Надежда на освобождение в новом году // Поездка Бове к открытому морю // Оттепель и снова жестокий мороз // Замерзшая ртуть // Популярные лекции // Поездка Брузевица в Найцкай // Новая отправка писем на родину // Сообщения чукчей о состоянии льдов у берегов Чукотского полуострова // Чукчи – посредники в меновой торговле между арктической Америкой и Сибирью // Поездки по окрестностям зимней стоянки // Погода весной // Таяние снега // Северное сияние // Возвращение перелетных птиц // Фауна Чукотского полуострова // Вспомогательная экспедиция Ноя-Елисея // Редкая рыба // Наше освобождение // Северо-восточный проход пройден

С Новым годом пришла и слабая надежда на освобождение. Когда почти непрерывно господствовавшие северные и северо-западные ветры уступили место ветрам с востока и юга, в море снова образовались значительные полыньи, и чукчи опять стали говорить, что льды разойдутся и судно сможет продолжать свой путь. Предсказания эти они всегда заканчивали заявлением – словами и жестами, – что они тогда будут горько плакать. Для этого у них было действительно достаточно оснований ввиду прекрасного отношения, которое они видели со стороны всего экипажа «Веги» – и начальства, и команды.

Чтобы исследовать, какова дальше в море ледовая обстановка, лейтенант Бове, сопутствуемый зверобоем Ионсеном, в первый же день нового года предпринял экскурсию к открытому морю. Он сообщает об этом следующее:

«Я покинул судно утром 1 января и после четырех часов ровной ходьбы достиг открытой воды. Глубокий, рыхлый снег очень затруднял движение, чему способствовали и три гряды торосов, главным образом вследствие того, что трещины, прорезавшие ледяной покров по соседству с ними, были засыпаны снегом. Один из торосов был в 10 метров высоты. Размеры ледяных глыб, нагроможденных здесь одна на другую, указывали на могучие силы, образовавшие торосы. Эти ледяные валы представляли теперь необходимую защиту для ненадежной зимней стоянки „Веги“. Приблизительно посредине между открытой водой и судном дорога была перерезана трещинами, простиравшимися с востока к западу и ясно показывавшими, что пространство свободной воды расширилось бы и приблизилось бы к судну на расстояние километра, если бы сильная буря в декабре продолжалась еще часов двенадцать. Во время этой бури „Вега“ находилась в большой опасности. Кромка льда у открытой воды была гладко срезана точно гигантским ножом и была так крепка, что по ней можно было ходить, как по скале. Даже с вершины ледяного вала в пять метров высоты ни на восток, ни на север не было видно границ открытого моря. Частью из этого, частью по находившимся в том направлении темным „водяным“ облакам я вывожу заключение, что ширина открытого пространства составляла по крайней мере 35 километров. Свободная от льдов вода ограничивалась на востоке простиравшимся к северу ледяным валом, по-видимому, отклонявшимся затем в расстоянии 9–10 километров к востоку. Возможно, что дальше на восток за этим валом находилась еще открытая вода. Глубина моря у кромки льда была 21 метр, температура воды –2 °C. Довольно быстрое течение шло прямо от берегов (т. е. с юго-юго-востока). Так как берег здесь идет почти прямой линией, то течение это, вероятно, вызывалось отливом.

В полынье кишели тюлени и, по словам Ионсена, здесь били как морских зайцев (Phoca barbata Fabr.), так и сизых тюленей (Phoca hispida Erxl.). Не видно было ни белых медведей, ни моржей, ни птиц».

Рассказ лейтенанта Бове утвердил меня в убеждении, что свободная от льдов вода, как в конце января 1873 года в Моссельбэе, может дойти до места нашей стоянки и открыть нам путь к Берингову проливу. В таком случае нам пришлось бы продолжать плавание, как бы неприятно и опасно оно ни было в это время года. Чукчи также постоянно повторяли, что открытая вода в январе продержится долгое время и в ожидании этого приводили в порядок свои незамысловатые рыболовные снасти. Но и они, и мы были обмануты в своих ожиданиях. Ледяные оковы «Веги» не ослаблялись, а синяя полоска на горизонте стала уменьшаться, пока наконец совершенно исчезла. Последствием этого явился такой недостаток в пище у чукчей, особенно в ворвани, что все обитатели ближайшего к нам стойбища Питлекая вынуждены были переселиться дальше на восток, несмотря на то что в помощь голодающим ежедневно раздавалось с «Веги» значительное количество продуктов.

Празднование Рождества на «Веге»

Но, по-видимому, в основу предсказаний чукчей о погоде лег действительный опыт прошлого года. 6 февраля вдруг подул юго-восточный ветер, и сильный мороз сразу прекратился. В течение нескольких часов температура поднялась выше 0°. Над ледяным горизонтом снова протянулось с северо-востока к северу водяное небо, и с возвышенностей на берегу видна была обширная полынья, восточнее Иргуннука почти подступавшая к берегам. Несколько километров дальше на восток было свободно от льдов и само побережье, и нашим морякам казалось, что с гор они видят на синей полосе воды, ограничивавшей поле зрения, сильное морское волнение. Если это только не было обманом зрения, вызванным неравномерным нагреванием нижних слоев воздуха и колебанием их, открытое пространство воды должно было быть велико. Может быть, туземцы были правы, уверяя, что оно тянется до Берингова пролива. Но вполне полагаться на получаемые от них сведения мы теперь не рисковали после того, как обильным угощением вознаградили чукчей за несколько благоприятных для нас предсказаний о льдах и погоде. Даже между местом стоянки судна и сушей образовалось несколько трещин во льду. В трещины эти просачивалась из-под снега вода, и некоторым из нас пришлось испытать холодные ножные ванны во время переходов на берег и обратно.

Теперь чукчам в Иргуннуке посчастливилось убить белого медведя и семьдесят тюленей. Часть этой добычи вместе с кусками мороженого сала была развешена рядами вдоль внешних стен яранг, часть сложена в быстро переполнившихся ледниках. Но в ближе к нам расположенном стойбище Джинретлен охотники убили всего восемь тюленей. Как бы то ни было, довольство и спокойствие за завтрашний день чувствовались и здесь, и наши одетые в звериные шкуры друзья воспользовались случаем и выказывали самодовольное презрение к простым кушаньям на «Веге», которые они так жалобно выпрашивали еще несколько дней назад.

Исхудавшие за последние недели дети (если не по сравнению с европейскими детьми, то, во всяком случае, по сравнению с детьми чукчей) начинали быстро, так же как и старшие, принимать прежний облик. Уже несколько дней, как прекратилось нищенство, но палуба судна по-прежнему оставалась излюбленным местом собраний целых толп мужчин, женщин и детей. Многие чукчи весело и беспечно проводили здесь в температуре –40° C большую часть дня, болтая, немножко помогая, – всегда только немножко, – в судовых работах и т. д. Но быстро пришел конец и оттепели, и перспективам нашего освобождения, и поре обильного промысла для чукчей. Температура снова опустилась ниже точки замерзания, т. е. ниже точки замерзания ртути, и море замерзло на такое большое расстояние от берега, что чукчи больше не могли заниматься промыслом.

Однажды утром мы снова увидели, что чукчи тянутся гуськом по льду к судну, как пленные на египетском или ассирийском стенном памятнике победы, причем у каждого из них была за плечами ноша, природу которой мы издали напрасно старались определить. Оказалось, что чукчи тащили не особенно большие куски льда, которые они, довольные своим изобретением, принесли коку, чтобы взамен получить немного той «каука» (еды), которой они несколько дней назад пренебрегали.

Впервые температура воздуха опустилась ниже точки замерзания ртути в январе. Это вызвало необходимость вместо ртутного термометра пользоваться для метеорологических наблюдений спиртовым, давно повешенным в будке в ожидании сильных морозов. При замерзании ртути в обычном термометре она так сильно сжимается, что ртутный столб сразу глубоко опускается в трубке или, если она коротка, весь уходит в шарик. Поэтому положение столба замерзшей ртути не является мерилом температуры воздуха. Показания термометра –89° и даже –150°, отмеченные в северной Швеции[402] в то время, когда еще не знали, что ртуть на холоде может переходить в твердое состояние, и вызвавшие споры и сомнения в верности наблюдений в обсерватории, были совершенно правильны. Такие отсчеты можно легко получить, охлаждая ртуть в термометре ниже точки ее замерзания, если только термометр имеет достаточно делений ниже 0°. Замерзание ртути[403] идет снизу вверх, причем замерзший металл как более тяжелый опускается в часть ртути, остающейся еще в жидком виде. Если в полузамерзшем виде отделить жидкую часть от замерзшей, получаются группы кристаллов, состоящие из игл, образованных из маленьких октаэдров. Ни один из наших ртутных термометров не пострадал от того, что ртуть в нем замерзала и снова оттаивала. Не произошло и изменений в расположении точки нуля.

Сильный мороз, конечно, все крепче и крепче сковывал льды, упорные северные ветры все выше нагромождали торосы вокруг судна и между ним и берегом, а также на прибрежных холмах сугробы снега все росли. Все надежды на раннее освобождение из льдов снова оживились.

Чтобы развлечь команду, мы организовали ряд популярных лекций, происходивших в твиндеке. Темой их была история северо-восточного и северо-западного проходов, первые кругосветные плавания, австрийско-венгерская экспедиция, изменения земной коры, происхождение человека, значение листвы для растительности и т. д. Лекции эти внесли и для офицеров, и для команды перемену в однообразную зимнюю жизнь, и лектор мог быть уверен, что вся его маленькая аудитория всегда будет присутствовать и слушать с величайшим интересом. Делались даже слабые попытки организовать музыкальные вечера, но успеха они не имели вследствие недостатка музыкальных инструментов и музыкальных дарований на «Веге». Подходящего режиссера для театральных представлений среди нас также не было, но если бы такой специалист и нашелся, боюсь, что ему очень трудно было бы подобрать необходимые ему драматические силы.

17 февраля лейтенант Брузевиц отправился в Найцкай. Вот что он сообщает о своей поездке.

«Я и Нотти покинули судно после полудня и несколько часов спустя приехали в Рирайтиноп, где живет Нотти. Там мы провели ночь вместе с его тремя младшими братьями и больной сестрой, жившими в одной и той же яранге. Тотчас же после нашего приезда один из братьев стал приводить в порядок упряжку и нарты для поездки на следующий день. Мы же все пошли в ярангу, где лежала больная сестра, раздетая, но укрытая оленьими шкурами. В двух светильниках у нее горела ворвань, а над ними висело два котелка, из которых один был сделан из старой консервной банки, другой – из железного ведерка.

Один из братьев вошел с лотком, на котором лежал кусок тюленьего сала вместе с мерзлой зеленью, состоявшей главным образом из ивовых листьев. Сало было порезано на кусочки величиной в 2 1/2 сантиметра, после чего один из братьев дал сестре большую часть сала и зелени. Тогда уже стали распределять кушанье между остальными. Прежде чем взять в рот кусок, его старательно смешивали с зеленью. Когда вся зелень была съедена, осталось еще немного сала, которое отдали собакам, лежавшим в первом от входа помещении яранги. Затем принялись за ребровую вареную часть тюленя и за нечто вроде супа, по-видимому, из тюленьей крови. Особая порция всех этих кушаний давалась прежде всего сестре. Мне также предлагали отведать каждого кушанья, но отказ мой, по-видимому, не вызывал неудовольствия. После окончания трапезы посуда была убрана, все сняли кухлянки, с крыши принесли и расстелили несколько оленьих шкур. Старшие братья закурили трубки, а младшие легли спать. Мне предложили место с краю, вероятно, постель самого Нотти. Один из светильников погасили, и все тотчас же заснули. В течение ночи девушка несколько раз начинала стонать, и который-нибудь из братьев вставал и ухаживал за ней.

В 6 часов утра я разбудил свою компанию и напомнил об отъезде. Все стали быстро вставать. Обувались очень тщательно, что затягивало процесс одевания. С утра ничего не ели, но все были очень довольны, когда я угостил их из своего запаса хлебом и консервированным бифштексом. Немедленно после завтрака запрягли в нарты четырех собак, и Нотти и я продолжали путь в Найцкай, причем я ехал, а он бежал рядам с нартами. В Иргуннуке, чукотском стойбище, расположенном в английской миле к востоку от Рирайтинопа, мы сделали короткую остановку и попытались нанять несколько собак, что оказалось, однако, безуспешным. Мы продолжали путь вдоль берега и в 10 часов утра приехали в Найцкай, расположенный в 15–18 километрах на восток-юго-восток от Иргуннука. Тут нас встретили многие из наших прежних соседей, жителей Питлекая. Из тринадцати яранг стойбища пять расположенных западнее были населены жителями Питлекая, в восьми же остальных жили другие чукчи. Жители Питлекая не раскинули своих обычных больших яранг, но поставили меньшие и менее прочно установленные. Во всех ярангах здесь, как и в Рирайтинопе и в Иргуннуке, находились большие запасы тюленьего сала; перед ярангами были сложены в кучи куски тюленины и целые тюлени, а в пути к Найцкаю мы встречали много нарт, направлявшихся в Пидлин и нагруженных тюленями. В Найцкае я отправился вместе с одним чукчей на охоту. Нам встретились восемь зайцев, но приблизиться к ним на расстояние выстрела не удалось. Вдали показалась рыжая лисица, но нам нигде не попалось ни белых куропаток, ни следов их. В 2 часа пополудни я вернулся в Иргуннук, пересел там на другие нарты, запряженные 10 собаками, и вскоре вернулся назад на „Вегу“».

20 февраля к «Веге» подъехало трое больших нарт с упряжкой в 16–20 собак. Нарты были нагружены товарами. Чукчи сообщили, что приехали с востока и направляются на ярмарку поблизости от Нижнеколымска. Я попробовал послать с ними письма на родину, и так как они отказались от денег, дал им в виде оплаты почтовых расходов три бутылки рома и щедро угостил самих чукчей и их собак. За это они обещали честно исполнить поручение и вернуться в мае. Слово свое они действительно сдержали. 8 и 9 мая вдоль берега с запада на восток проехало множество нарт, запряженных большим количеством собак и тяжело нагруженных оленьими шкурами. Конечно, все они останавливались для отдыха в единственном постоялом дворе на азиатском побережье Ледовитого океана – на «Веге», считая вполне естественным получить взамен своей болтовни еду и «рам». Они с большим оживлением сообщили нам, что другая упряжка, которую можно ждать через несколько часов, привезет нам письмо. Для нас это было очень большой новостью, значение которой вряд ли поймет тот, кто не тосковал в течение долгих месяцев по вестям из дому и с родины. Сгорая нетерпением знать, действительно ли мы получим «почту» из Европы, мы спросили их, как велик пакет. «Очень большой», – последовал ответ; понятно, что после этого мы не поскупились на «рам». Но когда письмо наконец прибыло, оно оказалось очень короткой запиской одного русского чиновника в Колыме, сообщавшего нам, что наше письмо получено им 4 апреля и отправлено нарочным в Якутск. Оттуда оно пошло дальше почтой и было в Иркутске 26 мая. В Швеции оно было получено 2 августа.

Осенью и зимой солнце светило не так ярко и продолжительно, чтобы глаза могли страдать, но в феврале блеск снега стал очень тягостным. Поэтому 22 февраля всей команде роздали темные очки, что является, как я уже говорил раньше, необходимой мерой предосторожности во время арктических путешествий.

Даже многие чукчи ближе к весне стали болеть снежной слепотой и часто просили у нас синие очки. Ионсен уверял, что один из убитых им зайцев, несомненно, страдал снежной слепотой.

Вечером 22 февраля разыгралась буря с метелью при морозе 36°. Быть в такую погоду в поле плохо даже для чукотской собаки. Это подтвердилось на следующий день, когда сбившийся с пути чукча пришел к нам на судно и принес собаку, совершенно окостеневшую от мороза. Чукча нес ее за задние лапы, точно убитого зайца. Он заблудился со своей собакой на льду, и они пролежали всю ночь в снежном сугробе. Сам хозяин совершенно не пострадал и был только голоден, собака же, напротив, подавала только слабые признаки жизни. На «Веге» к обоим, конечно, отнеслись с большой заботливостью. Их привели в твиндек, куда не пускали обычно ни чукчей, ни их собак; чукче подали обильный обед из кушаний, которые могли ему быть больше всего по вкусу, и после этого он заснул, вероятно впервые в жизни не под прокопченным кровом, а под дощатым потолком. Собаку в это время усердно растирали, в результате чего она все-таки ожила. Это очень удивило не только нас, но, по-видимому, даже и самого чукчу.

В начале марта мимо нас проехало множество нагруженных оленьими шкурами упряжек в 8–10 собак. На каждой нарте сидел возница, и в этом поезде женщин по обыкновению не было. Это была одна из торговых поездок с мыса Иркайпий до Пэка (Берингова пролива). Среди возниц мы встретили много знакомцев прошлой осени, и нечего и говорить, что это явилось поводом к угощению, состоявшему для людей из хлеба, водки, супа, сахара и табаку, а для собак – из всяких остатков. Беседа во время таких посещений бывала очень живой и лилась довольно свободно, так как теперь некоторые из нас отчасти уже освоились с языком чукчей. За исключением двух чукчей, Менки и Ноя-Елисея, говоривших на весьма ломаном русском языке, никто из проезжавших не понимал ни одного европейского языка. Между тем, все они вели оживленную торговлю с русскими. Но чукчи так горды, что требуют, чтобы при международной торговле и путешествиях в северо-восточной Азии преобладал их язык, и соседи невольно подчиняются этому.

Нордквист собирал в течение зимы у проезжавших издалека чукчей сведения о состоянии льдов в различные времена года между Чаунской губой и Беринговым проливом. В виду огромной важности вопроса, даже в чисто практическом отношении, я приведу здесь все, что ему удалось таким образом разведать.

Сведения о состоянии льдов у берегов между мысом Якан и Беринговым проливом, полученные от живущих там чукчей:

1. Один чукча из Иеканенмичикан, близ Якан, сообщил, что обычно море там свободно от льдов в течение всего лета.

2. То же самое передавал чукча из Кинманкау, расположенного немного западнее мыса Якан.

3. Чукча из Якана сообщил, что море там освобождается от льдов в конце мая или в начале июня. Зимой же, напротив, оно никогда не бывает свободно.

4. Татан из Якана сообщил, что море там открыто от конца мая или начала июня до конца сентября или начала октября, когда лед начинает пригонять к берегу.

5. Риккон из Ванкарема сказал, что море там зимой покрыто льдом, но открыто летом.

6. Чукча-оленевод Ротчитлен, живший приблизительно в 12 английских милях от зимней стоянки «Веги», рассказал, что Колючинская губа, которую чукчи называют Подлин, свободна от льдов в течение всего лета.

7. Уртридлин с острова Колючина говорил, что летом льдов не бывает ни у этого острова, ни в Колючинской губе.

8. Ранау из Джинретлена также говорил, что Колючинская губа летом всегда открыта.

9. Эттиу из стойбища Неттей, между Иргунпуком и Беринговым проливом, сообщил, что море у Неттей летом свободно от льдов, независимо от ветров, зимой же только при южном ветре.

10. Ванкатте из Неттей сообщил, что море там свободно от льдов в месяц «Таутинядлин», т. е. в конце мая и в начале июня, и снова покрывается льдом в течение месяца «Качкау», т. е. в октябре и ноябре.

11. Кеплиеплия из стойбища Иргуннук, расположенного в 5 английских милях к востоку от зимней стоянки «Веги», у Питлекая, сказал, что море в районе этого стойбища свободно от льдов в течение всего лета, за исключением времени, когда дует северный ветер. Он прибавил, что дальше на запад, у мыса Иркайпий, льды почти всегда видны с берега.

12. Капатлиин из Кингетчкуна, стойбища между Иргуннуком и Беринговым проливом, сообщил 11 января, что в это время у стойбища была открытая вода. Далее он сказал, что Берингов пролив зимой заполнен льдами при южном ветре и свободен от льдов при северном. В тот же день чукча из Неттей-Кенгичкуна, также между Иргуннуком и Беринговым проливом, рассказал, что море около этого стойбища покрыто льдом. Он подтвердил показания Капатлиина относительно Берингова пролива.

13. Квано из Уэдлиэ, вблизи Берингова пролива, сказал, что море там всегда свободно от льдов с мая и до самого сентября.

13 марта нам пришлось узнать, что водка и здесь является товаром. Чукчи из Джинретлена не получили на «Веге» никаких спиртных напитков и все же намеревались устроить в этот день общую попойку. Мы получили неоспоримое доказательство, что даже их мирный нрав уступает действию хмеля, когда они на следующий день явились на судно с синяками под глазами, присмиревшие и сконфуженные. Осенью нам рассказала посетившая нас огромная, крепко сколоченная исполинка-чукча, что мужа ее убили во время драки в пьяном виде.

К концу марта мимо «Веги» начали во множестве проезжать большие сани, запряженные оленями. Они были нагружены оленьими шкурами и товарами, закупленными на русских ярмарках, и направлялись для товарообмена к Берингову проливу.

Чукчи-оленеводы лучше одеты, выглядят зажиточнее и самоувереннее приморских чукчей, или, как их можно было бы называть в соответствии с первым названием, чукчей-собаководов. Как и всем владельцам оленьих стад, этим чукчам приходилось вести образ жизни кочевников, и вследствие этого они стали посредниками при товарообмене между туземным населением крайнего севера Америки и русскими торговцами пушным товаром в Сибири. Многие из этих чукчей проводили в торговых поездках всю жизнь. Главнейшая ярмарка бывает ежегодно в марте на одном из островов на реке Малый Анюй в 250 верстах от Нижнеколымска. Меновая торговля происходит по таксе, устанавливаемой русскими купцами вместе со старшинами чукчей, причем перед началом торга платят небольшой ярмарочный налог. Такая ярмарка, по описанию Врангеля (Reise, I, стр. 269), представляет очень пеструю картину, но надо помнить, что описание Врангеля относится к нравам, существовавшим 60 лет назад. Возможно, что теперь и здесь многое изменилось. Но, вероятно, торговые сношения в северо-восточной Азии в начале нынешнего столетия представляли довольно верную картину старинной торговли биармийцев в северо-восточной Европе. Даже товары были, по-видимому, те же, а быть может, и оба народа стояли на одном уровне культуры.

Светильники чукчей: а) каменный, б) деревянный

Кроме торговцев, мимо нас проезжало в течение зимы много чукчей с острова Колючина и других расположенных к западу стойбищ. В их пустые нарты было впряжено не много собак. Чукчи эти возвращались несколько дней спустя с нартами, тяжело нагруженными рыбой. Они рассказывали, что рыбу эту наловили в лагуне к востоку. Иной раз они продавали нам очень вкусных рыб, пойманных в озере в некотором расстоянии от берега.

В течение зимы с «Веги» предпринималось множество экскурсий в разных направлениях, частью для ближайшего ознакомления с местами рыбной ловли, частью для того, чтобы составить себе представление об образе жизни чукчей. Я не считал возможным давать разрешение на продолжительное отсутствие с судна, так как был совершенно уверен, что нужно всего несколько дней шторма с юга, чтобы море вокруг «Веги» открылось. Поэтому желание моих товарищей проникнуть в глубь Чукотского полуострова было неисполнимо. Но как бы коротки ни были их поездки, они дают множество сведений о нашей жизни зимой, о нашем общении с малоизвестным народом, у родных берегов которого была затерта «Вега». Поэтому здесь следует привести выдержки из некоторых отчетов, данных мне об этих поездках.

Поездка Паландера и Чельмана в стойбище чукчей-оленеводов к юго-западу от Питлекая:

«17 марта 1879 года я с д-ром Чельманом в сопровождении 5 человек, в числе которых был один чукча в качестве проводника, отправился на нартах в стойбище чукчей-оленеводов, расположенное вблизи Столовой горы. Целью нашей было раздобыть там свежего оленьего мяса. Экспедиция была снабжена на два дня провиантом, палаткой, матрацами и кухлянками. Чукчи-оленеводы встретились нам в 11 английских милях от судна. На пригорке стояли две яранги, одна из которых была в это время необитаема. В другой жили чукча Рочитлен, его молодая жена и другая молодая пара, которая, насколько я мог понять, здесь только гостила, жила же в Иргуннуке.

Вокруг яранги, значительно меньшей тех, которые мы ежедневно видели на берегу, лежало множество сложенных друг на друга нарт. Эти нарты отличались от обыкновенных саней для езды на собаках тем, что были значительно больше и шире. Полозья были неуклюжи и вытесаны из толстого дерева.

Наше желание получить оленей сразу же встретило отказ, несмотря на то, что мы в обмен предлагали хлеб, табак, ром и даже ружье. Чукчи ссылались на то, что олени в это время года слишком худы, чтобы их бить. На пригорке, в расстоянии нескольких тысяч метров, паслось штук пятьдесят оленей.

Вечером мы с Чельманом были приглашены в ярангу, где и провели час в спальном помещении. При нашем входе зажгли светильник, наполненный тюленьим салом, вместо фитиля горел род мха (Sphagnum). Хозяйка прилагала все старания, чтобы сделать наше пребывание в яранге приятным: она скатала оленьи шкуры в виде подушек и приготовила нам место так, чтобы мы могли вытянуться и хорошенько отдохнуть. Во внешнем отделении яранги другая женщина готовила ужин, состоявший из вареной тюленины. Нас любезно пригласили к трапезе, но тюленье мясо было нам не по вкусу, и мы отказались под предлогом, что только что пообедали. Чукчи ели, лежа во внутренней части яранги и только просунув голову из-под оленьих шкур во внешнее отделение яранги, где находилась еда. По окончании ужина чукчи снова втянули головы назад под полог, и хозяин разделся донага, оставив только пояс. Хозяйка спустила с плеч кухлянку, обнажив всю верхнюю часть тела. Сапоги из оленьего меха были сняты, вывернуты наизнанку и повешены над светильником, чтобы они высохли в течение ночи. Мы угощали женщин сахаром, который они сначала, по незнакомству с ним, пробовали с некоторой осторожностью, но потом он пришелся им очень по вкусу. После ужина хозяева казались нам сонными. Мы пожелали им спокойной ночи и отправились в нашу собственную палатку, которую никак нельзя было назвать теплой. Ночью у нас было там около –11° Ц.

После почти бессонной ночи мы проснулись утром в половине седьмого. Когда мы вышли из палатки, все олени были выстроены, как войско перед походом. С краю стоял старый олень с высокими рогами. Он подошел к своему хозяину (тот вышел в это время навстречу оленьему стаду) и потерся носом о его руку. Это означало, что он желал ему доброго утра. Остальные олени стояли, выстроившись в ряд, как экипаж на военном судне. Хозяин прошел вдоль шеренги и здоровался с каждым оленем; животные терлись мордами об его руки. Чукча брал каждого оленя за рога и осматривал его самым тщательным образом. После окончания осмотра и по знаку хозяина все стадо повернуло назад и сплоченным рядом, во главе со старым оленем, отправилось на свое обычное пастбище.

Вся эта картина произвела на нас особенно хорошее впечатление. Перед нами был не угрюмый, жестокий дикарь, варварски проявлявший свою власть над животными, но хороший хозяин, благоволящий к своим подчиненным, находивший приветливое слово для каждого. Хозяин и животные были здесь добрыми приятелями. Сам хозяин был статный молодой человек с умным лицом и гибким, красивым телом. Одежда его, отличного покроя и из необычайно красивой оленьей шкуры, плотно охватывала стройное тело и давала нам возможность видеть его свободную и благородную осанку, выигрывавшую еще больше, когда он был в движении.

Мы возобновили переговоры о мене оленя, но снова получили отказ, сложили палатку и отправились в обратный путь. На судно мы вернулись 18 марта в 3 часа пополудни, проехав 4 3/4 часа.

Дорога от оленьего стойбища то медленно повышалась, то понижалась. Снег был крепкий и ровный, так что мы могли подвигаться с большой быстротой. На обратном пути мы видели четырех лисиц и нескольких ворон, в одном месте в снегу наискось к земле было прорыто леммингами множество ходов. Часть жилищ леммингов была разрыта лисицами. Спуск в нетронутые жилища лемминга был цилиндрический и имел в поперечинке 4,5 сантиметра. Оба дня шел снег и стоял туман, так что дорога была видна впереди только на небольшом расстоянии; но мы ни разу не сбивались с пути благодаря хорошему зрению и отличному уменью ориентироваться нашего проводника-туземца».

Поездка Брузевица и Нордквиста в Нучойтийн:

Нордквист сообщает об этой поездке следующее:

«20 марта в 9 часов утра лейтенант Брузевиц, лоцман Лустиг, норвежские зверобои Ионсен и Сивертсен, чукча Нотти и я покинули „Вегу“. Наше снаряжение, состоявшее из провианта на 8 дней, походной кухни, парусиновой палатки, резиновых матрацев, оленьих кухлянок и т. д., везли за нами на нартах.

В 2 часа 45 минут пополудни мы доехали до Нучойтийна (Сиговое озеро). Во время пути мы проехали реку, протекающую между Нучойтийном и горой Хочкеанранга, расположенной в расстоянии около 1 1/2 миль к югу от этого озера. Река эта впадает в большую лагуну к югу от Питлекая. Дальше в глубь страны река, по словам Нотти, протекает через несколько озер; Нотти также сообщил, что в реке летом в обилии водится лососевая рыба. Несколько песчаных возвышенностей образовали водораздел между рекой и Нучойтийном.

Во время поездки в Нучойтийн мы видели только одного зверя – лису. Зато мы нашли следы зайцев, куропаток и нескольких леммингов. Выбрав подходящее место для лагеря, мы начали строить из снега хижину, которую, однако, смогли закончить только на следующий день.

21-го Брузевиц и я отправились обозревать ближайшие окрестности. На пригорке к северу от озера, где сквозь снежный покров пробивались Potentilla, Carex и Poa, мы увидели множество следов лисиц, зайцев и куропаток. 22-е мы употребили на вырубку во льду, толщина которого доходила до 1,5 метра, прорубей, в которых и расставили сети. Я хотел узнать, какой вид сига встречается по уверениям Нотти в таком большом количестве в этом озере. На том месте, где были расставлены сети, глубина воды под льдом была не больше 1 метра. Дно было илистое. Когда же прорубили лед на середине озера, чтобы получить большую глубину, оказалось, что лед толщиной в 1,5 метра доходит тут до самого дна.

На следующее утро мы нашли в сетях 11 сигов, самый большой из которых был длиной сантиметров в 35. Несмотря на туманную погоду, не дававшую большого кругозора, мы в этот день отправились на гору Хочкеанранга, чтобы определить ее высоту и с видневшейся издали ее вершины взглянуть на окружающую местность. Перейдя речку, протекающую между Нучойтийном и Хочкеанранга, мы стали подниматься по отлогому склону горы, вершину которой увенчивает Хочканракенльеут (голова Хочкеанранга) с отвесными стенами. Склоны были усеяны каменными глыбами изверженной горной породы. Вершину „головы“ представляло плато, также усеянное камнями. С северной (т. е. наветреной) стороны на камнях этих намерзла плотная, в 4 метра толщиной, обледенелая снежная корка, с южной же большая часть камней была обнажена. По наблюдениям Брузевица, склоны горы к югу были круче, чем к северу. К югу от горы Брузевиц увидел обширную долину – вероятно, озеро, через которое протекала пройденная нами река.

Я шел к озеру вместе с Нотти, и он предупредил меня, чтобы я принес в жертву божеству озера – „итьякен камак“ – немного пищи и водки, чтобы сети дали хороший улов. На мой вопрос, каков с виду этот бог, Нотти ответил „уинга лилапей“ – „я его не видел“. По представлению Нотти, божества живут также в реках, в земле и на некоторых горах. Кроме того, чукчи приносят жертвы солнцу и луне. Но умерших своих они не обожествляют, как это делают некоторые другие народы. Когда я впоследствии дал Нотти сухарь и попросил принести его в жертву, чукча сделал пяткой маленькое углубление в снегу Нучойтийна, раскрошил кусочек сухаря и бросил крошки в ямку. Остаток сухаря он мне вернул, заявив, что „камаку“ больше не нужно и что теперь мы выловим сетями больше рыбы, чем в первый раз. Нотти прибавил, что у чукчей в обычае приносить за каждый улов какую-нибудь жертву. Таково было, вероятно, происхождение груд медвежьих и тюленьих черепов, виденных нами на Чукотском побережье, в особенности на возвышенных местах.

Отсчитав показание анероида, мы поспешно направились с вершины горы назад в наш снеговой дом. За это время разыгралась сильная метель, так что впереди видно было не дальше, чем шагов на десять. На склоне, ниже „головы“, мы уже по дороге наверх видели следы двух диких оленей. Нотти сказал, что несколько таких оленей всю зиму живут на горе. Но большая часть их уходит дальше к югу и возвращается на побережье только летом. Ионсен подстрелил сову (Strix nyctea), которой все же удалось скрыться. 24-го целый день продолжалась метель, так что мы не могли выйти на охоту. 25-го мы вернулись на судно.

По показаниям анероида, самая большая гора, на которую мы поднимались, имела в высоту 197 метров».

Рассказ лейтенанта Бове о поезде в Найцкай и Тиапка:

«19 апреля с 4 часов утра зверобой Ионсен и я предприняли небольшую экскурсию по побережью на восток.

Мы намеревались посетить богатый рыбой Найцкай, где раскинули свои юрты наши старые знакомые из Питлекая. Мы отправились в путь с маленькими санями, которые везли сами. Сани были нагружены съестными припасами на три дня и некоторыми метеорологическими и гидрологическими инструментами.

В 6 часов утра мы пришли в Рирайтиноп, где отыскали Нотти, дельного, способного и услужливого парня. Стойбище Рирайтиноп, состоявшее прежде из множества яранг, имело теперь всего одну ярангу Нотти, да и та была невелика. Яранга эта представляла для обитателей только слабую защиту от ветра и холода. Среди вещей домашнего обихода внимание мое привлекала маска лица, сделанная из дерева, менее бесформенная, чем те, которые, согласно рисункам Вимпера, встречаются у туземцев по реке Юкону на Аляске и, по д-ру Симеону, у западных эскимосов. Позднее я узнал, что маска эта была из Пэки (Берингов пролив), куда, вероятно, была занесена с противоположного американского берега.

Стойбище Иргуннук расположено в 300–400 метрах от Рирайтинопа и состоит из пяти яранг, одна из которых два дня тому назад была перенесена из Джинретлена. Яранги по обыкновению расположены на пригорках, причем вход по возможности находится в нескольких шагах от какого-нибудь обрывистого спуска, вероятно, для того, чтобы входное отверстие не слишком заносилось снегом. Я насчитал, что количество жителей Иргумнука составляет 40 человек.

Около этого стойбища лед на море образовал гряду торосов высотой в 5–6 метров. Гряда эта тянется к востоку вдоль самого берега на протяжении 500–600 метров. Берег от Иргуннука до Найцкая идет прямой линией, низменен и только местами прерывается небольшими повышениями, где сохранились следы старых жилищ. Каждая из этих возвышенностей носит особое название: сначала идет Уэлькантиноп, затем Тиумгатти и, наконец, Тиунго в двух милях к западу от Найцкая. Вблизи Уэлькантинопа нас нагнал чукча-оленевод, составивший нам компанию до Найцкая, куда он шел покупать рыбу и тюленье сало. В полдень мы пришли в Найцкай, где о нашем приходе уже предупредили туземцы, обогнавшие нас на собаках. Нас окружила молодежь, оглушительно громко просившая хлеба („каука“), табаку, „рам“ и т. д. Несколько мгновений спустя к попрошайничавшим мальчуганам присоединились женщины и взрослые мужчины. Нас провели в ярангу, принадлежавшую приятелю или, быть может, родственнику Нотти. Тут нас приняли очень радушно. В этой же яранге был в гостях и чукча-оленевод, составлявший нам компанию в пути. Он прошел в спальное помещение, уселся, принял участие в трапезе семьи и все это проделывал, не сказав почти ни слова хозяйке, а на следующее утро, 20-го, уехал, не простившись с хозяином. Гостеприимство здесь особого рода. Его можно было бы охарактеризовать словами: сегодня я ем и сплю в твоей яранге, завтра ты ешь и спишь в моей. Судя по тому, что я видел, чукчи принимают у себя равно всех: как богатых, так и бедных, едущих на больших нартах и идущих пешком. В яранге всегда найдется угол для каждого.

Внутреннее помещение яранги занимает добрую треть жилища и одновременно является рабочей комнатой, столовой и спальней. Оно имеет форму параллелепипеда. Спальное помещение средней величины имеет 1,8 метра в высоту, 3,5 метра в длину, 2,2 метра в ширину. Стенами являются оленьи шкуры мехом внутрь. Они поддерживаются шестами с перекладинами. Пол представляет слой травы, покрытой моржовой кожей. Трава и кожа, конечно, не очень мягкая постель, но все же это ложе, на котором может отдохнуть даже и усталый путник-европеец. Спальное помещение освещается и согревается светильниками, количество которых зависит от размера помещения. В помещении среднего размера обычно три светильника: больший – посредине, против входа, два других – у противоположных стен. Светильники часто изготовляются из каменной породы, которую туземцы называют „укульши“. Они имеют форму большого ковша. Горит в светильниках ворвань, вместо фитилей употребляют мох. Но светильники эти требуют постоянного внимания, так как достаточно оставить их без присмотра в течение получаса, чтобы они принялись коптить или гасли. Пламя находится с одной стороны светильника, и фитиль из мха чистится кусочком дерева в форме клюшки. Светильник стоит на подставке, в свою очередь установленной как бы на подносе. Таким способом сберегается каждая пролитая капля ворвани. Если чукчи что-нибудь берегут, то это, конечно, ворвань, представляющую для них и свет, и тепло. Под потолком спального помещения над светильником укрепляются несколько перекладин, на которых сушат платья и обувь. Светильники горят целый день. Ночью их обыкновенно тушат, так как они требовали бы постоянного присмотра. Несколько одежд и снастей для рыбной ловли, две или три оленьи шкуры для спанья – вот и вся домашняя утварь чукотской яранги.

Вместе с тем, в каждой яранге имеется несколько барабанов (ярар). Они сделаны из деревянного кольца, приблизительно в 70 сантиметров в поперечнике, на которое натягивается кожа тюленя или моржа. В барабан бьют легкой палочкой из китовой кости. Вызываемые ею звуки меланхоличны, и это усиливается еще сопровождающим их однотонным, обычно ритмичным пением, имеющим, как мне кажется, много общего с пением, которое слышишь в Японии и Китае. Еще больше сходства нашел я в танце этих народов. Нотти оказался отличным барабанщиком. После недолгих уговоров он сыграл несколько песен с таким чувством, которого я от него не ожидал. Слушатели были многочисленны, и по их улыбкам и сияющим радостью глазам было ясно, что их приводили в восторг звуки, вызываемые Нотти из барабана. Нотти слушали в глубоком молчании и с тем восхищением, с каким мы в большом зале слушаем замечательного пианиста. Других музыкальных иструментов в яранге я не видал.

День нашего приезда в Найцкай мы употребили на обозрение окрестностей. С этой целью мы поднялись на холм высотой в 30 метров, расположенный к югу от стойбища. С вершины холма открывался вид на две лагуны к западу и к востоку от Найцкая. Западная лагуна, прерываемая только несколькими возвышенностями тянулась, по-видимому, вдоль всей береговой полосы между Найцкаем, холмом у Джинретлена и горами, которые видны на юге из обсерватории и Иргуннука. Лагуна к востоку от Найцкая отделяется от моря высоким песчаным валом и тянется приблизительно на 30 километров вглубь страны к подножью проходящей здесь цепи холмов. К востоку лагуна простирается по берегу почти до самого мыса Сердце-Камень. Мыс этот был отчетливо виден, и по сведениям, которые я считаю довольно достоверными, расположен в 25–26 километрах от Найцкая. Он опускается к морю террасами, и склоны его усеяны каменными столбами, похожими на виденные нами вблизи Большого Баранова мыса. На юге Сердце-Камень соединяется с горными возвышенностями, постепенно повышающимися далее вглубь страны. У многих из них коническая форма, другие представляют плато, напоминая абиссинские Амбы. На расстоянии десяти или двенадцати миль в глубь страны они достигают высоты от 600 до 900 метров.

Рыбная ловля в восточной лагуне происходит главным образом вблизи Найцкая в расстоянии около 5 километров от стойбища. Ловят рыбу исключительно удочкой, а не сетью или другими снастями. В течение нескольких минут я видел, как вытащили более двадцати наваг („урокадлин“) и приблизительно столько же мелких рыб, называемых туземцами „нукионукио“. Для рыбной ловли туземцы проделывают во льду отверстие в дециметр в поперечнике. Затем они ставят вокруг проруби для защиты от ветра и метели снеговую стенку в 80 сантиметров высотой, образующую круг с поперечником в 1,5 метра. Крючки для рыбы железные и без зазубрин. Леса, приблизительно в 5 метров длиной, прикреплена к удилищу около метра длиной. На лесу насажено грузило из кости, и вблизи его находится крючок. Ловлей занимаются обычно женщины, но около них всегда двое или трое мужчин для пробивки отверстий во льду, сооружения стенки и расчисти места для ловли. Все проруби с принадлежащими к ним защитными стенками заключены в дугообразном пространстве около километра в длину, выпуклая сторона которого обращена к востоку. Лед в лагуне был толщиной в 1,7 метра, глубина воды 3,2 метра и снежный покров в 0,3 метра высоты.

На следующий день по приезде в Найцкай мы посетили стойбище Тиапка, расположенное в 6 километрах от Найцкая. В этом стойбище насчитывается 13 яранг, часть которых просторнее и лучше построена, чем все виденные мной до тех пор. Мы были в гостях в яранге, принадлежавшей Эрере, приветливому человеку с всегда веселым выражением лица. Спальное помещение его было так велико, что могло бы вместить больше одной семьи. Мы нашли там всех обитателей совершенно обнаженными, не исключая и жены Эрере – Кедланги. Кедланга была хорошо сложена, с полными грудями, слегка выдающимся животом, тонкими бедрами, худощавыми ногами и маленькими ступнями. У мужчин, по-видимому, была большая склонность к полноте, чем у женщин. У некоторых детей были непропорционально большие животы. Как мужчины, так и женщины носили медные браслеты на ногах, на запястье и на руках выше локтя. В торжественные дни они украшали себя железными браслетами, с которыми, очевидно, было связано какое-то воспоминание, судя по тому, что они не хотели с ними расставаться.

Семья Эрере, по местным представлениям, была многочисленна. У него было пять детей, имена которых по старшинству: Хатанга, Этуги, Ведлат, Уай, Умонга. Во всех ярангах, где я бывал, я спрашивал о количестве детей. Только у двух или трех матерей было больше трех детей, среднее количество – двое детей.

Дети с самого нежного возраста уже сосватаны друг с другом; так, Этуги, восьмилетний сын Эрере, сосватан с Кейптека, девочкой шести или семи лет. Этуги и Кейптека спят под одной крышей, хотя и отдельно друг от друга. Когда они вырастут, – сказал мне Эрере, – постели их сдвинут вместе. Я не мог узнать, в каком возрасте это происходит, но думаю, что очень рано, как обычно у всех восточных народов.

Как раз напротив самой Тиапка расположен маленький остров, называемый туземцами Идлидля, имеющий приблизительно 800 метров в окружности. Берега его со всех сторон отвесны, кроме берега, обращенного к Тиапка, крутым склоном спускающегося к морю. На северной оконечности острова мы нашли три или четыре китовые кости и несколько кусков плавника, но тут не было никаких признаков жилищ онкилонов. Остров кишел зайцами, на которых жители Тиапка охотятся с луком. Для этой охоты они возводят по круговой линии стены из снега с отверстиями для стрельбы в неподозревающих ничего дурного животных.

О жизни в яранге я расскажу еще следующее. Самые трудные работы предоставляются старшим женщинам. Они встают рано, зажигают светильники и следят за ними, запрягают собак и идут на рыбную ловлю. Молодежь, напротив, спит долго. Жены возвращаются только в обеденное время, и работа их кончена, если не считать работой постоянное движение языка во время болтовни и сплетен. На обязанности младших лежит шитье одежды, приведение в порядок удочек и сетей, уход за собаками и т. д. Нитки для шитья делаются из спинных жил оленей, которые приморские чукчи выменивают у чукчей-оленеводов на рыбу или тюленье сало.

Не видя собственными глазами, не можешь себе представить количества пищи, которое в состоянии поглощать чукчи. Однажды вечером я убедился, что восемь человек, включая сюда ребенка, уничтожили около 14 килограммов мяса. Кушанья обычно распределялись следующим образом: 1) сырая рыба, 2) суп, 3) вареная рыба, 4) тюленье сало, 5) тюленье мясо. Сырая рыба – это обычно мороженая навага. Суп варится частью из зелени, частью из тюленьей крови; я видел суп и того, и другого приготовления. Суп из зелени варится следующим способом: берется равное количество зелени и воды, что при смешивании образует густую кашицу. Для кровяного супа варятся вместе кровь, вода, рыба и сало. До этого супа чукчи большие охотники. Когда чукчи едят тюленье сало, они берут сразу в рот громадный кусок и отрезают отдельные куски для прожевывания, держа нож у самых губ. Так же они едят и мясо. Спокойствие в спальном помещении не нарушается ничем, кроме болтовни старух. Чукчи часто ходят друг к другу в гости. В первый вечер нашего пребывания в Найцкае яранга, в которой мы гостили, была полна народу, однако не было ни малейшего шума. Если чукче нужно было что-нибудь сказать, он говорил тихо, точно стесняясь. Его слушали внимательно, не прерывая. Следующий начинал говорить только тогда, когда кончал первый.

Северная оконечность острова Идлидля. (По рис. О. Нордквиста)

Любовь между супругами, родителями и детьми очень сильна. Я видел, как отец перед сном целовал и ласкал своих детей, и меня поразило, что дети не злоупотребляют этим мягким обращением. Если им что-нибудь давали, их первой мыслью было поделиться с родителями. В этом отношении они стоят гораздо выше многих европейских детей».

Рассказ лейтенанта Бове о путешествии вместе с д-ром Альмквистом внутрь Чукотского полуострова 13–17 июня 1879 года:

«Мы покинули судно 13 июня утром с намерением проникнуть возможно дальше в глубь Чукотского полуострова. Для экскурсии мы наняли за хорошее вознаграждение у Рочитлена, чукчи из Иргуннука, две нарты с собачьей упряжкой. Собаки и нарты превзошли наши ожидания. За четырнадцать часов мы проехали, считая извилины пути, около 40 миль, что соответствует трем, быть может четырем английским милям в час, если учесть остановки с целью научных наблюдений. Скорость эта кажется мне немалой, если принять во внимание тяжесть, которую должны были тащить собаки, плохое состояние дороги и неровности ее. Местность шла вверх и вниз, как взволнованное бурей море. Но насколько мы были довольны нартами и собаками, настолько недовольны были мы самим Рочитленом, робким юношей, лишенным инициативы и опытности. С другим проводником мы в течение нескольких дней проникли бы до конца Колючинской губы, очертания которой сильно отличаются от придаваемых ей на русских, английских и германских картах. Возможно, что она посредством озер, лагун и рек связана с бухтой Лаврентия или бухтой Мечигмен, внутренние части которых еще не исследованы.[404]

За лагунами, расположенными у Питлекая и Джинретлена, берег начинает постепенно повышаться уступами, каждый метров в 5 высоты. Впадины между ними представляют собою лагуны или болота. Такой характер местность имеет приблизительно на протяжении пятичасового пути по направлению к „Веге“, где начинается возвышенность в 27 метров. Тут террасы прекращаются, и местность состоит из множества небольших возвышенностей, перерезанных речками, вероятно, очень полноводными в пору таяния снегов. В семи или восьми часах пути от судна мы встретили такую речку, соединявшуюся дальше на юго-юго-востоке с другой, протекающей между двумя скалистыми уступами метров в 20 высотой. На одной из этих скал мы раскинули палатку, чтобы зарисовать и исследовать некоторые холмы, уже скинувшие зимний наряд, который они носили девять долгих месяцев. На вершине одного холма мы нашли следы двух недавно снятых яранг, которые, вероятно, принадлежали чукчам-оленеводам, теперь поселившимся на полпути между Питлекаем и Столовой горой на возвышенности, отделяющей лагуну Иргуннука от гористого восточного берега Колючинской губы. На месте нашей стоянки мы нашли множество оленьих рогов и кучу разбитых костей.

Когда мы снова пустились в путь, мы скоро достигли подошвы Столовой горы, высоту которой я определил в 180 метров. Гора полого спускается к западу и югу (приблизительно 10°), но круче к востоку и северу (приблизительно 15°). Фауна тут очень богата. Меньше чем за час пребывания мы видели более дюжины лисиц, бегавших вверх и вниз по холмам и кружившихся около нас, как на корде. К счастью для них, они держались на приличном расстоянии от меткого ружья нашего доктора.

По другую сторону Столовой горы к Колючинской губе местность постепенно понижается. Некоторое время мы напрасно искали тут ярангу Иеттугина, в которой предполагали провести ночь. Яранга эта должна была стать исходной точкой наших будущих поездок. Наконец оленьи следы, а затем и сами мирные животные привели нас на правильный путь, и в 9 часов вечера мы увидели среди снежной пустыни желанное жилище. При крике „яранга“ собаки навострили уши и с радостным лаем побежали полным ходом к цели. Мы приехали в 10 1/2 часов вечера. В яранге нас гостеприимно встретила жена Иеттугина. Она сейчас же принялась за стряпню. Самого Иеттугина не было дома, но он скоро вернулся на нартах в оленьей упряжке. Едва успели распрячь оленей, как они убежали назад к стаду, находившемуся, по словам Иеттугина, в 9 километрах к востоку от яранги.

Я никогда не встречал семьи, так сильно страдавшей от болезней, как семья Иеттугина. Шестидесятилетний отец соединял в себе, кажется, все телесные недуги, которые только могут выпасть на долю смертного. Он был слепой, прокаженный (?), правая рука, верхняя часть лица, вероятно и ноги у него были парализованы. Кроме того, тело его было почти сплошь покрыто струпьями от старых язв в 4–5 сантиметров шириной. Неудивительно, что когда д-ру Альмквисту и мне пришлось провести с ним ночь в одном спальном помещении, мы по возможности отодвинулись дальше в наш угол. Спальное помещение, или внутренняя часть яранги, чукчей-оленеводов, кстати, гораздо чище, чем у береговых чукчей; если воздух и не совсем чистый, то, во всяком случае, им можно дышать, и толстый слой оленьих шкур, покрывающий пол яранги, мог по мягкости сравниться с нашими постелями на „Веге“. Иеттугин, его жена Тенгаех и брат Кеуто спали под открытым небом, чтобы нам было просторнее и чтобы не мешать нам при вставании. Кеуто тоже унаследовал немало болезней от своего отца. Он был глухой, полуидиот, и на теле его уже появились признаки таких же пятен, как на теле старика. Но Кеуто был услужливый юноша, усердно старавшийся быть нам полезным во время нашего пребывания. Он постоянно бродил по окрестностям в поисках для нас птиц и растений. Кеуто был также искусный стрелок из лука; я видел, как он в расстоянии 20–25 шагов убивал тупой стрелой мелких птиц, а когда я стал сам в качестве мишени, он попал мне в середину груди, быть может, на расстоянии 30 метров.

14-е я употребил для астрономических и геодезических наблюдений, д-р же Альмквист – для экскурсий в окрестностях яранги Иеттугина с целью исследования флоры и фауны. Он вернулся около 10 часов вечера совершенно измученный после восьми часов ходьбы по глубокому, пропитанному водой снегу и при ощутительном солнечном тепле. Результат экскурсий был во всех отношениях прекрасный, не только вследствие множества естественно-исторических находок, но и благодаря открытию, что берег Колючинской губы простирается на 3/4 мили к юго-западу от яранги Иеттугина, расположенной по 66° 42’ 4’’ сев. шир. и 186° 24’ 0’’ вост. долг. от Гринвича. Д-р Альмквист прошел 4 или 5 миль по восточному берегу, почти повсюду образующему отвесы высотой в 15 метров. Вследствие этого открытия мы решили продолжить наши гидрографические исследования вглубь материка до самого конца губы, который по описанию Иеттугина должен был находиться в двух днях ходьбы от яранги. Но нам не пришлось выполнить этого плана из-за лени нашего проводника, заявившего, что он ни в каком случае не пойдет с нами дальше. Ни просьбы, ни угрозы не могли изменить его решения. Я попробовал было сам править, но собаки не тронулись с места, несмотря на то что я по системе Рочитлена усердно хлестал их бичом.

С места, на котором была раскинута яранга Иеттугина, нам открывался вид на обширную снежную равнину, окруженную со всех сторон высокими горами. На севере и на северо-востоке Столовая гора и гора Тенен задерживают северные ветры, а с юга стойбище защищено от ветров длинной и высокой горной цепью. По моим вычислениям, высота некоторых южных гор доходила до 1200–1500 метров, и то обстоятельство, что лазоревый цвет их бороздился темными линиями, я приписал нахождению на склонах льда. Одну из вершин этой цепи легко было отличить от других. Это был усеченный конус, быть может, метров в 1500 высоты. Колючинская губа находится между этой горой и ярангой Иеттугина. Западный берег губы как будто так же круто поднимается над морем, но он выше восточного. Губа, по-видимому, более обширная, чем это показано на картах, была покрыта ровным льдом; только местами выступали льдины, загрязненные землей.

Так как нам пришлось отказаться от посещения внутренней части Колючинской губы, мы решили поехать на оленье пастбище Иеттугина. С этой целью 15-го к вечеру мы покинули ярангу и направились на восток-северо-восток. Наступившее тепло уже затрудняло езду по снежному полю; собаки проваливались по брюхо, и нам не раз приходилось вылезать из саней и помогать несчастным животным взбираться на холмы, которые мы должны были переезжать. Но как только собаки напали на оленьи следы, даже самые усталые из них потянули что было сил. Если такая скорость приятна, когда едешь в гору, то под гору она очень опасна, так как склоны здесь почти всегда кончаются крутым уступом. Однажды мы, незаметно для себя, очутились на полном ходу на краю такого обрыва, что если бы нам вовремя не удалось сдержать собак, в бездну полетели бы, перепутавшись друг с другом, и люди, и собаки, и нарты. Чтобы заставить собак бежать быстрее, чукчи часто пользуются повадкой собак бросаться за оленями и в пути стараются возбудить их, подражая крику оленя. После двух или трех часов езды мы встретили первого оленя, затем еще и еще нескольких, пока наконец около 11 часов вечера не увидели многочисленное стадо, которое пас Иеттугин. Я обратился к нему с предложением дать мне взамен ружья хорошего оленя. После различных отговорок Иеттугин в конце концов обещал на следующий же день дать мне за ружье оленя. Но он не хотел убивать оленя ни сам, ни своим ножом, и я попросил д-ра Альмквиста сделать это.

Рисунки чукчей

Вследствие того, что снег сильно таял, нам пришлось, чтобы пуститься в обратный путь, ждать вечера 16-го. На этот раз мы поехали через цепь холмов, соединяющих Столовую гору с Тенен, и спустились по их северному крутому склону на обширную равнину, покрытую в большей своей части болотами и озерами. 17-е началось туманом и значительным теплом. Туман ограничивал поле зрения до нескольких километров, и высокая температура быстро разрушила наст, образовавшийся в прошлую ночь на поверхности снега. Размок и снег, еще покрывавший северные склоны двух названных гор. Южнее же склоны холмов, напротив, были совершенно обнажены, и долины начинали наполняться водой. Четыре или пять таких теплых дней, как этот, и я уверен, что нигде в окрестностях Колючинской губы не останется снега. Обманы зрения, порождаемые белым, пронизанным солнечными лучами туманом, были поразительны. Каждое незначительное пространство казалось обширным бесснежным полем, каждая травинка – кустарником, и песец в непосредственной близости от нас казался одно мгновение исполинским белым медведем. Кроме того, действие солнечных лучей в этом тумане было особенно мучительно, даже для носивших темные очки. Во время обратной дороги Рочитлен из-за множества разнообразных следов сбился с пути. К счастью, я обращал внимание на то, как мы ехали, и теперь мы с помощью компаса привели наши две посудины в надежную гавань. 17 июня в 2 1/2 часов пополудни мы снова, целы и невредимы, были на борту „Веги“».

Излюбленной темой бесед на судне в течение зимы были, конечно, виды на прекращение вечных северных ветров, постоянной снежной метели и неперестающих морозов, как и надежды на скорое освобождение из ледяных оков. Много горячих словесных сражений происходило между предсказателями погоды в кают-компании, и оптимисты и пессимисты шутя бились друг с другом об заклад. Первые одержали большую победу, когда 8 февраля в полдень температура поднялась до +0,1° Ц, но после этого успеха дела их пошли хуже. Северный ветер, снежная метель и мороз не хотели прекращаться. Голубая полоска воды, правда, часто маячила на севере и северо-востоке, но открытая вода приблизилась к нашему судну только за два часа до того, как мы навсегда покинули нашу зимнюю стоянку, и до 15 июня толщина льда почти не изменялась (1.5 метра). Солнце поднималось все выше и выше, но на снегу не образовывался наст, хотя на черном корпусе «Веги», быть может благодаря теплу внутри его, уже 14 марта растаяло столько снега, что на борту намерзли сосульки. Это были одни из многих всегда встречавшихся с восторгом обманчивых предвестников весны. Сразу же после этого снова наступил сильный мороз, продержавшийся весь апрель, в течение которого температура воздуха никогда не превышала –4°, а в среднем равнялась –18,9°.

Май начался морозом в –20,1°. 3-го термометр показывал –26,8°, и в течение «месяца цветов» всего несколько часов продолжалась оттепель с температурой воздуха +1,8°. Даже начало июня было очень холодно; 3-го было –14,3° со средней температурой суток –9,4°. Еще 13-го в полночь термометр показывал –8,0°, но в тот же день, в обеденное время, вдруг произошла неожиданная перемена, и после этого термометр на открытом воздухе только в виде исключения опускался ниже 0°. Теперь началось таяние и испарение снега, и это шло с такой быстротой, что земля к концу месяца совершенно освободилась от снега.

При каких условиях это происходило, видно из таблицы температурных наблюдений близ Питлекая с 13 июня до 18 июля 1879 года:

Числа, содержащиеся в графе максимумов, понятно, ни в коем случае нельзя назвать высокими; то, что, несмотря на эти низкие температуры, мог так быстро исчезнуть колоссальный снежный покров, нагроможденный на побережье северными ветрами, зависит, по-видимому, частью от непосредственного влияния тепловых лучей солнца, частью от того, что господствующие весной ветры дуют с южных морей и, прежде чем дойти до северного побережья, проходят значительные горные высоты внутри материка. Поэтому ветры эти имеют характер фена, т. е. вся масса воздуха, несомая ветром, нагрета и относительная влажность ее незначительна, так как большая часть влаги, первоначально содержавшейся в воздухе, конденсируется при прохождении через горы. Когда господствует сухой фен, происходит усиленное испарение снега. Небольшое содержание водяных паров в воздухе уменьшает поглощение им солнечного тепла, но зато способствует проникновению солнечных лучей в толщу снега, превращая его в воду.[405]

Задолго до того, как земля обнажилась и наступила оттепель, начали появляться перелетные птицы: первым прилетела 23 апреля пуночка, за ней потянулись огромные стаи гусей, гаги, люрики, чайки, несколько видов голенастых и певчих птиц. Первыми из певчих птиц были маленькие хорошенькие Sylvia Ewersmanni, опускавшиеся в начале мая огромными стаями на единственное теперь темное пятно во всей местности – на черную палубу «Веги». Бедные крошки совершенно выбились из сил и первым делом искали удобного местечка, где бы им можно было выспаться. Таких мест для маленьких птичек было много среди снастей корабля. Едва ли нужно говорить, что наши новые гости, вестники весны, не были помехой на судне.

Мы теперь усердно принялись за собирание материалов о мире птиц и млекопитающих. Когда пишутся эти строки, материалы еще не обработаны, и я могу поэтому привести здесь только следующее.

Знакомясь во время собственных путешествий и на основании путешествий других исследователей с орнитофауной далекого севера, я составил неправильное представление, что приблизительно одни и те же виды птиц встречаются повсюду в полярных странах Европы, Азии и Америки. Экспедиция на «Веге» показывает, что дело обстоит совершенно иначе и что северо-восточная оконечность Азии, Чукотский полуостров, представляет в этом отношении полную противоположность. Птицы здесь встречаются в гораздо меньшем количестве, но в значительно большем разнообразии видов, чем на Новой Земле, Шпицбергене и в Гренландии. Вследствие этого мир птиц на Чукотском полуострове, взятый в целом, совершенно отличается от мира птиц на полярном побережье Атлантического океана. Конечно, и здесь встречаются виды, находящиеся в очень близком родстве с живущими на Шпицбергене и Новой Земле чайкой-бургомистром (Larus glaucus Brünn.), белой или ледовитой чайкой (L. eburneus Gmel.), трехпалой чайкой (L. tridactylus L.), морянкой (Harelda glacialis L.), гагой гребенушкой (Somateria spectabilis L.),[406] плосконосым плавунчиком (Phalaropus fulicarius Bonap.), морским песочником (Tringa maritima Brünn.) и т. д. Но, кроме того, тут встречается неожиданно большое количество видов, свойственных именно этим местам, например, восточно-сибирская гага (Somateria V-nigrum Gray), гусь, похожий на лебедя, совершенно белый с черными кончиками крыльев (Anser hyperboreus Pall.), серо-бурый гусь с пышным желто-белым оперением на голове (Anser pictus Pall.), великолепный вид Fuligula Stelleri Pall, в бархатисто-черном, белом и зеленом оперении, редкий Larus Rossii Richards. с очень красивой окраской оперенья, один экземпляр которого д-р Альмквист убил 1 июля 1879 года с корабля, маленький коричневый лопотень с расширенным, как бы сдвоенным на конце клювом (Eurynorhynchus pygmaeus L.), некоторые не встречающиеся у нас певчие птицы и т. д. Кроме того, по наблюдению Нордквиста, даже часть живущих здесь скандинавских видов несколько отличаются окраской, оперением и размерам. Весной своеобразные бекасы встречались в очень большом количестве, так что их несколько раз подавали за столом в кают-компании. По возвращении на родину нам пришлось по этому поводу выслушать строгое порицание от коллекционеров животных. Дело в том, что птица эта представлена в очень редких музеях. Впервые она была описана Linné в «Museum Adolphi Eriderici, Tomi secundi prodromus, Holmiae 1764» и позднее С. P. Thunberg в Vet.-Akad. handlingar за 1816 год, стр. 194, где сообщается, что родина этой птицы – тропическая Америка. Позднее ее несколько раз ловили в юго-восточной Азии. Вероятно, птица эта, как и Sylvia Ewersmanni, проводит зиму где-нибудь на Филиппинских островах, но летом улетает на дальний север. Подобно некоторым другим птицам, появившимся весной с первыми проталинами, и этот вид исчез в июле. Быть может, птица улетела в глубь страны, чтобы гнездиться там в кустарниках, или же, что вернее, дальше на север, на не открытые еще европейцами острова или материки, которые, по всему вероятию, связывают Землю Врангеля с архипелагом Франклина.

Заяц

Особенной притягательной силой для полярного путешественника обладают высшие формы животных, подобно ему дерзающие не бояться холода и мрака арктической ночи. Относительно этих животных Нордквист сообщил следующее.

«Зимой на Чукотском полуострове из млекопитающих животных чаще всего встречается заяц. Он отличается от живущего в Скандинавии зайца-беляка (Lepus borealis Lillj.) своими значительными размерами и не так быстро суживающимися носовыми костями. Заяц часто попадается стаями по 5 и по 6 штук на холмах, едва покрытых снегом, по соседству со стойбищами, несмотря на рыщущие там своры голодных собак.

Очень многочисленны песцы (Vulpes Jagopus L.). Обыкновенная лисица (Vulpes vulgaris Gray) также встречается здесь очень часто. Рыжая лисица, убитая в октябре с судна лейтенантом Брузевицем, значительно отличалась от обыкновенной лисицы и приближалась к песцу. Лисицы питаются зимой, по-видимому, зайцами, белыми куропатками и леммингами. Я видел несколько раз ямы около метра глубиной с шириной входного отверстия не больше чем в 30 сантиметров, вырытые, по словам чукчей, лисицами в поисках леммингов.

Я видел здесь три вида леммингов: Myodes obensis, М. torquatus и Arvicola obscurus. Кроме того, по словам чукчей, здесь встречается маленькая мышь, по всему вероятию, землеройка. Myodes torquatus впервые попалась 12 января, Myodes obensis – 13 февраля. Чукчи потом часто приносили на судно оба эти вида, и зимой мы нередко наблюдали, как лемминги пробегают по снегу. Myodes obensis, по-видимому, встречается гораздо чаще других видов. Характерно то, что все девять экземпляров Myodes torquatus, добытые мною зимой, были самцами. В противоположность этим двум видам леммингов, Arvicola obscurus не показывается зимой на снегу. Этого вида было 8 мая привезено восемь штук из стойбища Тиапка, расположенного между Джинретленом и Беринговым проливом. Позднее я получил еще один экземпляр из стойбища Иргуннук, расположенного в пяти английских милях к востоку от Джинретлена.

Из зимующих в этих местах млекопитающих реже встречаются волки, которых мы видели раза два, и дикие олени. Следы копыт этих последних мы видели 23 марта в гористой местности, в 15–20 английских милях к югу от Джинретлена. По словам чукчей, только незначительное количество оленей остается в прибрежных горах, большая же часть зимой переселяется в более южные места. Кроме того, здесь живут зимой еще два вида млекопитающих, но появляются они только летом или осенью, так как остальное время года находятся в состоянии спячки. Это обыкновенный медведь и сурок (Arctomys sp.). Медведя мы не видели, но лейтенант Говгард и я нашли 8 октября следы этого животного приблизительно в 2–3 английских милях от берега. Чукчи говорят, что летом медведь здесь не редок. Сурки встречаются в очень большом количестве. Впервые сурка 26 мая принес на судно чукча, а на следующий день я сам видел, как сурок сидел на вершине пригорка, в котором было его жилище.

Кроме названных животных, туземцы рассказывали про животное, называемое ими „неннет“ и живущее по берегам рек. Судя по их описанию, это обыкновенная выдра. В местах, где во множестве встречаются лемминги, попадаются и маленькие ласки (Mustela vulgaris Briss.), две шкурки которых я раздобыл через чукчей. Не знаю, встречается ли на Чукотском полуострове горностай, но возможно, что здесь, как рассказывают чукчи, водится ласка с черным кончиком хвоста.

В течение зимы в этой местности попалось только два морских млекопитающих – сизый или кольчатый тюлень и белый медведь. Следы медведя раза два находили вблизи берега. Но обычно он, по-видимому, находится дальше в море, возле открытых мест среди льдов, где во время нашего пребывания чукчами из соседних зимовий и было убито два медведя. Сизый тюлень, вероятно, единственный вид тюленя, встречающийся в течение зимы у берегов. Его ловят в большом количестве, и он является главной пищей чукчей, как и рыба и некоторые растения.

Из птиц в этой местности зимуют только три вида; сова (Strix nyctea L.), ворон (Corvus sp.) и белая куропатка (Lagopus subalpina Nilss.); последняя встречается чаще всех. 14 декабря во время поездки на санях внутрь полуострова я увидел в расстоянии 10–12 английских миль от берега две большие стаи куропаток. В одной насчитывалось, наверное, более 50 штук. Ближе к берегам, в особенности весной, птицы, напротив, встречаются большей частью поодиночке. Вороны чаще попадаются возле стойбищ чукчей и вьют гнезда на ближайших отвесах скал. Первое воронье яйцо мы нашли 31 мая. Сова-белянка появилась впервые 11 марта, но, по словам чукчей, встречается в течение всей зимы. В апреле и мае мы даже видели нескольких сов-белянок, 21 мая видели двух.

В море на свободных от льда пространствах, по словам чукчей, в течение всей зимы встречаются два вида плавающих птиц: кайра (Uria Brünnichii Sabine) и чистик (Uria grylle L.). Экземпляр кайры мы получили в первый раз 1 мая, чистика – 19-го того же месяца. Возможно, что кроме этих птиц в море возле свободной от льда воды зимует вид Mergulus, экземпляр которого был получен на месте зимовки „Веги“ 3 ноября, и Fuligula, экземпляр которого нам 9 марта продал чукча, говоривший, что он убил птицу возле открытой воды, невдалеке от берегов».

С возвращением перелетных птиц охотничьи поездки стали приятным разнообразием в скучной зимней жизни, а охотничья добыча – не менее приятной переменой в нашем питании консервами, кроме того, чукчи ежедневно предлагали множество различных птиц, в особенности, когда заметили, что за редких, хотя маленьких и малопригодных для еды, птиц мы платили дороже, чем за больших и жирных гусей. Мелких птиц чукчи убивали или камнями, или из лука, причем надо заметить, что большинство чукчей весьма посредственные стрелки. Ловили они этих птиц и силками из китового уса, расставлявшимися на открытых местах на берегу, обычно между двумя китовыми позвонками. Гальки здесь редки, но зато китовая кость встречается в большом количестве во многих местах на береговом валу, где стоят яранги чукчей. В июне нам стали приносить яйца чаек, гаг, гусей и гагар в достаточном для нашего стола количестве. Но добыча была далеко не так обильна, как в период высиживания яиц в Гренландии, на Шпицбергене и на Новой Земле.

В конце мая во льду, в небольшом расстоянии от нашего судна, образовались две трещины в несколько метров шириной. 31 мая я отправил туда несколько человек для драгирования. Посланные вернулись с богатой добычей, но, к сожалению, трещины на следующий день снова закрылись, и когда я с лейтенаитом Бове 2 июня побывал на этом месте, на краю прежней трещины поднимался большой новообразовавшийся торос. Несколько дней спустя появилась новая трещина, но и она также закрылась вследствие передвижки льдов, причем снова высокий ледяной вал нагроможденных друг на друга льдин указывал, где находилась трещина. Даже самое крепкое судно было бы раздавлено сдвигавшимися в таком канале льдами. Другого рода, чем эти две случайные трещины, было далеко простиравшееся свободное от льдов пространство, видневшееся в одном или двух километрах к северу от судна. Возможно, что оно тянулось – с немногими, но, может быть, труднопроходимыми перемычками – до самого Берингова пролива, где, по словам чукчей, уже находилось несколько китобоев. Но вокруг судна лед был попрежнему крепок и невзломан. Чукчи, по-видимому, и не ждали, чтобы он скоро тронулся, судя по множеству собачьих и оленьих упряжек, постоянно проезжавших мимо нас то на восток, то на запад. Об одном из этих проезжих здесь следует упомянуть особо, так как о поездке его говорилось, что это была посланная за нами спасательная экспедиция.

Это было 19 июня. По обыкновению множество проезжавших мимо чукчей приходили к нам на судно, частью для получения дани гостеприимства, которую они принимали как должное, частью для удовлетворения весьма понятного любопытства и чтобы поболтать о важнейших событиях прошедших дней. Один из этих чукчей, человек средних лет, которого мы до тех пор не видели, с приветливым и несколько самоуверенным видом, с лицом, представлявшим собрание морщин, одетый поверх кухлянки в старую бархатную рубашку, с некоторой важностью представился нам как глава чукчей Ной-Елисей. После нашей ошибки с представительным Чепуриным и после того, как предполагаемый слуга Менки оказался не ниже его, мы стали относиться довольно равнодушно к достоинству предводителей чукчей. Поэтому Ноя-Елисея, несмотря на его заявление, приняли наравне со всеми, что, по-видимому, его немного обидело. Но отношение наше очень быстро изменилось, когда Нотти или кто-то другой из наших ежедневных гостей, хорошо знавший наши вкусы, склонности и слабости, объяснил нам, что Ной-Елисей привез с собой большое, очень большое письмо. Следовательно, старый Ной привез с собой почту, быть может, европейскую почту. Он сразу же стал в наших глазах важным человеком. Его положительно засыпали вопросами, пока он не вынул из висевшего у него на шее мешка две связанные вместе дощечки, служащие здесь почтовым ящиком. Оказалось, что между дощечками находится только одно письмо в несколько строк от русского чиновника из Нижмеколымска, без каких-либо известий из Европы, но с уведомлением, что Ной-Елисей посылается нам в помощь, если это нам требуется. Для начала Ной-Елисей, потирая живот, показал, что голоден и нуждается в еде; потом, откашлявшись и указывая пальцем на горло, дал понять, что «рам» был бы ему по вкусу. Дальнейший его рассказ мы плохо поняли, но все же могли истолковать как сообщение о том, что Ной был начальником экспедиции, посланной кем-то из сибирских властей нам в помощь и что он поэтому охотно уступит нам за подходящее вознаграждение нескольких оленей. Я воспользовался предложением и приторговал трех оленей за сахар, чай и небольшое количество табаку. Впрочем, Ной был приветливый и приятный человек, повсюду путешествовавший с двумя женами и множеством детей, желавшими также посмотреть судно и получить свою долю табаку, глиняных трубок, сахару, «рама» и т. д.

Обыкновенная дуга северного сияния на зимней стоянке «Веги»

От таяния снегов на льду, в особенности близ берега, скопилось теперь столько воды, что было очень трудно проходить с судна на берег и обратно. Много предполагавшихся экскурсий на берег прерывались тем, что участники их, сойдя с судна на лед, немедленно проваливались в ямы во льду и принимали холодную ванну. Но экскурсии эти начинали приобретать очень большой интерес для ботаников и зоологов. Ввиду этого и с целью оградить участников экскурсий от неприятных случайностей я распорядился раскинуть палатку на берегу обширной лагуны между Питлекаем и Джинретленом и доставить туда легкую лодку. Дно лагуны еще было сковано льдом, но вода сверху стояла настолько высоко, что лодка свободно плыла по ней. Естествоиспытатели по очереди жили в палатке и совершали оттуда экскурсии по разным направлениям, то на лодке, то сушей, и надо надеяться, что благодаря их трудам окрестности Питлекая являются в настоящее время наиболее исследованной частью северного побережья. Первый цветок (Cochlearia fenestrata R. Br.) был сорван 23 июня.[407]

Неделю спустя земля зазеленела, и различные цветы стали появляться все в большем количестве. Уже 27 мая в солнечный день на самом снегу показалось несколько перелетавших с места на место мух, но в большем количестве насекомые стали появляться только в конце июня. Среди них было много Harpalidae, два крупных представителя Carabus и большой Curculionid. Встречающиеся здесь насекомые не особенно многочисленны как в отношении видов, так и количества особей, что неудивительно, так как земля круглый год мерзлая уже на незначительной глубине под поверхностью. Вследствие того что даже верхние слои земли, оттаивающие летом, зимой крепко промерзают, то и все встречающиеся тут насекомые должны в том или ином периоде развития в течение какого-то времени также замерзать. Явление это вызывает справедливое предположение, что если жизнь организма может в течение месяцев находиться в состоянии замерзания и не погибать, то что мешает тому, чтобы это состояние продолжалось не год, а десятки, сотни лет?

Впрочем, обычное представление, что всякая животная жизнь прекращается, когда внутренняя теплота животного опускается ниже 0°, не вполне верно. Доказательством является богатство форм беспозвоночных животных на дне Ледовитого океана, даже в местах, где температура воды круглый год колеблется от –2 до –2,7° Ц.[408] Замечательные наблюдения, произведенные в зимовку 1872/73 года в Моссельбэе, показали, что мелкие беспозвоночные миллионами могли жить в пропитанном водой снеге, температура которого была от – 2,0° до –10,2° Ц. В описании путешествия 1872/73 года[409] я говорю по этому поводу следующее:

«Если в зимнее время идти вдоль береговой полосы по снегу, сухому во время отлива и более или менее пропитанному морской водой во время прилива, то каждый сделанный по этому снегу шаг вызывает в высшей степени интенсивный красивый голубовато-белый свет, дающий в спектроскопе одноцветный синий спектр цвета лабрадора. Красивое свечение прежде совершенно темного снега начинается, когда до него дотрагиваешься, и прекращается, когда снег снова лежит нетронутым, и оно так ярко, что кажется, что при каждом сделанном шаге под ногами разверзается огненное море. Действительно, странное впечатление производит прогулка в темный и морозный день (температура воздуха была близка к точке замерзания ртути) в этом сочетании снега и пламени, при каждом шаге брызжущем во все стороны и сверкающем таким ярким светом, что порою тревожишься, чтобы не загорелись меховые сапоги и одежда».

При ближайшем рассмотрении оказалось, что причиной светового явления было маленькое животное из ракообразных, принадлежащее, по определению проф. В. Лильборга, к виду Metridia armata A. Boeck и настоящей сферой которого, по-видимому, является охлажденный значительно ниже 0° и пропитанный соленой водой грязный снег. Только при температуре ниже –10° у этих маленьких животных, кажется, прекращается способность светиться. Но среда, в которой они живут, – поверхность снега вблизи берега – бесчисленное количество раз в течение зимы охлаждается до двух десятков градусов, и кажется маловероятным, чтобы эти маленькие животные терпели какой-либо ущерб при морозе в –20 до –30°. Это замечательное явление, так как организм их, несомненно, не обладает способностью повышать внутреннее тепло тела выше температуры окружающей среды.

Изделия чукчей из резной кости

Мы не видели этих животных возле Питлекая, но похожее явление, хотя и в значительно меньшем объеме, наблюдал лейтенант Белло[410] во время санного путешествия по полярной Америке.

По рассказам чукчей, в лагуне с пресной водой близ Джинретлена, совершенно отделенной от моря и промерзшей зимой до дна, водится замечательно вкусная черная рыба. Рассказы эти и вызвали нашу поездку 8 июля. Наши друзья из стойбища были рады помочь нам, в особенности женщина Аитанга и двенадцатилетний баловень и любимец экипажа «Веги» Рейтинака. Они бегали взад и вперед, как резвые и игривые дети, приводя в порядок сети и приготовляя все необходимое для рыбной ловли. Мы захватили с судна сеть длиной в 9 метров и глубиной в 1 метр. К верхнему краю были прикреплены поплавки, к нижнему был привязан длинный шест с прикрепленными к нему пятью палками, причем шест вместе с ними мы опустили на дно лагуны в некотором расстоянии от берега. Несколько туземцев, бредя в холодной воде, тащили затем к берегу за шест и палки сеть, легко скользившую по заросшему травой дну лагуны. Чтобы не дать рыбе возможности выскочить из сети, по бокам сети с криком и шумом брели женщины, высоко подняв кухлянки; чтобы показать, что вода очень холодная, они по временам начинали сильно дрожать. Улов был богатый. Мы сотнями выловили черную рыбу совершенно незнакомого нам вида; по типу ее скорее можно было принять за рыбу, водящуюся в экваториальных областях, чем здесь, на далеком севере. Рыбу перевезли на судно на нартах. Часть ее была положена в спирт для зоологов, часть зажарили не без протеста со стороны нашего старого повара, находившего, что черная склизкая рыба имела на редкость отвратительный вкус. Но чукчи оказались правы: это было настоящее лакомство, по вкусу в известной степени напоминавшее угря, но нежнее и мясистее. Между прочим, рыбы эти были также живучи, как и угри. Пролежав 1 1/2 часа на воздухе и очутившись потом снова в воде, они начинали плавать с прежней живостью. Как эти рыбы проводят зиму, еще более непонятно, чем жизнь зимой насекомых. Дело в том, что у лагуны нет никакого выхода и она, по-видимому, промерзает до дна. В настоящее время все количество воды, вмещаемое лагуной осенью, представляло крепкий лед, покрытый водяным слоем в несколько метров глубиной, получившимся от растаявшего снега и заливавшим теперь ближние равнины. В этой-то воде и попадалась рыба.

По нашем возвращении на родину рыба из Джинретлена была исследована проф. Ф. А. Шмидтом в Стокгольме, сообщившим в докладе Академии наук, что это новый вид. Проф. Шмидт дал ему название Dallia delicatissima. Очень близкая форма встречается на Аляске и названа Dallia pectoralis Bean. Впрочем, рыбы эти родственны умбре (Umbra Krameri Fitzing), встречающейся в Нейзидлеровском и Платтенском озерах, в гротах и других заполненных водой подземных пещерах Европы. Интересно, что европейский вид считается несъедобным и вызывает такое отвращение, что рыбаки немедленно после ловли выбрасывают этих рыб, так как считают их ядовитыми и боятся, что остальные рыбы могут испортиться от соприкосновения с ними. Рыбаки обижаются, если у них спрашивают эту рыбу.[411] Если бы мы держались этого предрассудка, мы не могли бы засвидетельствовать, что Dallia delicatissima действительно заслуживает свое название деликатеса.

В начале июля земля почти совершенно освободилась от снега, и мы могли теперь представить себе, какова летом местность, в которой мы проводили зиму. Она была далеко не привлекательна. К югу земля повышалась террасообразными уступами до горы, названной нами Таффельбергет – Столовая гора. Эта довольно высокая гора не придает красоты ландшафту ни обрывами, ни скалистыми выступами, встречающимися в знакомых мне частях Шпицбергена, Гренландии и на севере Новой Земли; на юге Новой Земли, по крайней мере в большей ее части, прибрежные скалы обрывисты и живописны. За исключением скалистого мыса возле Джинретлена, где населенная воронами скала круто обрывается к морю, и скал, расположенных немного дальше на берегу Колючинской губы, береговая полоса в непосредственной близости к месту нашей зимовки повсюду представляла собой низменную отлогость, состоявшую из крупнозернистого песка. Над этим песком, вечно мерзлым, проходил параллельно к берегу вал или дюна шириной от 50 до 100 метров из тонкого, летом не пропитанного водой, а зимой поэтому не скованного льдом песка. На этом-то валу чукчи и ставят свои яранги. Следы стоянок чукчей встречаются почти повсюду, и вал поэтому усеян ломаными снастями и отходами промысла. Можно действительно без преувеличения сказать, что все северо-восточное сибирское побережье Ледовитого океана окаймлено полосой мусора и отбросов всякого рода.

Крупный песок, представляющий основание дюн, как уже сказано, постоянно мерзлый, кроме оттаивающего летом верхнего слоя. Здесь-то и начинаются «мерзлые формации» Сибири, т. е. вечная мерзлота, тянущаяся с некоторыми перерывами от Ледовитого океана к югу не только под безлесными тундрами, но и под густыми и возделанными полями.[412] Мерзлая земля, собственно, начинается под морем,[413] в некотором расстоянии от берега. Дно возле берегов часто состоит из крепкого смерзшего песка, «песка, крепкого как камень», как обычно выражаются работники на землечерпалках. Мерзлые формации в Сибири содержат, таким образом, не только сухопутные, но и морские образования вместе с слоями чистого, прозрачного льда, причем эти последние образовались в устьях рек и в небольших озерах вследствие того, что находившийся на дне рек лед покрывался весной слоем ила, достаточно толстым, чтобы в течение лета защитить лед от таяния. Мерзлое морское дно в свою очередь, по-видимому, образовалось вследствие того, что песок, смытый с берегов, был окружен менее соленой водой нагретых верхних слоев и при погружении увлекал с собой часть этой воды. Таким образом на дне моря этот песок, окруженный не содержащей соли водой, замерзающей при 0°, встречал слой соленой воды, температура которой на 2–3° ниже нуля, вследствие чего песчинки крепко смерзались. Мы получили прямое доказательство, что это может происходить таким путем, когда весной спускали с «Веги» в море трупы животных для превращения их в скелеты с помощью ракообразных, кишевших на морском дне. Если прорванный в нескольких местах мешок со скелетом сначала наполнялся водой на поверхности моря, а затем быстро опускался на дно, то через день или два, когда его вынимали из воды, он оказывался наполненным льдом, закрывавшим ракообразным доступ к мясу. Мы уже решили было отказаться от этого способа очистки скелетов, когда мне удалось найти средство устранить препятствие; достигалось это тем, что мешок, опущенный на некоторую глубину, сильным движением поднимали и опускали, так что вода, зачерпнутая на поверхности моря, удалялась. Замерзшая глина и ил, по-видимому, не встречаются на дне Ледовитого океана. Фауна на мерзлом песке довольно бедна, но водоросли встречаются, хотя и в ограниченном количестве.

В береговой полосе расположена низменность, покрытая обширными лагунами и множеством небольших озер. Весной местность эта так затоплена водой и перерезана быстрыми снеговыми речками, что трудно, часто невозможно проходить по ней. Но сразу после исчезновения снега множество птиц осело на этой низменности. Лапландский подорожник нашел кочку, возвышающуюся над затопленной почвой, и свил на ней красивое, покрытое крышей гнездо; поблизости клали яйца голенастые, обычно прямо на затопленный мох, без следов какого-либо гнезда, а на кочках, со всех сторон окруженных весенними водами, попадались яйца гагар и гусей. Уже во время нашего пребывания вода стала так быстро спадать, что места, сегодня покрытые водным зеркалом, по которому могла плыть лодка с малой осадкой, на следующий день превращались в сырую, болотистую землю, покрытую желтой, засохшей прошлогодней травой. Травяной покров во многих местах был унесен льдом, вследствие чего образовались черные, ограниченные резкими линиями отверстия, совершенно схожие с новоразрабатываемыми торфяниками.

Летом здесь, вероятно, имеются зеленые луга с довольно высокой травой, но при нашем отплытии растительность еще мало распустилась, и нам редко удавалось находить цветы. Но я предполагаю, что и здесь летом красуется цветущая арктическая флора, хотя вследствие открытых северным ветрам берегов она, быть может, и бедна в сравнении с растительностью в защищенных долинах внутри страны. Здесь даже встречаются довольно высокие кустарники, тогда как представителем деревьев у Питлекая был только низкорослый, ползущий по земле ивовый вид.

Но нам пришлось увидеть этот «лес» в листве. Для наступления лета здесь, как и повсюду, необходимо, чтобы лед вскрылся, а этот долгожданный момент, по-видимому, был еще далек. В начале июля лед, конечно, освободился от снега, и благодаря этому стало меньше воды, собиравшейся за последние недели на его поверхности и сильно затруднявшей прохождение с судна на берег. Теперь снова можно было, сохраняя обувь более или менее сухой, делать по твердой голубой поверхности льда экскурсии по соседству с судном. Но осторожность была необходима. Прежние трещины во многих местах расширились и превратились в большие или меньшие полыньи. В тех местах, где на льду лежали тонкие черные предметы, немного мусора, кусочки жести от консервных банок, образовались круглые отверстия, похожие на тюленьи лунки, виденные мной весной после таяния снега на льду фиордов Шпицбергена. Но крепость льда оставалась без перемен, и еще 16 июля тяжело нагруженные парные нарты могли проехать с судна на берег.

17 июля наконец произошла подвижка в ближайшем к берегу годовалом льду, так что образовался широкий канал. Но стамухи оставались без движения, а между ними и годовалый лед лежал так неподвижно, что по общему убеждению должно было пройти еще по крайней мере две недели, пока появятся виды на освобождение.

16-го на судно пришел чукча-оленевод Иеттугин и, ввиду того что мы несколько дней тому назад занимались собиранием китовой кости, сообщил, что возле его яранги попадаются мамонтовые кости и что мамонтовый клык торчит из размытого весенними водами обрывистого берега реки, протекающей от Столовой горы до Рирайтинопа. Я не колеблясь решил предпринять экскурсию в названное место. Отсутствовать с судна рассчитывали пять или шесть дней. Я предполагал проплыть в большой лодке, сделанной из кожи и принадлежавшей Нотти, вверх по речке до места, где находился мамонтовый клык, и оттуда продолжать путь пешком до яранги Иеттугина. Чукча уверял, что река была достаточно глубока для плоскодонной лодки. Но когда мы проплыли некоторое расстояние, оказалось, что река значительно обмелела за один день, проведенный Иеттугином на судне. Я был так уверен, что лед вокруг «Веги» еще долго не тронется, что тотчас же по возращении из этой неудачной поездки взялся за приготовления к новой экскурсии, чтобы попытаться достичь цели другим способом.

За этими приготовлениями прошло предобеденное время 18 июля. В обычное время мы сели за стол, не подозревая, что пробил час нашего освобождения. За обедом мы вдруг почувствовали, что судно слегка закачалось; Паландер бросился на палубу, увидел, что лед в движении, приказал поднять пары в котлах, уже давно приведенных в порядок в ожидании этой минуты, и два часа спустя, 18 июля в 3 часа 30 минут пополудни «Вега», украшенная флагами, снова под парами и парусами была на пути к своей цели.

Оказалось, что между судном и находившейся у берега открытой водой образовалась громадная трещина, причем ледяное поле к западу от нашей стамухи вынесло дальше в море. Вследствие этого вдоль берега образовался настолько широкий, свободный от льда проход, что «Вега» могла найти в нем достаточно большие глубины. Курс взяли сначала на северо-запад, чтобы обогнуть ближайшие к нам ледяные поля, затем пошли вдоль побережья к Берингову проливу. Когда мы проходили мимо Джинретлена, на окружающих его холмах собралось поголовно все население стойбищ – мужчины, женщины и дети. Все они смотрели на море, на огненного коня – чукчи, быть может, сказали бы: на огненную собаку или огненного оленя, – навсегда увозившего друзей из их холодной, голой страны. Большое расстояние, отделявшее нас от чукчей, не давало возможности видеть, действительно ли они проливали при нашем отъезде слезы, как уверяли прежде. Но очень возможно, что при их легко возбудимом характере дело и дошло до этого. Во всяком случае, верно то, что у многих из нас грусть разлуки примешивалась к чувству бурной радости, наполнившей теперь грудь каждого из участников экспедиции «Веги».

Никаких ледовых препятствий «Вега» на ее пути к Тихому океану больше не встречала. Сердце-Камень прошли в ночь на 19-е, в 1 час 30 минут пополудни, при густом тумане, мешавшем нам ясно видеть очертания земли. На туманном горизонте можно было только разглядеть, что этот знаменитый в истории плаваний по Сибирскому ледовитому морю мыс был окружен высокими горами, расщепленными подобно горам к востоку от Медвежьих островов на руинообразные гигантские стены и столбы. Море было, как зеркало, и почти свободно от льдов, вблизи судна морж высовывал из воды голову, странно выросшую в тумане, кругом плавали тюлени, а над судном летали стаи птиц, вероятно, гнездящихся на обрывистых скалах Сердце-Камня. Трал несколько раз достал со дна моря необычайно богатую жатву червей, моллюсков, ракообразных и т. д. Зоологу представлялось здесь обширное поле для работы.

Туман продолжался, так что по другую сторону Сердце-Камня мы совершенно перестали видеть землю, пока 20-го утром снова не начали маячить темные горы. Это были горные вершины на Восточном мысу – восточной оконечности Азии. Это мало подходящее название заменено мной на карте названием «мыс Дежнев» в честь отважного казака, впервые 230 лет назад обогнувшего этот мыс.

В 11 часов утра мы вошли в пролив, соединяющий Северный ледовитый океан с Тихим океаном, и отсюда приветствовали с «Веги» Старый и Новый Свет флагами и шведским салютом.

Наконец была достигнута цель, к которой стремилось столько народов с тех пор, как в 1553 году сэр Хьюг Виллоуби при пушечных салютах и криках «ура» матросов, одетых в праздничное платье, в присутствии бесчисленных ликующих толп народа с уверенностью в победе положил начало длинному ряду плаваний на северо-восток. Но, как я уже раньше говорил, надежды были жестоко обмануты. Сэр Хьюг и весь его экипаж погибли, пролагая дорогу английскому мореплаванию и плаваниям по покрытому льдами морю, ограничивающему на севере Европу и Азию. С тех пор другие бесчисленные морские экспедиции вступали на тот же путь, но всегда безуспешно и часто жертвуя не только судном, здоровьем, но и жизнью множества отважных мореплавателей. Только теперь, 336 лет спустя, после того как большинство сведущих в мореходстве людей объявили предприятие невозможным, Северо-восточный проход был наконец открыт. Это произошло благодаря выдержке, усердию и находчивости наших моряков и дисциплине, поддерживавшейся их начальством; произошло без единой человеческой жертвы, без заболеваний среди участников экспедиции, без малейшего повреждения судна и при условиях, показывающих, что то же самое может быть повторено ежегодно и выполнено в течение нескольких недель. При таких обстоятельствах нам извинительно, что мы с гордостью смотрели на развевавшийся на вершине мачты наш желто-голубой флаг и внимали шведскому салюту в проливе, где старый мир и новый мир протягивают друг другу руки. Конечно, пройденный нами путь не нужен более как торговый путь между Европой и Китаем. Но нашей экспедиции и предыдущим шведским экспедициям выпало на долю открыть для мореплавания океан и дать почти половине огромного материка возможность морского сообщения с мировым океаном.