтенант Димитрий Лаптев. Для путешествия Ласиниуса в Якутске была выстроена дубельшлюпка. Как уже упоминал, он покинул этот город в сопровождении нескольких грузовых лодок одновременно с Прончищевым, и оба пошли под парусами вниз по течению Лены к ее устью. Уже 20/9 августа Ласиниус мог плыть отсюда далее на восток. Четыре дня спустя он встретил столько льдов, что ему пришлось зазимовать в устье одной реки в 130 километрах к востоку от восточного рукава устья Ланы. Тут оказалось множество плавника; продовольствия, по-видимому, также было достаточно, но, несмотря на это, зимой началась цинга. Сам Ласиниус и большая часть его команды умерли. Узнав об этом, Беринг выслал на зимнюю стоянку Ласиниуса подкрепление, состоявшее из лейтенанта Щербинина и 14 человек команды. По приезде 15/4 июня они нашли в живых из 53 человек, вышедших в прошлом году с Ласиниусом из Якутска, только 9 человек. Но и эти были так больны, что некоторые умерли на обратном пути в Якутск. Одновременно были посланы Димитрий Лаптев и необходимое количество матросов для принятия судна, на котором они снова должны были сделать попытку пройти на восток. Судно вышло в море 10 августа/30 июля. Вначале Лаптеву пришлось бороться со льдами, а когда он наконец достиг открытого моря, он должен был повернуть назад вследствие позднего времени года. 2 сентября/22 августа он снова подошел к Быковской протоке Лены, вверх по которой поднялся с трудом из-за множества неизвестных мелей. 19/8 сентября река земерзла. Лаптев перезимовал в некотором расстоянии от устья. И на этот раз началась цинга, впрочем, вскоре излеченная усиленным движением на свежем воздухе и экстрактом кедровых шишек. В посланном оттуда рапорте Димитрий Лаптев сообщал, что совершенно невозможно обогнуть морем два мыса, выступающие между Леной и Индигиркой, – мыс Борхая и Святой Нос, так как, по единогласному заверению местных якутов, лед здесь никогда не тает и даже не отходит от берегов. С разрешения Беринга он отправился в Петербург для дачи необходимых разъяснений Адмиралтейств-коллегии. Но коллегия решила, что нужно сделать еще одну попытку описать берег морским путем, если же она не удастся, то нанести побережье на карту сухим путем.

В настоящее время легко понять причину несчастных исходов двух попыток плыть на восток. Суда были мало пригодны для крейсирования, возвращались назад в слишком раннее время года и вследствие нежелания удаляться от берегов заходили в большой, расположенный к востоку от Лены морской залив,[488] из которого ни одна большая река не выносила ни образовавшегося там зимой льда, ни приносившегося с моря. Кроме того, Димитрий Лаптев и его спутники испытывали известный страх перед возложенным на них поручением и, в противоположность Дежневу, у них отсутствовало главное условие удачи – твердая уверенность в исполнимости задания.

По приказанию Адмиралтейств-коллегии Димитрий Лаптев отправился во второе плавание и опроверг свое собственное заключение, обойдя морем оба мыса, которые он считал вечно окруженными сплошным льдом. Пройдя мимо этих мысов, судно 20/9 сентября вмерзло во льды. Лаптев не имел в это время понятия, в каком месте побережья он находился или как далеко было до земли. В этом неприятном положении он оставался 11 дней, по истечении которых один из штурманов, высланный 11 сентября/31 августа с судна на лодке, вернулся пешком по льду и сообщил, что невдалеке находится устье Индигирки. На окрестных берегах жили якуты, и там находилось также русское зимовье. Тут перезимовали, причем исследовали окрестную местность. Геодезист Киндяков был отправлен для съемки побережья до Колымы. Между прочим, было замечено, что в районе Индигирки море вблизи берегов очень мелко и что в устье Индигирки совершенно отсутствовал плавник, но в большом количестве находился в 30 верстах от берега.

В следующем, 1740 году Лаптев, насколько это было возможно, привел в порядок свое судно, поврежденное во время прошлогоднего плавания, и затем снова вышел в море 11 августа/31 июля. 14/3 августа прошли мимо одного из Медвежьих островов, географическая широта которого была определена в 71° 0’. 25/14 августа дошли до мыса Большого Баранова, но дальнейшему плаванию на восток помешали необозримые массы льдов. Пришлось повернуть назад и искать зимней стоянки в Колыме. 19/8 июля 1741 года река эта освободилась от льда, и Лаптев снова продолжал свое путешествие на восток. Но и на этот раз ему не удалось обогнуть мыс Большой Баранов. Лаптев был теперь совершенно убежден в невозможности достичь морем Анадыря, почему и решил проникнуть на эту реку с целью ее съемки сухим путем. Он выполнил это в 1741 и в 1742 годах. На этом закончились путешествия Димитрия Лаптева, не свидетельствовавшие об его особом знании морского дела, но доказывавшие его неутомимость, отвагу и преданность долгу.[489]

6. Путешествие с целью нахождения северо-западного берега Америки и его съемки.

Для этого путешествия Беринг снарядил в Охотске два судна. Командование одним из них, «Св. Павлом», он принял сам, другое же судно, «Св. Петр», передал Чирикову. Охотск покинули в 1740 году. Так как мели помешали войти в Большую реку, оба судна перезимовали в Авачинской бухте, прекрасная гавань которой была названа по именам судов Петропавловском. 15/4 июня 1741 года эту гавань покинули, после того как естествоиспытатель Георг Вильгельм Стеллер взошел на судно Беринга, а астроном Луи де Лилль де ла Кройер – на судно Чирикова. Суда должны были следовать вместе. Курс взяли сначала на юго-юго-восток, но затем, когда в этом направлении земля не появлялась, – на северо-восток и восток. Во время бури 1 июля/ 20 июня суда были разлучены. 29/18 июля Беринг подошел к берегу Америки под 58–59° сев. шир. В некотором расстоянии от берега Стеллер открыл тут великолепный вулкан, получивший название Св. Ильи. Берег был населен, но жители при приближении судна скрылись. Отсюда Беринг намеревался плыть на северо-запад до мыса Азии, являвшегося поворотным пунктом во время его первого путешествия. Обогнуть полуостров Аляску и пройти между островами Алеутской группы удалось только с большим трудом из-за почти постоянного тумана. Среди команды в это время началась цинга, и сам руководитель экспедиции сильно страдал от этой болезни, вследствие чего командование почти целиком перешло к лейтенанту Вакселю. На одном острове встретили туземцев, которые вначале были очень дружелюбны, до тех пор, пока одного из них не угостили водкой. Попробовав напиток, дикарь так испугался, что никакие подарки не могли его успокоить. В виду этого команде, находившейся на берегу, было приказано возвращаться на судно, но дикари не желали выпускать своих гостей. Наконец русских выпустили, но привезенного в качестве толмача коряка задержали. Чтобы освободить его, лейтенант Ваксель приказал дать два ружейных залпа через головы туземцев, в результате чего дикари от страха попадали навзничь, а коряк воспользовался случаем и спасся бегством. В настоящее время огненная вода для этих туземцев – драгоценный напиток, и холостыми зарядами их не испугаешь!

В течение следующих месяцев судно Беринга при почти постоянном тумане беспорядочно крейсировало в море между Аляской и Камчаткой, нередко подвергаясь опасности разбиться о множество неизвестных скал и островов, мимо которых оно проходило. 5 ноября стали на якорь у острова, получившего позднее название острова Беринга. Вскоре поднялось сильное волнение, судно выбросило на берег, и оно разбилось на скалах острова. Мореплаватели зазимовали на этом острове. 19/8 декабря Беринг умер от цинги, большая часть его команды также сделалась жертвой этой болезни. Оставшиеся в живых построили весной из обломков старого судна новое судно и 27/16 августа покинули остров, где было перенесено столько страданий; через одиннадцать дней пришли в гавань на Камчатке.

После того как Чириков был разлучен с Берингом, он 26/15 июля под 56° сев. шир. увидел вдали берега Америки. На берег был послан штурман Абрам Дементьев на баркасе, снабженном пушкой и экипажем из десяти хорошо вооруженных людей. Дементьев не возвращался, и вслед ему отправили другую лодку. Но и эта лодка не вернулась. Экипаж лодок был, по-видимому, захвачен в плен и убит индейцами. Чириков сделал еще одну попытку найти исчезнувших людей и затем решил возвращаться на Камчатку. Сначала он все же прошел еще некоторое расстояние к северу вдоль берегов Америки, но высаживаться не мог, так как судно лишилось двух своих лодок. Вследствие этого стал ощущаться большой недостаток питьевой воды, особенно тяжело переносившийся экипажем вследствие продолжительной задержки в пути из-за противного ветра и тумана. Во время пути погиб 21 человек, среди них де Лилль де ла Кройер, умерший, как это, по-видимому, часто случалось с цинготными больными на судах, когда его подняли с постели на палубу для высадки на берег.[490]

Путешествия Беринга и Чирикова, связанные с гибелью стольких человеческих жизней, привели к познанию положения северо-западной Америки в отношении северо-восточной Азии и открытию длинной цепи вулканических островов между полуостровами Аляской и Камчаткой.

7. Морские путешествия в Японию.

Для этих путешествий капитан Шпангберг построил в Охотске судно «Архангел Михаил» и дубельшлюпку «Надежда»; кроме того, было еще приведено в порядок старое судно «Гавриил». Команду над «Михаилом» принял сам Шпангберг, дубельшлюпка была предоставлена лейтенанту Вальтону, а «Гавриил» – мичману Шелтингу. Но до середины лета выходу в море мешали плавучие льды, и в первом, 1738 году, удалось поэтому исследовать только Курильские острова до 46° сев. шир. Три судна вернулись отсюда в Камчатку, где перезимовали при Большой реке. 2 июня/22 мая 1739 года Шпангберг со своим маленьким флотом снова покинул эту гавань. Вначале все суда следовали к югу вместе, пока Шпангберг и Шелтинг во время сильного шторма с туманом не были разлучены с Вальтоном. Оба благополучно пришли в Японию, где высаживались во многих местах. Жители повсюду принимали их дружелюбно, выказывая большую склонность к общению с иноземцами. На обратном пути Шпангберг высадился под 43° 50’ сев. шир. на большом острове севернее Ниппона. Тут он встретил загадочный по своему происхождению народ – айно, замечательный необычайно обильным ростом волос и бороды, у многих закрывавших большую часть туловища. Шпангберг вернулся в Охотск 9 ноября/29 октября. Вальтон прошел вдоль побережья Японии к югу до 33° 48’ сев. шир. Тут ему встретился город в 1500 домов, где даже в домах частных людей отнеслись к русскому мореплавателю очень гостеприимно. Вальтон высаживался еще в двух других местах на побережье, после чего вернулся в Охотск, где встал на якорь 1 сентября/20 августа.[491] Чрезвычайно хорошие результаты путешествий Шпангберга и Вальтона совершенно не соответствовали картам Азии, принятым учеными, стоявшими во главе Петербургской Академии наук. Поэтому Шпангберг во время обратного пути по Сибири получил приказание снова предпринять путешествие в те же места, чтобы уничтожить возникшие сомнения. Пришлось строить новое судно, и в 1741 году он отплыл на нем из Охотска к месту своей прежней зимовки на Камчатке. В 1742 году он пошел отсюда на юг, но едва успел только пройти мимо первого из Курильских островов, как в судне открылась такая течь, что пришлось повернуть назад. Вследствие этого вторая экспедиция Шпангберга оказалась совершенно безрезультатной, что, несомненно, зависело также от несправедливых и обидных сомнений, вызвавших ее, и деспотического приказа, полученного из Петербурга.

8. Путешествие внутрь Сибири Гмелина, Миллера, Стеллера, Крашенинникова, де Лилль де ла Кройера и других.

Путешествия этих исследователей составили, конечно, эпоху в дознании этнографии и природы северной Азии, но самого северного побережья они не коснулись. Повествование о них поэтому не входит в рамки исторического обзора, который я здесь даю.

Благодаря различным путешествиям по морю и по суше Великая северная экспедиция привела к познанию природы северной Азии, основанному на настоящих исследованиях, дала довольно полные сведения о северных границах этой части света и о взаимном положении восточного побережья Азии и западного – Америки, имела результатом открытие Алеутских островов и поставила в связь открытия русских на востоке и западноевропейцев в Японии и Китае.[492] Таким образом, результаты были очень велики и составили целую эпоху. Но предприятия эти потребовали также значительных жертв, и задолго до их окончания сибирские власти стали относиться к ним недоброжелательно вследствие больших затруднений при перевозке продуктов и снаряжения через ненаселенные местности Сибири. И прошло почти двадцать лет, пока была снаряжена новая экспедиция с целями открытий и исследований по Сибирскому ледовитому морю, достойная быть вписанной в историю географии. На этот раз частный человек, купец из Якутска Шалауров, взялся повторить знаменитое путешествие Дежнева и для достижения этой цели предложил все свое состояние и свою жизнь. В сопровождении ссыльного мичмана Ивана Бахова и с командой из беглых солдат Шалауров вышел в 1760 году из Лены в Ледовитый океан, но в первый год дошел только до Яны, где и перезимовал. Отсюда он 9 августа/29 июля 1761 года продолжал плавание на восток, все время придерживаясь берегов. 17/6 сентября он обогнул внушавший мореплавателям такой страх Святой Нос, причем по ту сторону пролива увидел высокий берег земли – остров Ляховский. Только у Медвежьих островов, которых он достиг по свободному от льдов морю при попутном ветре, судно встретило дрейфующие льды, хотя, по-видимому, и не в особенно большом количестве. Но была уже поздняя пора года, и Шалауров счел благоразумным искать подходящего для зимней стоянки места в расположенном поблизости устье реки Колымы. Тут он построил себе просторное зимнее помещение и окружил его снежным валом, на котором расставил судовые пушки; весь этот дом был, вероятно, меньше деревенской избы, но для северного побережья Азии это, во всяком случае, был роскошный дворец, часто упоминавшийся позднейшими путешественниками и вызывавший восхищенное удивление туземцев. В окрестностях представлялась богатая охота на оленей и обильный улов рыбы, вследствие чего зима прошла так благополучно, что от цинги умер только один человек, а это было в то время исключительно благоприятным положением.

В следующем году 1 августа/21 июля Шалауров отправился дальше, но штиль или противный ветер помешали ему своевременно пройти мимо мыса Шелагского, почему ему и пришлась в виду позднего времени года искать зимней стоянки. Ближайшие берега казались ему неподходящими вследствие отсутствия леса и плавника, почему он и повернул на запад, пока в конце концов после многих бед 23/12 сентября снова не пришел к выстроенному в прошлом году на Колыме дому.

Шалауров поставил себе целью сделать предстоящей весной еще одну попытку. Но запасы были истощены, и изнуренная команда отказывалась следовать за ним. Чтобы раздобыть средства для новой экспедиции, Шалауров поехал в Москву и благодаря поддержке, которой ему удалось добиться, он в 1766 году отправился в новую экспедицию. Из этого путешествия ни он и никто из его спутников не вернулся. Кокс приводит различные доказательства того, что Шалауров действительно обогнул мыс Дежнев и достиг Анадыря. Но Врангель предполагает, что он погиб вблизи мыса Шелагского. В 1823 году жители вблизи этого мыса показывали спутнику Врангеля Матюшкину маленький развалившийся домишко, построенный на берегу Ледовитого океана восточнее реки Веркон. Проезжавшие там много лет назад чукчи нашли обглоданные хищными зверями человеческие кости, а также различные предметы домашнего обихода. По-видимому, здесь зимовали мореплаватели, потерпевшие кораблекрушение, и Врангель предполагает поэтому, что здесь-то и погиб Шалауров, оказавшийся жертвой неутомимости, с которой он преследовал свою цель – обогнуть северо-восточный мыс Азии.[493]

Чтобы убедиться, есть ли зерно истины в распространенном в Сибири убеждении, что материк Америки тянется вдоль северного побережья Азии до находящихся там островов, губернатор Сибири Чичерин отправил зимою 1763 года сержанта Андреева на собачьих нартах по льду на север. Андрееву удалось доехать до нескольких довольно значительных по протяжению островов, которые Врангель, всегда бывший большим скептиком в отношении нахождения новой земли или островов в Ледовитом океане, считает маленькими Медвежьими островами. В настоящее время можно довольно уверенно считать, что Андреев посетил юго-западное продолжение земли, обозначенной на новейших картах под названием Земли Врангеля, которая в таком случае, подобно соответствующей части Америки, образует скопление множества больших или меньших островов.[494] На островах Андреев нашел многочисленные доказательства того, что они были прежде обитаемы. Между прочим, он увидел большую избу, построенную без помощи железных инструментов. Бревна были точно обгрызаны зубами (разрублены каменными топорами) и связаны ремнями.[495] Расположение и способ постройки указывали, что дом был построен для самозащиты; и здесь, в далеких пустынях Ледовитого океана, не могли избежать раздоров и битв, никогда не прекращавшихся в более южных странах. Андрееву казалось, что на востоке или северо-востоке он видит отдаленную землю. Именно он поэтому и является европейцем, открывшим Землю Врангеля,[496] если только не допустить, что и у него был предшественник в лице казака Федора Татаринова, который, судя по заключительным словам в журнале Андреева, уже ранее посещал тот же самый остров. Было бы в высшей степени желательно, чтобы названный журнал, если он еще существует, был обнародован в совершенно неизмененном виде.[497] Какое это имеет большое значение, видно из следующего параграфа инструкции, данной Биллингсу: «Некий сержант Андреев увидел с последнего из Медвежьих островов вдали большой остров, к которому они (Андреев и его спутники) отправились на санях с собачьей упряжкой. Но, пройдя 20 верст от берега, они повернули назад, так как увидели свежие следы людей, ехавших на санях, запряженных оленями».[498]

Для нахождения обширной земли на северо-востоке, виденной Андреевым, была отправлена еще одна экспедиция в 1769, 1770 и 1771 годах в составе трех геодезистов: Леонтьева, Лысова и Пушкарева. Они выехали на санях с собачьей упряжкой из Колымы по льду на северо-восток, но им не удалось ни достичь этой земли, ни с достоверностью определить, существует ли она на самом деле. Туземцы были твердо уверены в ее существовании и даже называли имена живущих там племен.

Новосибирские острова, часто виденные прежде мореплавателями, посещавшими побережье Сибири, впервые посетил в 1770 году Ляхов,[499] открывший кроме ближайшего к материку острова Ляховского еще острова Малый и Котельный. В награду за это он получил монополию собирать там мамонтовые бивни. Промысел этот давал, по-видимому, немалый доход. Важность этого открытия побудила правительство послать несколько лет спустя землемера Хвойнова,[500] нанесшего острова на карту и сообщившего некоторые дальнейшие сведения о замечательной природе этой местности. Согласно Хвойнову, почва там часто состоит из смеси льда и песка с мамонтовыми клыками, костями ископаемого вида быков, носорогов и др. Во многих местах можно в буквальном смысле слова скатать с земли похожий на ковер покров мхов, и под ними оказывается чистый лед. Такое явление я и сам часто наблюдал в полярных странах. Новые острова были богаты не только костью, но и песцами с драгоценным мехом и всевозможной другой охотничьей добычей. Поэтому они одно время являлись целью многих путешествий промышленников. Среди этих промышленников можно назвать Санникова, открывшего в 1805 году остров Столбовой[501] и Фаддевский, Сыроватского, открывшего в 1806 году остров Новая Сибирь, и Белькова, открывшего в 1808 году маленькие острова, названные его именем. Между тем, произошел спор о монополии промысла, в особенности после того, как Бельков и другие получили разрешение основать на Котельном острове промысловый и торговый пункт.[502] Это побудило русского канцлера Румянцева организовать более подробное исследование этих отдаленных частей земли. Он поручил это сосланному в Сибирь Геденштрому, бывшему прежде секретарем какого-то высокопоставленного лица в Петербурге.[503]

Геденштром выехал на собачьих нартах 19/7 марта 1809 года из Устьянска и по льду направился к острову Ляховскому, а оттуда к острову Фаддеевскому, где экспедиция разделилась на две части. Геденштром продолжал путь до Новой Сибири, южное побережье которой он нанес на карту. Тут он, между прочим, нашел замечательные «деревянные горы», о которых я уже говорил. Его спутники Кожевин и Санников исследовали остров Фаддеевский, Малый и Ляховский. На Фаддеевском острове Санников нашел юкагирские сани, каменные орудия для скорняжных поделок и топор из мамонтовой кости, из чего вывел заключение, что остров был обитаем еще до того, как железо было введено русскими среди диких племен Сибири.

Начатые исследования продолжались в 1810 году. 14/2 марта выехали из устья Индигирки и после одиннадцати дней пути прибыли на Новую Сибирь. Первоначально Геденштром предполагал воспользоваться для исследования острова оленями и лошадьми, но затем отказался от этого плана из опасения не найти там корма для этих животных. Как Геденштрому, так и Санникову казалось, что они видят с северного берега острова синеющие на северо-восточном горизонте горы. Чтобы достигнуть этой новой земли, Геденштром предпринял путешествие по льду. Но поверхность льда была так неровна, что в течение четырех дней он мог пройти только около 74 километров. Тут он встретил совершенно свободное от льдов море (9 апреля/29 марта), по-видимому, тянувшееся до Медвежьих островов, т. е. на пространстве около 500 километров. Поэтому он повернул на юг и после 43 дней очень тяжелых скитаний по льду достиг материка. Во время путешествия Геденштром спасался от голода тем, что ему удалось убить одного за другим одиннадцать белых медведей. Предпринятая той же весной новая попытка приблизиться по льду к неизвестной земле на северо-востоке оказалась безрезультатной вследствие широких, непроходимых трещин и полыней, но и теперь он находил много признаков того, что в названном направлении должна лежать обширная земля. С большими трудностями удалось ему 20/8 мая доехать по очень слабому льду до мыса Баранова на материке.

В этом же году Санников исследовал остров Котельный, где встретил Белькова с несколькими зверопромышленниками, поселившимися на лето на западном побережье острова, чтобы собирать там мамонтовые клыки и охотиться на песцов. Санников нашел на берегу острова крест и остатки судна, по-видимому принадлежавшего, судя по типу постройки и по разбросанным кругом орудиям промысла, зверопромышленнику из Архангельска, которого ветром или льдом занесло сюда со Шпицбергена или Новой Земли.

Следующим летом «Геденштромовские экспедиции» закончились нанесением на карту Пшеницыным северного побережья острова Новая Сибирь, новой попыткой, сделанной на этот раз казаком Татариновым, проникнуть с мыса Каменного по льду на северо-восток и, наконец, новым исследованием Санниковым острова Фаддеевского. Татаринов нашел лед (вероятно в конце марта) в 26 километрах от берега таким тонким, что не решился идти дальше, а за этим слабым льдом он увидал совершенно свободное от льдов море. Санников сначала продолжал исследование острова Фаддеевского. Ему казалось, что он с горы на острове видит какую-то высокую землю на северо-востоке, но когда он захотел проникнуть к ней, то натолкнулся в 26 километрах от берега на открытое море. Поэтому Санников той же весной вернулся в Устьянск. Отсюда он снова выступил на север 14/2 мая, на этот раз с 23 оленями, и достиг по льду острова Котельного, что было связано с большим трудом вследствие трещин во льду и выступавшей на поверхность льда соленой воды. Олени были крайне изнурены, но по прибытии на землю быстро оправились, так что Санников мог совершить множество интересных поездок и, между прочим, пересечь весь остров. Он сообщил, что на холмах внутри острова встречались в большом количестве черепа и кости лошадей, быков, «буйволов» и овец. Повсюду на острове встречалась и мамонтовая кость (из чего Санников заключил, что все эти животные жили здесь одновременно и что климат здесь с тех пор значительно ухудшился). Это предположение подтверждалось, по его мнению, еще и тем, что большие, частично окаменелые стволы деревьев были рассеяны по острову еще в большем количестве, чем на острове Новая Сибирь. Кроме того, он здесь повсюду встречал остатки старых «юкагирских жилищ»; следовательно, остров был когда-то обитаем. Захватив Пшеницына с острова Фаддеевского, где тот провел лето с большими лишениями, Санников поручил ему, как человеку более образованному, составить отчет об его интересных исследованиях, а 8 ноября/27 октября они отправились в обратный путь. В Устьянск они прибыли 24/12 ноября.[504] Можно сказать, что благодаря замечательным путешествиям Геденшрома и Санникова по Ледовитому океану дано заглавие многим важным разделам в истории о былом и современном состоянии нашего земного шара. Но до сих пор географы напрасно ждали, что главы эти пополнятся новыми исследованиями, произведенными с помощью более современных средств. С тех пор Новосибирские острова не посетила ни одна научная экспедиция. Только русский лейтенант флота Анжу вместе с хирургом Фигуриным и штурманом Ильиным сделали в 1823 году новую попытку проникнуть по льду до предполагавшихся земель на севере и северо-востоке, но безуспешно. Одновременно была сделана подобная же попытка другим русским морским офицером, Фердинандом Врангелем, которого сопровождали д-р Кюбер, мичман Матюшкин и штурман Козьмин. Но и им также не удалось пройти по льду далеко от берегов. Врангель вернулся, вполне убежденный, что все распространенные в Сибири рассказы о земле, которую он должен был отыскать и которая называется теперь Землей Врангеля, основаны на преданиях, ошибках и заведомой лжи. Но Анжу и Врангель сослужили важную службу исследованию полярных стран, выяснив, что море даже вблизи полюса холода не покрыто крепким и сплошным ледяным покровом даже в то время года, когда холод достигает максимума. Благодаря попыткам проникнуть на север по льду, почти одновременно предпринятым Врангелем из Сибири и Парри с северного берега Шпицбергена, полярные путешественники впервые получили понятие о том, как неровен и «непроходим» лед на замерзшем океане, как мало он похож на гладкую поверхность замерзшего озера, по которому мы, северные жители, привыкли мчаться почти с быстротой ветра. Кроме того, описание путешествия Врангеля является важным источником для ознакомления как с прежними путешествиями, так и с современными природными условиями северного побережья Азии, что явствует из моих частых ссылок на его труд при описании плавания «Веги».

Мне остается упомянуть еще несколько плаваний от Берингова пролива на запад.

1778 и 1779 годы. Во время третьего из своих знаменитых кругосветных плаваний Джемс Кук проник через Берингов пролив в Ледовитый океан и затем вдоль северо-восточного побережья Азии на запад до мыса Иркайпий, названного им Северным. Этому великому мореплавателю принадлежит честь проводки в это море первого настоящего корабля. Он подтвердил правильность определения Берингом положения Восточного мыса Азии и сам определил положение противоположного американского побережья.[505] Приблизительно такое же плавание совершил год спустя после смерти Кука его спутник Чарльз Клерк, но новых открытий в местах, о которых здесь идет речь, ему сделать не удалось.

1785–1794 годы. Успех исследовательских путешествий Кука, так же как и неожиданные даже для русского правительства сведения, сообщавшиеся в труде Кокса о путешествиях русских зверобоев в северной части Тихого океана, привели к снаряжению новой экспедиции огромного масштаба с заданием дальнейшего исследования моря, окружающего на севере и на востоке обширное русское государство. План был разработан Палласом и Коксом, а выполнение его поручили английскому морскому офицеру на русской службе И. Биллингсу, участнику последнего путешествия Кука. Среди многих других, принявших участие в экспедиции, можно назвать д-ра Мерка, д-ра Робека, секретаря Мартина Сауера и капитанов Галля, Сарычева, Беринга младшего и др.; вообще же в экспедиции участвовало более ста человек. Подготовка экспедиции производилась в очень большом масштабе, но, вследствие неспособности Биллингса стоять во главе подобного предприятия, результаты мало соответствовали тому, чего можно было ожидать. Экспедиция сделала незначительную экскурсию в Ледовитый океан, длившуюся с 30/19 июня до 9 августа/29 июля 1787 года, а в 1791 году Биллингс прошел[506] до залива Лаврентия и оттуда с командой из 11 человек перешел сушей в Якутск. Остальная часть этой продолжительной экспедиции не касается мест, о которых здесь идет речь.[507]

Среди путешественников этого столетия остается еще упомянуть об Отто Коцебу, который, между прочим, прошел через Берингов пролив во время своего знаменитого кругосветного плавания 1815–1818 годов; о Литке, посетившем острова и пролив вблизи Чукотского Носа во время своего кругосветного плавания 1826–1829 годов; о Муре, зимовавшем в 1848/49 году у Чукотского Носа и оставившем нам много интересных сведений об образе жизни намоллов и чукчей; о Келлете, в 1849 году открывшем Землю Келлета[508] и остров Геральд вблизи Земли Врангеля; о Джоне Роджерсе, выполнившем в 1855 году важные гидрографические работы в море по обе стороны Берингова моря; о Дальмане, высаживавшемся во время плавания по Берингову морю в различных местах на Земле Врангеля;[509] о Ланге, в 1867 году, в бытность капитаном китобойного судна «Нил», открывшем пролив между Землей Врангеля и материком и проникшем из Берингова пролива на запад далее, чем кто-либо из его предшественников; о Дале, который, кроме сообщенных им важных материалов к познанию природы Берингова моря, также заново исследовал ископаемый лед в Эшшолц-бэй, и др. Так как историческая часть и без того уже заняла чересчур много места в описании путешествия «Веги», я вынужден в отношении путешествий этих исследователей сослаться на многочисленные и по большей части легко доступные печатные сочинения.[510]

Была ли «Вега» действительно первым судном, прошедшим северным путем из Атлантического океана до Тихого океана, и является ли она в момент, когда пишутся эти строки, единственным таким судном? Как видно из вышеприведенного исторического обзора, на вопрос этот можно довольно уверенно ответить в положительном смысле, как можно утверждать, что ни одно судно не прошло обратный путь из Тихого океана в Атлантический.[511] Но легендарная географическая литература, во всяком случае, содержит рассказы о различных плаваниях северным путем между этими океанами, и я считаю необходимым упомянуть о них здесь в нескольких словах.

Первое плавание было будто бы совершено уже в 1555 году португальцем Мартином Хаком (Martin Chacke). Он утверждал, что у берегов Индии его разлучил со спутниками западный ветер, после чего его погнало между несколькими островами ко входу в пролив, лежавший под 59° сев. шир. к северу от Америки; в конце концов он оказался к юго-западу от Исландии и оттуда направился в Лиссабон, куда прибыл раньше своего спутника, избравшего «обычный путь», т. е. вокруг южной оконечности Африки. В 1579 году один английский лоцман заявлял, что читал в Лиссабоне напечатанное в 1567 году сообщение об этом путешествии, которое он затем не мог приобрести, так как все экземпляры были уничтожены по приказанию короля, считавшего, что такое открытие вредно отзовется на торговле Португалии с Индией.[512] Мы теперь знаем, что на месте канала Хака находится материк и что проливы, расположенные значительно севернее между материком Америки и архипелагом Франклина, уже в XVI столетии были настолько заполнены льдами, что в правдоподобном описании путешествия вдоль северного побережья Америки о встрече со льдами не могло не быть упомянуто.

В 1588 году было будто бы совершено еще более замечательное путешествие португальцем Лоренцо Феррер Мальдонадо. Он, по-видимому, был космографом, занятым, между прочим, еще неразрешенной проблемой изготовления компаса без склонения, так же как и очень трудным в его время вопросом нахождения способа определять долготу места на море (Аморетти, стр. 38).[513] На основании своего будто бы выполненного путешествия он сочинил большой отчет, испанская копия с которого вместе с некоторыми рисунками и картами была найдена в одной библиотеке в Милане. Отчет этот был опубликован в итальянском и французском переводах заведующим библиотекой Карло Аморетти, кроме того снабдившим сочинение множеством своих ученых, но не отличавшихся познаниями арктических морей, примечаниями. Позднее тот же рассказ был издан на английском языке Дж. Барроу.[514] Главная часть сообщения Мальдонадо состоит из детально разработанного предложения, как испанско-португальскому правительству использовать и закрепить новый морской путь.[515] О самом путешествии говорится только мимоходом. Мальдонадо сообщает, что в начале марта он отправился от Ньюфаундленда вдоль северного побережья Америки на запад. Холод, бури и мрак представляли вначале большое препятствие для плавания, но, во всяком случае, без труда дошли до «Анианского пролива», разделяющего Азию от Америки. Пролив этот описывается подробно. Тут встретили много судов, нагруженных китайскими товарами и собиравшихся плыть через пролив. Команда состояла, по-видимому, из русских или ганзейцев. Говорили с ними по-латински. Они сообщили, что плывут из очень большого города, расположенного немного более чем в ста лигах от пролива. В середине июня Мальдонадо вернулся тем же путем, каким он пришел, в Атлантический океан, причем и обратное путешествие прошло без малейших затруднений. Жара на море на обратном пути была так же сильна как в самый большой зной в Испании, и о встрече со льдами не упоминается вовсе. Берега реки, впадающей в гавань в Анианском проливе (согласно Аморетти, идентичном с Беринговым проливом), заросли очень большими деревьями, приносящими плоды круглый год; между встречающимися в этих местах животными упоминаются не тюлени, а две породы свиней, буйволы и др. Все эти нелепости доказывают, что описание путешествия вымышлено, вероятно, с целью придать больший вес предложению отправить из Португалии северо-западную экспедицию и в твердом убеждении, что предполагавшийся пролив действительно существует, а путешествие вдоль северного побережья Америки так же легко осуществить, как плавание по Северному морю.[516] Описание вмерзания судна во льдах доказывает, что сам рассказчик или тот человек, от которого он эти сведения почерпнул, переживали зимний шторм в каком-нибудь северном море, возможно что вблизи Ньюфаундленда. Живое же описание пролива, по-видимому, заимствовано у какого-нибудь путешественника по Ост-Индии, отнесенного штормом к северной Японии, очутившегося в проливе между островами и решившего вследствие этого, что он открыл легендарный Анианский пролив.

Карта маршрута «Веги»

Общей чертой всех этих и различных других подобных же рассказов о совершенных в старину плаваниях на северо-восток, северо-запад или через полюс является то, что путешествие из одного океана в другой через полярную область проходило так же легко, как проводят черту по карте, что никогда не упоминается про встречи с льдинами и с северными животными, являющимися предметом промысла, и, наконец, что каждая приведенная подробность противоречит известным уже действительным географическим, климатическим и естественно-историческим условиям. Все эти сообщения поэтому несомненно вымышлены лицами, никогда не совершавшими путешествий в настоящих полярных морях.

Таким образом «Вега» – первое судно, проникшее северным путем из одного великого мирового моря в другое.