Зимовка является необходимостью // Положение «Веги» // Льды окружили судно // Американское судно вблизи «Веги», когда она вмерзла во льды // Природа окружающей местности // «Вега» готовится к зимовке // На берегу устраиваются склад для провианта и обсерватория // Зимняя одежда // Температура на судне // Состояние здоровья и питание // Холод, ветер и снег // Чукчи на «Веге» // Посещение Менки // Отправка писем на родину // Поездка Нордквиста и Говгарда в стойбище Менки // Новое посещение Менки // Судьба писем // Поездка Нордквиста в Пидлин // Находка чукотской могилы // Охота // Научные работы // Жизнь на судне

Так как нескольких часов южного ветра было бы достаточно, чтобы рассеять преграждавшую нам путь полосу льдов, ширина которой едва ли достигала мили, и ввиду успокоительных сообщений американцев о состоянии льдов осенью в море к северу от Берингова пролива, наша задержка меня вначале мало беспокоила. Мы воспользовались ею для коротких экскурсий на берег и для знакомства с туземцами. И только когда стали проходить дни за днями без наступления каких бы то ни было перемен, мне стало ясно, что мы на самом пороге между Ледовитым и Великим океанами должны готовиться к зимовке. Это был неожиданный удар, и его тем труднее было переносить спокойно, что мы, несомненно, избегли бы его, если бы пришли к восточному берегу Колючинской губы на несколько часов раньше. А ведь нам представлялось множество случаев сберечь эти часы: «Веге» не было необходимости задерживаться так долго в гавани Диксона, мы могли сократить на день остановку у острова Таймыр, не терять так много времени на исследование флоры и фауны морского дна к западу от Новосибирских островов и т. д. Но прежде всего гибельно было наше долгое пребывание у мыса Иркайпий в ожидании улучшения ледовых условий, так как мы потеряли там, не дождавшись никаких изменений к лучшему, по крайней мере три дня.

Положение судна ни в коем случае не представлялось безопасным. Вмерзая во льды, «Вега» не стояла на якоре в гавани, а была закреплена к стамухе, в ожидании более благоприятных условий для продолжения пути. Льдина, к которой пристала «Вега», сидела на грунте на глубине 9 1/2 метров, в 1400 метрах от берега, и судно теперь стояло на рейде, совершенно открытом для ветров. У «Веги» не было тут другой защиты от сильного напора льдов, обычного при зимних бурях в полярных морях, кроме ледяной скалы,[394] которая села на мель при высокой воде. Но та же высокая вода могла и унести ледяную скалу. К счастью, вода в море как раз тогда, когда «Вега» была затерта льдами, стояла, по-видимому, выше, чем в какое-либо другое время в течение зимы. Ледяные скалы сдвинулись поэтому снова только поздним летом 1879 года, когда часть их, поднимающаяся над водой, уменьшилась вследствие таяния. Впрочем, немногого не хватало, чтобы наша зимняя гавань стала еще хуже, чем она была в действительности. 28 сентября «Вега» сперва стала к нескольким меньшим стамухам, сидевшим на грунте на 200 метров ближе к берегу. Но на следующий день она перешла в упомянутое место, так как на первом месте под килем судна было всего несколько сантиметров воды. Если бы «Вега» оставалась в первом месте, нам пришлось бы очень плохо. Во время сильных осенних бурь, в особенности в ночь с 14 на 15 декабря, молодой лед нажало на стамухи, у которых сначала стояла «Вега», причем они передвинулись ближе к берегу. Молодой ледяной покров приблизительно в 1/2 метра толщиной с грохотом ломался на тысячи кусков, нагромождавшихся на стамухи и образовавших над ними огромный торос. Судно, стоявшее около этих стамух, было бы завалено ледяными глыбами, придавлено ко дну и разбито еще в самом начале зимы.

Когда «Вега» оказалась затертой льдами, море вблизи берегов было покрыто новообразовавшимся льдом. Лед этот не мог выдержать человека, но был достаточно толст, чтобы препятствовать плаванию лодки. Дальше, насколько мог охватить глаз, лежал сплоченный дрейфующий лед, так крепко спаянный новообразовавшимся льдом, что всякая попытка пробиться была бы бесполезна. Уже 2 октября можно было с осторожностью ходить по свежему льду возле судна, а 3 октября к нам на «Вегу» пешком пришли чукчи. 10 октября лед между судном и берегом был еще местами слаб, и на востоке у горизонта все еще держалось темно-синее облако, указывавшее на открытую воду. Д-р Альмквист определил, что это свободное от льдов пространство находилось в значительном расстоянии от нашего судна. 13 октября он прошел по крепко смерзшемуся плавучему льду в северо-восточном направлении, но принужден был вернуться, не достигнув открытой воды. Отсюда стало ясно, что «Вега» в настоящее время была отделена от открытого моря полосою дрейфующих полей шириной по крайней мере в 30 километров, спаянных молодым льдом, достигшим в течение зимы значительной толщины. {Когда выяснилось, что мы раньше следующей весны не сможем двинуться дальше, лейтенант Брузевиц стал по временам измерять толщину новообразовавшегося льда, причем получил следующие результаты:

Прим. автора. }

В этом мощном ледяном покрове в течение зимы часто образовывались трещины и расселины, тянувшиеся на большие пространства. Трещины эти, не прерываясь, проходили через новообразовавшиеся ледяные поля и через старые высокие стамухи. Одна из самых больших трещин образовалась в ночь на 15 декабря прямо перед носом нашего судна. Она была приблизительно в метр шириной и тянулась очень далеко. Обычно трещины бывали всего в несколько сантиметров шириной, но, несмотря на это, они часто представляли большие затруднения, так как через них вода выступала наверх и пропитывала лежащий вокруг снег.

Образование трещин вызывается двумя причинами. Первая заключается в сильном ветре, сдвигающем лед, вторая – в жестоком морозе, при котором льды сжимаются. Растрескивание сопровождается более или менее сильным грохотом, и, судя по тому, что треск раздается часто, трещин во льду больше, чем можно заметить на покрытой снегом поверхности льда. Даже в сильный мороз с виду цельный ледяной покров был разделен на бесчисленные, плотно примыкавшие друг к другу льдины. Льдины эти были либо не связаны между собой, либо же связаны только слабо тонким льдом, мало-помалу образующимся под снегом на поверхности воды в трещине. На расстоянии приблизительно 6 километров от берега лед в течение всей зимы был почти без движения, за исключением упомянутых небольших трещин. Дальше в море он, напротив, находился в постоянном движении. Так называемые «полыньи», или открытые места, встречаются здесь, по-видимому, круглый год, и при благоприятной погоде можно было почти всегда видеть на горизонте от северо-запада к востоку водяное небо.

Место зимовки «Веги»

Позже дувший в течение нескольких дней южный ветер настолько приблизил полынью к судну, что до нее можно было дойти в несколько часов. Там положительно кишели тюлени, что служило доказательством, что полынья эта сообщалась с открытым морем. Возможно, что соседство это было причиной и того, что на ледяном поле, окружавшем судно, мы не видели ни одной тюленьей отдушины.

Стамуха, к которой «Вега» пристала 29 сентября и возле которой она простояла всю зиму, имела приблизительно 40 метров в длину и 25 метров в ширину; высшая точка льдины была на 6 метров выше поверхности воды. Таким образом, стамуха эта не могла считаться большой, но все же представляла для судна хорошую защиту. Сильные осенние бури передвинули и эту, хотя и плотно осевшую на морское дно, льдину значительно ближе к берегу вместе с судном и лежащим впереди ледяным полем. То треск, то скрип в корпусе судна давали знать, что оно не избегло натиска льдов, но никаких повреждений «Веге» не было причинено в течение зимы ни этим напором льдов, ни сильным морозом; только изредка по громкому треску можно было судить, что в дереве судна, вследствие замерзания проникшей в нее воды, расширилась, какая-нибудь трещина. «Так морозно, что в углах трещит», – гласит поговорка, с которой мы, северяне, часто соединяем воспоминание о суровом зимнем вечере, проведенном у домашнего очага, когда от сильного мороза раздавался в стенах треск. Но тут, на море, в особенности по ночам, очень неприятен был этот треск, слышавшийся в наших каютах, так как следовало опасаться, что новообразовавшиеся или расширившиеся трещины, в свою очередь, будут причиной более опасных трещин в корпусе судна. Вследствие того что под влиянием мороза железо сжимается больше, чем дерево, головки железных болтов, скреплявших деревянную обшивку судна, ушли глубоко в дерево. Но все же от этого не образовалось серьезной течи, так как действию мороза подвергалась только надводная часть судна.

Уже в течение первых дней нашей зимовки мы догадались по оживленным, сопровождавшимся жестами рассказам туземцев, что по соседству с зимней стоянкой «Веги», у мыса Сердце-Камень, находится китобойное судно. Ввиду этого я отправил утром 4 октября лейтенанта Брузевица с двумя матросами на маленькой, построенной в Копенгагене для экспедиции 1872/73 года лодке «Луиза», приспособленной и для санного передвижения, с поручением выяснить правильность наших предположений. Брузевиц вернулся в тот же день поздно ночью, не увидав никакого судна. Тогда мы решили, что просто неправильно истолковали рассказы чукчей. Но письмо, полученное мною после возвращения от В. Бартлетта, помеченное Нью-Бедфорд 6 января 1880 года, доказывает, что рассказ чукчей мы поняли верно. Вот что он, между прочим, пишет.

«Мой сын Гедеон В. Бартлетт покинул Сан-Франциско 1 июня 1878 года на зафрахтованном нами судне „Сирена“ в 875 тонн, с назначением в залив Лаврентия. Он прибыл туда 8 июля. Приняв 6100 бочек ворвани и 18 тонн китового уса от наших китобоев, „Сирена“ направилась прямо в Нью-Бедфорд, остановившись на пути в Гонолулу, чтобы выгрузить там китовый ус, который следовало сюда доставить через Сан-Франциско. Мой сын пересел в заливе Лаврентия на китобойное судно „Радуга“ („Rainbow“) с намерением предпринять на нем плавание с научными целями и для развлечения. На этом судне он посетил мыс Барроу и прошел на восток до Львиных скал (Lions Beefs) вблизи залива Кэмден. Отсюда он вернулся сначала к мысу Барроу, а затем прошел на парусах до острова Геральд, где он посетил наших китобоев и увидел, как били и пластали кита. 25 сентября он пересел на шхуну „В. М. Мейер“, на которой прибыл в Сан-Франциско 22 октября. Сравнивая даты, оказывается, что он проходил мимо мыса Сердце-Камень 29 сентября, т. е. два дня спустя после того, как Вы стали на якорь вблизи Колючинской губы».

29 сентября соответствует по американскому исчислению 30 сентября Старого Света, исчисления которого все время придерживались на «Веге». Следовательно, шхуна «В. М. Мейер» стояла на якоре у мыса Сердце-Камень еще два дня после того, как мы стали на зимовку. Расстояние между названным местом и зимней стоянкой «Веги» – всего около 70 километров.

Место нашей зимней стоянки было расположено под 67 °4’ 49’’ сев. шир. и 173° 23’ 2’’ зап. долг. от Гринвича, в 1,4 километра от берега. Расстояние до крайней северной оконечности Азии у Берингова пролива было 120 миль и до мыса Надежды (Point Норе) вблизи мыса Лисбурн на американском берегу – 180 миль.

Находившаяся вблизи нашей стоянки земля представляла равнину, медленно повышающуюся по мере удаления от моря, слегка волнистую и перерезанную речками. Когда «Вега» вмерзла во льды, почва, конечно, была мерзлая и обиндивевшая, но снежный покров еще отсутствовал, так что наши ботаники могли себе составить представление о совершенно незнакомой до сих пор флоре этой местности. Около берега находились пространства, густо заросшие Elymus, перемежающиеся с коврами Helianthus peploides, а дальше от берега, на низкой, заливаемой весенним половодьем почве встречался только лишайниковый вид Gyrophora proboscidea и немногие цветковые растения, среди которых чаще всего попадалась Armeria sibirica. За береговым валом тянулись обширные лагуны с соленой или пресной водой, берега которых были покрыты довольно густым ковром растительности, состоящим из мхов, травы и видов осоки. Растительность становилась разнообразнее только на прилегающих возвышенностях, где выветрившийся гнейс представлял более плодородную почву, чем тощий песок, выкинутый морем. Никаких следов леса[395] не было, но встречались низкорослые ивы, обширные пространства, заросшие водянкой (Empetrum nigrum) и болотником (Andromeda tetragona) и большие кочки, поросшие одним видом полыни (Artemisia). Летом между ними проглядывают, судя по собранным осенью д-ром Чельманом засохшим и промерзшим остаткам растений и по коллекциям, сделанным весной, редкие цветковые растения, среди которых встречаются хорошо знакомые нам по родине брусника, морошка и др.

Несмотря на то что опыт предыдущих полярных экспедиций, и в особенности шведской экспедиции 1872/73 года, показал, что даже под 80° широты море может неожиданно среди зимы вскрыться, мы, как уже было упомянуто, скоро убедились, что нужно готовиться к зимовке. И необходимые приготовления начались. Снег, собиравшийся на палубе, мы вначале ежедневно сметали, но затем оставляли лежать, так что в конце концов образовался плотно утоптанный снежный и ледяной слой в 30 сантиметров толщиной. Это в значительной степени защищало палубу от мороза; с той же целью мы наваливали сугробы снега вдоль бортов судна. Со льда на судно была сделана великолепная ледяная лестница. Огромная, специально изготовленная в Карлскроне на случай зимовки палатка была раскинута от капитанского мостика до носовой части судна, так что оставалась открытой только часть палубы с кормы. По направлению к корме палатка была совершенно открыта, вместе с тем ветер и пурга имели свободный доступ с боков и с не вполне закрытого спереди отверстия палатки. Защита, которую палатка представляла от холода, этим, конечно, значительно умалялась, но зато под палубой воздух не делался спертым, что, без сомнения, было очень важно для состояния здоровья экипажа. В темные зимние дни под этой палаткой часто пылал кузнечный горн, вокруг которого теснились чукчи, с любопытством и с восхищением глядя на ловкость, с которой кузнецы ковали раскаленное железо. Тут же повар раздавал чукчам остатки нашего супа и других кушаний и специально для них выпекавшиеся хлебцы. Палатка служила и приемной-салоном, в которой женщинам и детям раздавали табак и сахар и где иной раз, хотя и редко, замерзшему чукче-зверобою или вознице подносилась рюмочка водки. Тут оценивались и покупались дрова и китовая кость и тут же велись обстоятельные переговоры о санных поездках по разным направлениям.

Сильное движение льдов, имевшее место в ночь на 15 декабря, было для нас серьезным напоминанием, что положение нашего судна на открытом рейде было далеко не надежным. Возможность, что «Вега» неожиданно могла быть раздавлена льдами, не исключалась. Если бы такое несчастье случилось, экипажу «Веги», конечно, не трудно было бы перебраться по льду на берег. Но так как охота в этой местности была, по-видимому, плохая, а у чукчей всегда было полное отсутствие запасов, – они буквально следуют завету не заботиться о завтрашнем дне, – могло оказаться, что, добравшись благополучно до берега, мы умерли бы там от голода, если бы не удалось спасти провиант, находившийся на судне. Но спасение запасов было бы сопряжено с большими трудностями, если бы «Вега» неожиданно ночью была бы раздавлена при сжатии льдов, так как большая часть провианта, конечно, была сложена в трюме. Чтобы по возможности оградить себя от последствий такого несчастья, мы устроили на берегу склад провианта, оружия, амуниции и т. д., причем запасы эти должны были обеспечить 30 человек в течение 100 дней. К счастью, нам не пришлось воспользоваться нашим складом на берегу, не защищенным ни замками, ни запорами и никем не охранявшимся, а лишь накрытым парусами и веслами. И, несмотря на то что чукчи часто нуждались в пище, запасы наши оставались нетронутыми как жившими по соседству туземцами, так и теми, которые ежедневно проезжали мимо из дальних местностей. Между тем, все они великолепно знали о содержании кучи, покрытой парусами, и, без сомнения, воображали, что там находятся несметные сокровища и съестные припасы, достаточные для прокормления населения всего Чукотского полуострова в течение целого года.

Магнитную обсерваторию построили, как я подробнее расскажу далее, на берегу, в расстоянии 1 1/2 километра от судна. Наблюдателям приходилось по крайней мере четыре раза в сутки проходить это расстояние по ледяному полю, покрытому рыхлым снегом, тонким, как пыль, приводимым в движение малейшим дуновением ветерка и быстро заносившим все следы. Зимние ночи, когда луна не светила, были так темны, что нельзя было различить ближайшие предметы и, кроме того, в течение зимы изо дня в день были такие сильные метели, что даже высокий темный корпус судна можно было рассмотреть только в самой непосредственной близости. Было в высшей степени трудно в ночной темноте или в метель добираться с берега к судну, и верная гибель грозила тому, кто сбивался с пути. Во избежание несчастных случаев была принята особая мера предосторожности: направляющий канат был протянут по высоким ледяным столбам, поставленным между обсерваторией и судном. Но даже и с помощью такого каната бывало иной раз очень трудно не сбиться с пути.

Вначале мы предполагали поддерживать вокруг судна открытый канал во льду, но вскоре нам пришлось отказаться от этого намерения. Вместо этого мы держали постоянно открытыми две проруби: одну сбоку судна на случай пожара, другую для наблюдения капитана Паландера над приливами и отливами. Вторую прорубь часто посещал маленький тюлень, пока мы однажды не поймали его с необходимыми предосторожностями, ради потехи. Тюленя заставили нанести визит на судно, где его угощали различными лакомствами, которыми он, однако, не соблазнился. Тюленя снова спустили в прорубь, но, несмотря на все выказанное ему дружелюбие, он уже никогда более не появлялся.

Метеорологические наблюдения показали, что зима не была такой холодной, как в архипелаге Франклина[396] или в наиболее холодных частях Сибири.[397] Зато зима на месте стоянки «Веги» была необыкновенно бурная, и мы изо дня в день, ночь за ночью ходили в обсерваторию и обратно при резком ветре и морозе от –30 до –46° Ц. В тихую погоду мороз в –40° не особенно мучителен, но уже при незначительном ветре мороз, например, в –35° становится опасным для идущего против ветра с непокрытым лицом и руками. Не чувствуя сильной боли, человек отмораживает какую-нибудь часть тела, и если он вовремя не разотрет ее просто руками или со снегом, могут получиться очень неприятные последствия.

Многие из впервые теперь участвовавших в зимовке на Крайнем Севере пострадали в большей или меньшей степени при наступлении первых морозов. Нередко на отмороженных местах, на пространстве нескольких квадратных сантиметров, образовывались высокие наполненные сукровицей волдыри, но, к счастью, до большой беды дело не доходило.

Когда новички в полярных областях, наученные опытом, стали осторожнее, то и отмораживания случались реже. Случаев отмораживания ног никогда не бывало. Это обстоятельство надо приписать удачному выбору одежды, приспособленной к климату. Кроме удобного зимнего платья, обычно употребляемого в Швеции, участники экспедиции были снабжены еще следующими предметами одежды, предназначенными специально для сурового климата на дальнем севере.

1. Богатый запас толстого, хорошего шерстяного белья.

2. Блуза из парусины, снабженная множеством карманов, которую носили поверх обыкновенной матросской куртки для защиты от ветра и метели; блуза эта оказалась очень практичной и скоро приобрела общие симпатии.

3. Лапландская шуба из оленьего меха (песк), которую надевали редко, так как она была так тепла, что в ней трудно было проходить большие расстояния, но шуба эта была необходима во время санных поездок на собаках или оленях.

4. Очень просторные парусиновые сапоги на кожаных подошвах. Внутри они выкладывались сеном из осоки (Carex vesicaria L.). На ноги надевали сначала одну или две пары чулок, поверх которых носили валяные портянки и затем уже парусиновые сапоги. Следовательно, наша обувь представляла нечто среднее между тем, что Парри рекомендовал для полярных путешествий, и обувью лопарей, наполняющих свои «комаги» сеном. Все носившие эти парусиновые сапоги находили, что ничего лучшего и желать нельзя. Для ходьбы на большие расстояния по морскому снегу они предпочтительнее кожаных, намокающих и делающихся тяжелыми. Кроме того, кожаные сапоги с трудом просыхают на воздухе в течение ночи. Парусиновые же сапоги и вложенное в них сено, напротив, легко просыхают в одну ночь. Даже и мокрые парусиновые сапоги легки и благодаря подложенному сену дают свободный выход ножной испарине и вследствие этого довольно гигиеничны. Я считаю поэтому, что могу рекомендовать подобные сапоги для зимних путешествий и зимней охоты даже на нашей родине.

5. Овчинная шапка и башлык того же покроя, какой употребляют в русских войсках. Башлыки для экспедиции были куплены мной в Петербурге.

Вечер в кают-компании на «Веге»

6. Рукавицы из тюленьей шкуры и замши на мерлушечьей подкладке, отороченные мехом с длинным волосом. Они обыкновенно прикреплялись к шнурку, надетому на шею, подобно тому, как носят зимой дети. Для работы такие рукавицы были слишком толсты и неудобны, и их заменяли тогда шерстяными рукавицами.

7. Очки с цветными стеклами, розданные всем в начале февраля. Надо было самому провести в полярных странах зиму и весну, «когда возвращалось солнце», чтобы понять необходимость в такой защите от однообразного ослепительного белого света, со всех сторон попадающего в глаза. Несмотря на предостережения, новички редко соблюдают эту предосторожность и платятся за это более или менее полной снежной слепотой, конечно, не особенно опасной, но мучительно болезненной и продолжающейся несколько дней.

На судне, в наших каютах и салонах совершенно не было так холодно, как, быть может, думают многие. Конечно, местами стены судна, в особенности в каютах, покрылись толстым слоем льда, так же как и световой люк в потолке кают-компании. Но в обитаемых частях судна на некотором расстоянии от бортовой обшивки температура обычно держалась от +12 до +17°, т. е. приблизительно та же самая, какая на севере бывает зимой в домах и, несомненно, более высокая, чем обычная комнатная температура в самое холодное время года во многих городах, расположенных южнее, как, например, Париж или Вена. Но по ночам температура в каютах падала иной раз до +5 и +10°, и обшивка около коек покрывалась льдом. В мастерской в твиндеке термометр обычно показывал около +10°, а в неотапливаемом и лежащем ниже ватерлинии помещении температура никогда не опускалась ниже +1 или +2°.

Гораздо большее неудобство, чем холод, представляли в каютах духота и угар, появляющиеся вследствие топки больших чугунных каминов в маленьких закрытых помещениях. Когда утром после холодной ночи, проведенной на вахте, просили истопника топить потеплее, он так усердно исполнял эту просьбу, что полчаса спустя все обливались потом.

Тогда оставалось только покинуть койку, сделать себе холодное обливание, наскоро одеться и выбежать на палубу, чтобы надышаться чистым воздухом и освежиться в температуре от –30 до –40°. Как командный состав, так и матросы имели возможность принимать ванны, и вообще на «Веге» строго следили за соблюдением чистоплотности. Это требование гигиены всегда следует соблюдать во время зимовок в арктических странах. Состояние здоровья участников экспедиции было в течение зимы вполне хорошим. В отчете д-ра Альмквиста перечисляется всего только несколько случаев более серьезных болезней, всегда кончавшихся выздоровлением, как, например, катар желудка и воспаление легких в слабой форме. Но не было ни одного случая губительной болезни – цинги, свирепствовавшей в прежние времена на судах во время продолжительных арктических плаваний и еще теперь вырывающей столько жертв из рядов полярных путешественников.

Причиной хорошего состояния здоровья прежде всего была бодрость духа, поддерживавшая как ученых экспедиции, так и судовой состав, но еще в большей степени благополучие это можно приписать порядку, заведенному на судне капитаном Паландером со времени выхода из Карлскроны.

Наибольшее значение имело приспособленное к климату питание, которое было установлено на основании опыта, приобретенного во время экспедиции 1872/73 года, а также на основании советов выдающегося врача этой экспедиции д-ра Энваля.

Наше питание иллюстрируется следующей таблицей.

Кроме того, каждый получал ежедневно 500 граммов сушеного хлеба или муки (2/3 пшеничной муки и 1/3 ржаной), 13 граммов табаку, затем каждую неделю 400 граммов пшеничной муки, 76 граммов коровьего масла, 56 граммов соли, 30 граммов горчицы, 13 граммов перцу и 32,5 куб. сантиметра уксусу.

Кроме всего перечисленного в расписании, с 15 февраля по 1 апреля дважды в неделю давалась «каша из морошки», смешанная с ромом. Я бы с удовольствием давал это испытанное северянами великолепнейшее средство против цинги в гораздо большем количестве, но так как в 1877 году урожая морошки совершенно не было, я ни за какие деньги не мог приобрести необходимое для экспедиции количество этой ягоды. Вместо этого в Финляндии было закуплено значительное количество клюквенного сока, регулярно выдававшегося и с удовольствием употреблявшегося экипажем. Кроме того, мы взяли с собой двух живых свиней, которых зарезали в конце года.[398]

Таким образом, всем нам в это время представился случай два раза поесть свежей свинины, что было очень ценной переменой при однообразном питании консервами и вызывало веселое настроение.

Охота в течение зимы дала только несколько куропаток и зайцев и не внесла в запасы провианта судна значительного подкрепления. Зато мне удавалось посредством мены раздобывать для нас у туземцев в довольно большом количестве рыбу, так что временами представлялось возможным есть свежую рыбу раз в неделю. Зимой здесь главным образом ловится род наваги, у которой кости окрашены в серо-зеленый цвет. Но ее можно было вначале подавать только в кают-компании, так как команда из-за цвета костей чувствовала к ней непреодолимое отвращение.

На многих стамухах вблизи судна находились довольно глубокие скопления пресной воды, поверхность которых, конечно, была покрыта толстым льдом. Несмотря на это, мы долго пользовались этой водой как для питья, так и для стирки. После 14 декабря, когда все небольшие лужи пресной воды поблизости промерзли до дна, а в большие проникла соленая вода, стало необходимо добывать воду, растаивая лед.

Наблюдения над погодой производились до 1 ноября каждый четвертый час, затем до 1 апреля каждый час, после того снова шесть раз в сутки. С 27 ноября до 1 апреля термометр был установлен на берегу возле магнитной обсерватории, до и после этого времени – в непосредственной близости от судна. В течение зимы метеорологические наблюдения были вверены д-ру Стуксбергу, которому, пока все было покрыто льдом, нельзя было производить свои зоологические исследования.

Состояние погоды, конечно, в значительной степени влияло на нашу повседневную жизнь и было пробным камнем, на котором испытывалось наше снаряжение. Место не дает мне возможности подробнее сообщить здесь результаты метеорологических наблюдений; поэтом я приведу только краткие данные.

Самое низкое атмосферное давление 728,8 (0°) миллиметров наблюдалось 31 декабря в 2 часа утра.

Погода в течение зимы была очень бурная, и направление ветра у земной поверхности почти постоянно держалось между северо-западным и северо-северо-западным. Но уже на незначительной высоте преобладал, судя по направлению облаков, юго-восточный ветер. Когда это последнее воздушное течение по временам опускалось до земной поверхности, оно приносило с собой более теплый и менее влажный воздух. Причину этого легко объяснить, когда вспомнишь, что Берингов пролив представляет окруженные довольно высокими горами ворота между теплой областью Тихого океана и холодной Ледовитого океана. Ветры дуют здесь примерно по такому же закону, как тяга воздуха в открытой двери между теплой и холодной комнатой, т. е. холодное течение воздуха должно идти низом из холодной области в теплую, теплое же – поверху в обратном направлении. Кроме того, относительно высокой температуре и сухости южных и юго-восточных ветров способствуют горные возвышенности, которые, по словам туземцев, расположены внутри Чукотского полуострова. Ветры, дующие с Тихого океана и проходящие по вершинам этих гор, приобретают характер фена. Наши наиболее холодные ветры были юго-западные и западные, т. е. дующие со стороны полюса холода Старого Света, расположенного вблизи Верхоянска. На существовании двух воздушных течений, борющихся друг с другом на известной высоте над поверхностью земли, основана и удивительная скорость, с которой небесный свод в области Берингова пролива вдруг покрывается облаками и так же внезапно проясняется. Знаменитый путешественник по Берингову проливу, в настоящее время адмирал американского флота, Роджерс,[399] обратил внимание на это странное явление и очень удачно сравнил его с поднятием и опусканием театрального занавеса.

В наших записях погоды делалось различие между вьюгой (снегопад при ветре) и низовой метелью (когда снегопада нет, а снег поднимается с поверхности ветром). Снегопады бывали не особенно сильные, но так как в течение зимы не случалось продолжительной оттепели, когда снег сверху затвердевает и образует корку, то значительная часть выпавшего снега при малейшем дуновении ветра начинала кружиться в воздухе. При буре или сильном ветре снег переносился в более высокие слои воздуха, быстро наполнявшиеся такой густой снежной пылью, что временами ничего нельзя было различить на расстояние нескольких метров. В такую погоду не было никакой возможности предохранить дорогу от заносов, и тому, кто сбивался с пути, грозила верная гибель, если он не мог, по обычаю чукчей, переждать бурю, зарывшись в снег. Но и при слабом ветре и безоблачном небе снег мело на высоте нескольких сантиметров над землей по направлению ветра, следовательно, преимущественно с северо-запада к юго-востоку. Этот снег образовывал сугробы всюду, где только встречал препятствие, и хотя менее быстро, зато вернее погребал всякие предметы и все протоптанные тропы. Количество воды, которое в твердом виде переносится таким образом непрерывным потоком, обладающим скоростью ветра, над северным побережьем Сибири в более южные области, можно сопоставить с количеством воды, выносящимся наиболее крупными реками земного шара. Этот снеговой поток имеет большое значение в климатическом отношении, между прочим, и как переносчик холода в северную часть лесной зоны, а потому заслуживает внимания метеорологов.

Влажность воздуха измерялась психрометром Августа и гигрометром Соссюра. Но я не думаю, чтобы эти приборы давали верные показания при температуре значительно ниже 0°. К тому же степень влажности воздуха, измеренная обычным способом, во время зимовки на Крайнем Севере не имеет того значения, какое обычно придается ей метеорологами. Приборы, как правило, устанавливаются в будке, стоящей на открытом месте, на высоте, удобной для отсчетов. При почти непрерывной вьюге невозможно защитить эту клетку от снега. Самый сухой воздух должен стать здесь влажным вследствие испарения окружающего снега и снежной пыли, крутящейся у поверхности земли.

Для определения действительной влажности воздуха я поэтому посоветую будущим путешественникам в покрытых снегом местностях непосредственно взвешивать воду, содержащуюся в данном объеме воздуха, пропуская воздух через трубки, наполненные хлористым кальцием, медным купоросом или серной кислотой. Прибор для этой цели легко установить таким образом, что вся работа может происходить под палубой, причем исследовать можно любой слой воздуха до самой вершины мачты. Если бы я имел возможность поставить такие наблюдения на месте зимовки «Веги», без сомнения, оказалось бы, что относительная влажность воздуха уже на высоте нескольких метров над поверхностью земли в большинстве случаев совершенно незначительна.

Песчаная коса, отделявшая вблизи судна лагуну от моря, была усеяна огромными китовыми костями и всякими отбросами после чукчей, в течение столетий живших в этих местах, и, кроме того, скелетами тюленей и моржей, экскрементами людей, собак, птиц и т. д. Местность была самой грязной и непривлекательной из всех, виденных мною в странах, обитаемых лопарями-рыболовами, ненцами, чукчами и эскимосами. В начале нашего пребывания здесь на ближнем берегу находилось два чукотских стойбища, из которых одно, расположенное ближе к «Веге», называлось Питлекай.

Стойбище это сперва состояло из семи яранг, но вследствие недостатка пищи обитатели его постепенно переселились в течение зимы в более близкую к Берингову проливу местность, богатую рыбой. При переселении чукчи забирали с собой только самое необходимое, так как предполагали вернуться в более благоприятное для охоты время. Другое стойбище Джинретлен было расположено ближе к мысу у Колючинской губы и состояло вначале нашей зимовки также из семи яранг, обитатели которых, по-видимому, были лучше обеспечены на зиму, чем жители Питлекая. У них осенью был более удачный лов, и они собрали больше запасов. Поэтому в течение зимы отсюда переселилась только часть их.

Следующие стойбища были расположены на немного большем расстоянии от нашей зимней стоянки, но все же так близко, что нас часто посещали их обитатели.

Пидлин, на восточном берегу Колючинской губы, 4 яранги.

Колючин, на острове того же названия, 25 яранг. Стойбище это не посещал никто из участников экспедиции «Веги».

Рирайтиноп, в 6 километрах к востоку от Питлекая, 3 яранги.

Иргуянук, в 7 километрах к востоку от Питлекая; 10 яранг, из которых, однако, в феврале осталось всего четыре. Обитатели остальных яранг ушли в восточном направлении в поисках лучшего места для промысла.

Трудно было определить количество человек, живших в каждой яранге, так как чукчи постоянно гостят друг у друга, чтобы посплетничать и поболтать. В среднем на ярангу, вероятно, приходится по пять или шесть человек. Считая жителей острова Колючина, по соседству с нашим зимним лагерем, следовательно, жило приблизительно 300 туземцев.

Когда мы вмерзли во льды, лед вблизи берегов, как я уже указал, был слишком слаб, чтобы выдержать пешехода, и переправка с берега на судно товаров, которыми располагали чукчи, представляла большие трудности. Когда туземцы заметили нас, среди них поднялось большое волнение. Мужчины, женщины, дети и собаки суетливо и беспорядочно бегали по берегу; некоторые разъезжали на собачьих упряжках по ледяной дороге у самого морского берега. Было совершенно очевидно, что чукчи боялись упустить представлявшийся тут прекрасный случай выменять себе водку и табак. Мы могли наблюдать с судна в подзорную трубу, сколько делалось попыток спустить лодки на воду, пока не удалось наконец дотащить лодку до полыньи, доходившей почти до самого судна. На эту полынью спустили большую кожаную лодку, которая была так переполнена мужчинами и женщинами, что до краев погрузилась в воду. Не взирая на очевидную опасность плыть на такой тяжело нагруженной лодке, среди молодого льда с острыми краями, чукчи гребли прямо к судну и, благополучно добравшись, без малейших колебаний перелезали через релинги на палубу с шутками, смехом и криками «аноай, аноай» (добрый день, добрый день). Наша первая встреча с обитателями местности, в которой мы затем провели десять долгих месяцев, была с обеих сторон очень дружественной и положила начало хорошим отношениям между чукчами и нами. Отношения эти сохранились до конца нашего пребывания в той местности.

Забота о чистоте вынуждала нас только в исключительных случаях пускать чукчей дальше палубы. Вначале это вызывало с их стороны большое недовольство, так что один из чукчей даже пожелал отплатить нам тем, что не впустил в спальное помещение своей яранги. Но наша твердость в этом отношении, в соединении с дружелюбием и щедростью, быстро успокоила туземцев, а запретить нам доступ во внутренность яранг было для мужчин не легко, так как во время таких посещений с нами всегда были сладости и табак как для них самих, так и для женщин и детей. Покрытая же палаткой палуба судна скоро превратилась в настоящий приемный салон для всех окрестных жителей. Собачьи упряжки каждый день стояли в ряд или, вернее, лежали, засыпанные снегом, перед сделанным из льда трапом на «Вегу», терпеливо ожидая возвращения из гостей своих хозяев или подачки, которую я от времени до времени из сострадания посылал изголодавшимся животным. Известие о прибытии удивительных чужестранцев распространилось, вероятно, очень быстро. Нас скоро стали посещать даже жители отдаленных стойбищ, и в конце концов «Вега» превратилась в приют для каждого проезжего с его собачьей упряжкой. Каждый заезжал на несколько часов, чтобы удовлетворить свою любознательность или получить в обмен на доброе слово или на какой-нибудь другой, более осязаемый, товар немного горячей пищи, щепотку табаку и иной раз, когда погода была очень ненастна, и рюмку водки, называвшейся чукчами «рам», слово, происхождение которого не следует искать в шведско-норвежском «dram», но в английском «гит».

Все посетители беспрепятственно расхаживали по нашей палубе, заваленной множеством всяких вещей. Но нам не приходилось жаловаться на исчезновение хотя бы малейшей мелочи. Честность была здесь так же обычна, как и среди лопарей-оленеводов. Но, несмотря на это, чукчи скоро стали нас очень тяготить своим попрошайничеством, не ограничиваемым ни малейшим чувством собственного достоинства. Не гнушались они и извлекать возможно большую пользу из меновой торговли с европейцами, которые, конечно, в их представлении были глубоко «непрактичны». Мелкое мошенничество в этой области, по-видимому, считалось не пороком, а заслугой. Иной раз они, например, продавали одну и ту же вещь два раза, всегда были щедры на клятвы, которые никогда не сдерживали, и часто обманывали при продаже. Песцов они, например, несколько раз продавали нам, ободрав с них шкуру и отрубив голову и ноги, за зайцев, и забавно было видеть их удивление, когда мы раскрывали обман. Совершенное незнакомство чукчей с денежными знаками и ограниченный запас имевшихся в моем распоряжении предметов обмена в их вкусе заставляло меня дорожиться хотя бы некоторыми из наших товаров. Обычные продукты полярных стран, меха и сало, к большому удивлению туземцев, не приобретались на «Веге». Зато в обмен была получена целая коллекция оружия, одежды и домашней утвари. Все подобные закупки производились исключительно за счет экспедиции, и категорически запрещалось собирать естественно-исторические и этнографические предметы за частный счет. Такой распорядок должен был бы быть введен в каждой научной экспедиции в отдаленные области.

Чукчи

Чукчи начинали входить во вкус нашей пищи и ежедневно, особенно в пору неудачного промысла, притаскивали нам на судно плавник и китовые кости. Все это они меняли на хлеб. За связку из пяти полен, имевших от 11 до 13 сантиметров в поперечнике и 2 метра в длину, мы платили два или три корабельных сухаря, т. е. около 250 граммов хлеба, позвонок кита оценивался двумя сухарями и т. д. Мало-помалу двое молодых чукчей взяли за обыкновение ежедневно являться на судно, чтобы прислуживать нам. Кок покровительствовал им и оделял их остатками кушаний. Частью в уплату за услуги и за вымененные нам товары, частью даром мы раздавали чукчам такое количество пищи, что весьма ощутительно ослабили нужду и голод, грозившие разразиться среди населения в течение зимы.

Из живших по соседству с зимней стоянкой «Веги» чукчей никто не говорил ни на одном европейском языке, если не считать, что кое-кто знал слова два по-английски или какое-нибудь слово приветствия по-русски. Это было досадное обстоятельство, доставлявшее нам много хлопот. Но оно облегчилось тем, что Нордквист занялся изучением языка чукчей и притом с таким усердием и успехом, что недели через две он уже мог довольно свободно объясняться с туземцами. Чукчи сообщили, между прочим, осенью 1879 года Де Лонгу, что один человек на судне, зимовавшем у северного побережья, говорил замечательно хорошо по-чукотски. Уроки разговорного языка значительно затруднялись тем, что чукчи, идя нам навстречу в поисках общего языка, были настолько предупредительны, что не поправляли ошибок, делавшихся нами, а повторяли их в отношении произношения слов и их значения. Плодом занятий Нордквиста явился очень значительный список слов этого малоизвестного языка, причем он дал и объяснение его грамматического строения.

Познания в чукотском языке, приобретенные остальными членами экспедиции, ограничивались большим или меньшим количеством необходимейших выражений, причем и туземцы заучивали кое-какие слова на нашем языке, так что постепенно образовалось как бы общее наречие из смеси шведских и чукотских слов. Многие из команды стали скоро чувствовать себя при этом новообразовавшемся языке, как у себя на родине, и при нужде этим языком можно было великолепно пользоваться, хотя какая-либо грамматика в нем совершенно отсутствовала. Кроме того, я освободил на довольно продолжительное время от всяких работ на судне зверобоя Ионсена с тем, чтобы он мог ежедневно бродить по окрестностям, как ради охоты, так и для общения с чукчами. В начале зимы ему посчастливилось застрелить нескольких куропаток и зайцев, и он доставил мне много ценных сведений об образе жизни чукчей и приобрел интересные в этнографическом отношении предметы. Но некоторое время спустя он почувствовал – причины я никогда не мог доискаться – непреоборимое отвращение к посещению чукотских яранг, хотя у него и не происходило никаких столкновений с населением.

5 октября полыньи между ледяными полями вблизи судна покрылись молодым льдом. Мы воспользовались этим, чтобы устроить веселый праздник конькобежцев. Женщины и дети чукчей ловили подо льдом вдоль берега рыбу.

Ловля эта происходит следующим образом. Мужчина, всегда сопровождающий удящих рыбу женщин, прорубает шестом с железным наконечником отверстие во льду, притом так близко от берега, чтобы расстояние между нижним краем льда у проруби и дном составляло всего полметра. Каждой прорубью пользуется одна только удильщица и очень недолго. Сидя на корточках над прорубью, воду которой освобождают от льдинок ледяным ситом, удильщица старается приманить рыбу очень своеобразным трескучим звуком. Как только в воде покажется рыба, удильщица закидывает удочку с костяным, железным или медным крючком; приманкой служат рыбьи потроха. При ловле употребляется также тонкая палка длиною в метр с простым или двойным крючком на конце. Этим маленьким багром мужчины с удивительной ловкостью выкидывают рыбу на лед. Но когда лед стал толще, этот способ рыбной ловли был оставлен; зато в течение всей зимы в большом количестве ловили навагу и еще другую маленькую рыбешку (Osmerus eperbonus) в лагуне, расположенной в сторону Берингова пролива. Голец ловился в озерах, хотя и редко попадался в это время года.

6 октября утром мы увидели с судна странный поезд, направлявшийся по льду к «Веге». Множество чукчей тащили нарты, на которых лежал человек. Сначала мы подумали, что к нам за помощью везут тяжело больного, но когда шествие приблизилось к борту судна, предполагаемый больной очень бойко взобрался по обледенелому штормтрапу (наша ледяная лестница еще не была готова), взошел на палубу с важностью, свидетельствовавшей о его высоком положении, поздоровался с чувством собственного достоинства и на ломаном русском языке объяснил, что он в этих местах – лицо влиятельное. Оказалось, что нам сделал честь своим посещением представитель русской власти на Чукотском полуострове, старшина чукчей-оленеводов Василий Менка. Это был маленький смуглый человек, довольно хилый с виду, одетый в красивую белую с пестрым оленью кухлянку, из-под которой выглядывала синяя фланелевая рубашка. Чтобы сейчас же внушить нам уважение к себе, Василий Менка приехал на судно по еще не вполне надежному льду на нартах, которые тянули не собаки, а его подчиненные. По прибытии он показал нам бумагу, удостоверяющую его звание старосты, и различные документы об уплате податей шкурами лисиц и песцов. Лисьи шкуры оценивались по 1 рублю 80 копеек, песцовые – по 40 копеек.

Менку пригласили в кают-компанию, отлично угостили и засыпали множеством малопонятных для него вопросов, на которые он отвечал на ломаном русском языке. Он был, во всяком случае, первым, с которым в этих местах можно было кое-как объясниться. Читать и писать он не умел. Зато быстро стал ориентироваться на показанной ему карте и с большой уверенностью указал несколько интересных мест в северо-восточной Сибири. Этот начальник не имел никакого понятия о существовании русского царя; зато он знал, что Иркутск был местом пребывания очень могущественных лиц. Нас он принял за исправников окрестных городов. Вначале он с большим усердием крестился на некоторые фотографии и гравюры в кают-компании, но сразу же перестал, когда заметил, что мы этого не делаем. Менку сопровождали двое других косоглазых чукчей, одетых хуже, чем он, которых мы сначала приняли за его слуг. Но мы скоро узнали, что это были оленеводы, считавшие себя не ниже Менки, и впоследствии даже слышали, как один из них со снисходительной улыбкой отзывался о начальственных замашках Менки. Они, однако, относились к нему очень почтительно и в виде приветственного дара от Менки торжественно поднесли нам оленину. Я, в свою очередь, преподнес ему шерстяную рубашку и несколько пачек табаку.

Менка сообщил, что он скоро отправляется в Марково, населенное русскими местечко на берегу Анадыря, по соседству со старым Анадырском. Хотя я еще не потерял надежды тронуться с места до наступления зимы, я все же захотел воспользоваться этим случаем, чтобы послать на родину вести о местонахождении «Веги», о положении на судне и т. д. С этой целью было сочинено по-русски открытое письмо, адресованное генерал-губернатору Иркутска, с просьбой сообщить содержание его шведскому королю. Письмо это вместе с несколькими запечатанными частными письмами было вложено между двумя дощечками и передано Менке с наказом доставить русским властям в Маркове. Менка, очевидно, понял так, что в этих письмах содержались какие-то важные полномочия для него. Вернувшись на берег, он в нашем же присутствии собрал вокруг себя чукчей, с достоинством уселся посреди них, развернул бумагу, но так, что она оказалась вверх ногами, и стал по-чукотски читать из нее какие-то нелепости внимательным слушателям, изумленным ученостью Менки. На следующий день важный и ученый начальник чукчей снова нанес нам визит. Мы опять обменивались подарками и угощали его всем, чем только могли.

Под конец он так разошелся, что пустился в пляс под шарманку, то один, то с кем-нибудь из своих хозяев, к великому удовольствию присутствовавших европейцев и азиатов.

Так как ледовая обстановка не изменилась, я хотел воспользоваться случаем исследовать страну на некотором расстоянии от берега. Поэтому я охотно разрешил Нордквисту и Говгарду посетить стойбище Менки. Они отправились туда 8 октября утром. Нордквист представил мне следующий отчет об этой поездке:

«Во вторник 8 октября, в 10 часов утра, лейтенант Говгард и я выехали из Питлекая на нартах, запряженных собаками, и отправились на юго-юго-восток. У каждого из нас был свой возница-чукча. У Менки был слуга, который почти все время бежал впереди в качестве проводника. Нарты моего товарища, более тяжелые, чем мои, везли 10 собак, мои же – 8 собак, а нарты Менки, самые маленькие и в которых он сидел один, – 5 собак. Обычно чукчи считали 4 или 5 собак на нарты с одним седоком. Тундра, покрытая болотами и речками, вначале повышалась только едва заметно, но постепенно она становилась все менее ровной. Когда мы на следующее утро в 8 часов достигли цели нашей поездки – стойбища брата Менки, мы очутились в долине, окруженной горами, из которых многие имели в высоту до 300 метров. Сквозь тонкий слой снега можно было еще различить часть растительной тундры. В наиболее сухих местах чаще всего встречались Aira alpina и Роа alpina; в более низких местах росли Glyceria, Pedicularis и Ladum palustre; повсюду встречались Petasites frigida и один ивовый вид – Salix. Последний рос, в особенности по склонам, большими зарослями, занимавшими пространство в 20–30 метров. В некоторых местах высота этого кустарника достигала метра. Преобладающей горной породой был гранит. Дно долин, как, например, в большой долине, где раскинулось стойбище брата Менки, состояло из послетретичных образований, большею частью из песка и галек.

Когда мы утром 9-го приехали в стойбище, нас встретили несколько самых именитых чукчей. Они здоровались с Менкой по русскому обычаю, т. е. целовали друг друга в обе щеки и потом в губы. Чукчей, по-видимому, смущала эта церемония, и они почти не касались друг друга губами. С нами они здоровались обыкновенным образом, пожимая руки и низко кланяясь. Затем нас провели в ярангу брата Менки, перед которой вскоре собралось все население стойбища, чтобы поглядеть на нас. Стойбище состояло из 18 яранг, раскинутых по обе стороны реки, прорезающей долину. В ярангах жили чукчи-оленеводы, ведущие посредническую торговлю между русскими на Колыме и народом, живущим по другую сторону Берингова пролива и называвшимся чукчами „йэкаргаулами“. Среди яранг стояло много нагруженных и порожних нарт. Это были частью легкие и низкие санки с загнутыми кверху и назад полозьями; другие, служившие для перевозки грузов и более тяжелые, сделаны были из более грубого дерева с полозьями, не загнутыми назад. Некоторые из легких саней имели крытое помещение из оленьих шкур.

Ножи, топоры, буравы и т. д., виденные мною, были железные и стальные и, вероятно, добывались меной у американцев или русских.

Домашняя утварь состояла в яранге брата Менки из нескольких обыкновенных медных кофейников, которыми пользовались для кипячения воды, кубка из накладного серебра с английской надписью, двух чайных чашек с блюдцами и деревянного подноса. Одежда чукчей-оленеводов такая же, как и приморских чукчей, с той только разницей, что первые пользуются исключительно оленьими мехами, тогда как последние, кроме того, употребляют и тюленьи шкуры. Некоторые чукчи по случаю нашего приезда надели яркие ситцевые рубашки, вероятно, русского производства. Из украшений можно упомянуть стеклянные бусы, нанизанные на сухожилья. Их носили в ушах и на шее преимущественно женщины. Эти женщины были татуированы так же, как и женщины приморских чукчей. Но я видел здесь женщину, у которой, кроме обычной татуировки на лице, были татуированы и плечи, у другой же на наружной части рук были две параллельные линии, перекрещивавшиеся наискось третьей. Мужчины не татуировались.

Так как мы здесь не могли приобрести для экспедиции оленей, то отправились в тот же день после полудня на собаках вместе с Менкой в стойбище его зятя, куда приехали в 8 часов вечера. Нас приняли очень радушно, и мы там переночевали. Все обитатели яранги спят вместе в находящемся в средней части яранги спальном помещении. Оно имеет в длину не больше чем 2–2,4 метра, в ширину 1,8–2 метра и в высоту 1,2–1,5 метра. Перед сном чукчи ужинают. Женщины и мужчины надевают на ночь только „cingulum pudicitiae“ (пояс стыдливости) шириной приблизительно в 15 сантиметров, остальная же часть тела совершенно обнажена. Утром хозяйка встала раньше всех и сварила немного мяса, которое принесла затем в спальное помещение, пока остальные еще одевались. При этом она разрезала в лотке мясо на куски и раздавала его всем.

Утром мы видели, как чукчи ловят и закалывают своих оленей. Двое мужчин направляются к стаду и, наметив нужного им оленя, накидывают на расстоянии 9–10 метров животному на рога петлю. Олень, чтобы освободиться, начинает бросаться во все стороны и некоторое время тащит за собой накинувшего на него петлю. Второй чукча старается в это время подойти к оленю, схватывает животное за рога и бросает его на землю, после чего убивает его ударом ножа в шею, ниже затылка. Убитый олень передается женщинам, которые разрезают сбоку брюхо и вынимают внутренности. Желудок опоражнивается и употребляется для хранения оленьей крови. Под конец снимается шкура.

Мы пустились в обратный путь приблизительно в 10 часов утра. При наступлении ночи наши вожатые привели нас для ночлега в бедную ярангу на берегу озера Учунуч. Яранга эта частью была вкопана в один из небольших курганов, встречающихся здесь вдоль берегов и, по-видимому, представляющих остатки древних жилищ онкилонов. Жилище нынешних обитателей – двух пожилых мужчин и одной старухи – было устроено следующим образом. Посреди цилиндрической ямы, приблизительно в 1 метр глубиной и в 3 1/2 или 4 1/2 метра шириной, был вертикально вбит столб; на верхний конец этого столба опиралось множество вкось расположенных шестов, идущих к краям ямы, на которых были натянуты оленьи шкуры. Обычный для чукотских яранг полог или спальное помещение не отсутствовало и здесь. Вообще же на всем жилище была печать бедности и неопрятности. Жителей его, по-видимому, кормила рыбная ловля. Об этом свидетельствовала не только полученная нами здесь рыба, но и висевшие перед ярангой сети. Единственным имуществом обитателей яранги была кое-какая одежда, чугунный котелок, пара деревянных чашек и шаманский барабан.

На следующее утро мы продолжали путь. На противоположном берегу озера Учунуч мы увидели два жилища, состоявшие просто-напросто из перевернутых лодок, покрытых оленьими шкурами. Далее путь вел мимо стойбища Найцкай и через Иргуннук, где нас встретили в высшей степени дружелюбно. В 7 часов вечера 11 октября мы снова были на „Веге“».

Из отчета лейтенанта Говгарда, касавшегося главным образом топографии местности, по которой проезжали, можно привести здесь следующее о выносливости чукчей и их собак.

«Во время обратного путешествия, продолжавшегося 21 1/2 час, спутник Менки, владелец оленьих стад, которого мы сначала приняли за слугу Менки, беспрерывно бежал перед нартами и даже во время остановок был занят отыскиванием следов, уходом за собаками и т. д. Когда мы приехали в стойбище, он и там не спал, а на следующий день в пути был так же бодр. В течение этого времени он не выпил ни капли спиртного ввиду решительного запрещения Менки, который уверял, что иначе он не сможет бежать. Вместо этого чукча жевал поразительно много табаку. Собак за все время не распрягали ни на одно мгновение; утром они лежали полузанесенные снегом и спали возле нарт. Мы никогда не видели, чтобы чукчи их кормили; собакам перепадали только мерзлые экскременты лисиц и других зверей, которые они сами схватывали на бегу. Но ни разу даже в течение последнего дня пути нельзя было заметить, чтобы силы их истощались».

Нордквист привез из этого путешествия двух оленей, купленных по 1 1/2 рубля за штуку. Они вполне годились в пищу, хотя и были очень плохо зарезаны. Но олени, которых мы покупали потом в течение зимы, были так тощи, что никто на «Веге» не был в состоянии есть их мясо.

18 октября, когда по нашим расчетам Менка должен был уже быть в Маркове, он снова нанес нам визит вместе со своим зятем. Менка заявил, что у них нет к празднику «акмимил» (огненная вода) и что он приехал к нам, чтобы выменять себе этот необходимый ему товар на трех битых оленей. Наша ошибка в расчетах с письмами, которые, как мы предполагали, давно на пути к месту их назначения, и мое нежелание расплачиваться водкой – я тщетно предлагал ему полуимпериалы и серебряные рубли – привели к тому, что прием на этот раз был менее дружественным, и Менка поэтому скоро покинул нас.

Дальнейшие известия от Менки мы получили только 9 февраля 1879 года через чукчу, который сопровождал Менку при его первом посещении.

Чукча сообщил, что он проехал в течение десяти дней расстояние между зимней стоянкой «Веги» и Марковым, что составляет около 90 километров в день. По его словам, Менка отправился с письмами в Якутск. Сообщение это казалось нам в высшей степени подозрительным, и позднее выяснилось, что оно действительно отчасти было вымышленным или, быть может, не понятым нами.

Но по нашем возвращении в мир, где читаются газеты, мы узнали, что Менка действительно выполнил поручение. В Анадырск он приехал только 7 марта. Оттуда письма были отправлены в Иркутск, куда они прибыли 10 мая. В Швеции сообщения эти были получены по телеграфу шесть дней спустя, 16 мая, как раз в то время, когда там было очень велико беспокойство о судьбе экспедиции на «Веге» и серьезно стоял вопрос о спасательной экспедиции.[400]

Чтобы прекратить опасения за нас на родине, было в высшей степени важно дать какие-нибудь вести о зимовке «Веги», и я употребил все усилия, чтобы уговорить нескольких туземцев довезти поручика Нордквиста и лейтенанта Бове до Маркова или Нижне-Колымска. Я предлагал чукчам ружья, порох, пули, пищу, красивые рубахи и даже водку. Вначале переговоры шли как будто бы успешно, мы давали задаток, но когда наступало время отъезда, чукчи отказывались под тем или иным предлогом: то было слишком холодно, то слишком темно, то не было корма для собак. Результатом этих переговоров было только то, что мы познакомились с наименее привлекательной стороной характера чукчей; они не имели никакого понятия о необходимости исполнять обещание и у них очень своеобразное представление о связывающей силе договора.

Планы послать кого-нибудь из членов экспедиции в ближайшее населенное русскими место привели к тому, что Нордквист отправился на нартах с собачьей упряжкой в поисках туземца, взявшего задаток, чтобы отвезти его в Марково, но не сдержавшего слова. Об этой поездке Нордквист сообщает следующее:

«5 декабря в 8 1/2 часов утра я отправился на собаках в стойбище Пидлин, расположенное у Колючинской губы. Вез меня чукча Ауамго из Иргуннука. У него были маленькие легкие нарты с полозьями из китовых ребер.

Упряжка состояла из шести собак, из которых вожак бежал впереди остальных пяти, впряженных в ряд перед санями. Каждая собака была впряжена в нарты отдельным ремнем. Собаки были слабые и плохо содержались и поэтому бежали так медленно, что скорость их я могу считать не больше, как 2–3 английские мили в час. Путешествие туда и обратно заняло 8–9 часов; таким образом, расстояние между Питлекаем и Пидлином должно было составлять около 25 английских миль.

Пидлин и остров Колючин – единственные населенные места у Колючинской губы. В Пидлине четыре яранги, расположенные на восточном берегу губы, и количество населения их немногим больше двадцати человек. Нас встретило все население, и меня провели к яранге, в которой жил Чепчо, обещавший свезти меня в феврале в Анадырск. У Чепчо была жена и трое детей. На ночь дети раздевались донага, а взрослые оставались только в коротких штанах – у мужа из дубленой кожи, у жены из материи. Два светильника с ворванью, горевшие всю ночь, давали такой удушливый жар, что трудно было спать в тяжелой одежде из оленьего меха. Но мои хозяева все же покрывались такими шкурами. Кроме жары, здесь была и невыносимая вонь, – чукчи отправляют естественные потребности в самом спальном помещении. Я не мог выдержать и несколько раз принужден был выходить и дышать свежим воздухом. Когда мы встали, хозяйка подала в плоском лотке завтрак, состоявший сначала из тюленьего мяса с приправой вроде кислой капусты из квашеных ивовых листьев, затем тюленью печень и, наконец, тюленью кровь в замерзшем виде.

Среди предметов, представлявших этнографический интерес, кроме имевшегося в каждой яранге шаманского барабана, к которому, впрочем, здесь не относились с суеверным почтением, как я это наблюдал в других местах, я увидел пучок амулетов, прикрепленных к узкому ремешку, волчий череп, также висевший на ремне, волчью шкуру с хрящом морды и плоский камень. Амулеты представляли собой деревянные вилочки, длиною в 4–5 сантиметров, какие чукчи часто носят на шее. Мой хозяин сказал мне, что такой амулет, надетый на шею, верное средство против болезней. Подаренный было мне волчий череп чукча взял обратно, так как череп этот понадобится его четырех– или пятилетнему сыну при выборе жены. Но какую роль будет тогда играть волчий череп, я так и не узнал.

В то время как мой возница запрягал собак для обратного пути, мне пришлось увидеть пляску девочек-подростков. Я уже видел, как плясали девочки в Питлекае и Джинретлене, и плясали они точно так же, как и эти. Две девочки встают обычно либо друг против друга, либо рядом; в первом случае они кладут друг другу руки на плечи, раскачиваются в разные стороны, подпрыгивают иногда на обеих ногах и крутятся, причем поют или, вернее, хрюкают в такт.

В обратный путь мы отправились в 8 часов утра. Во время езды мой возница пел чукотские песни. Это чаще всего звуки, издаваемые животными, или импровизации без определенного размера или ритма и с очень незначительными переменами тона; раза два только мне казалось, что я могу разобрать определенную мелодию. Вечером мой возница сообщал мне названия разных звезд на языке чукчей. В 5 часов утра я вернулся на „Вегу“».

10 октября новый лед во многих местах вблизи судна был еще так слаб, что ходить по этому льду нельзя было, и синева на горизонте указывала, что поблизости еще находились значительные пространства открытой воды. Но льды вокруг судна были уже настолько неподвижны, что я с палубы судна мог брать высоты солнца с помощью ртутного горизонта. Для получения сведений об открытой воде 13 октября были предприняты экскурсии в различных направлениях. При этом д-р Чельман увидел у Джинретлена со скалистого мыса высотой в 42 метра к северу море, свободное от льдов на значительное пространство. Д-р Альмквист пошел прямо по льду по следам чукчей, отправившихся на промысел тюленей. Он прошел около 20 километров по тесно сдвинувшимся ледяным полям, не достигнув открытой воды, и нашел, что новый лед, которым были связаны плавучие льды, повсюду уже совершенно окреп. Чукчи, приехавшие на судно 28 октября на собаках, все же сообщили, что море на некотором расстоянии к востоку от нас было совершенно свободно от льдов.

15 октября вернулся из охотничьей поездки перепуганный зверобой Ионсен. Он рассказал, что во время скитаний по тундре наткнулся на убитого чукчу и, думая, что здесь в стране такие же меры, как в странах, где существует обычный суд, взял с собой в виде species facti некоторые лежавшие возле убитого предметы, между прочим, очень красивое копье, на лезвии которого еще можно было различить следы золотых инкрустаций. К счастью, Ионсен прошел с этими вещами через стойбище чукчей незаметно. Из его слов я понял, что дело было не в убийстве, а что, по обычаю чукчей, в тундре на землю был положен покойник. Я попросил д-ра Альмквиста пройти на это место и разузнать, что в действительности произошло. Д-р Альмквист подтвердил мое предположение. Так как волки, лисицы и коршуны уже растерзали труп, то доктор решил, что и он может получить свою долю, и привез из своей поездки предмет, старательно завернутый и спрятанный среди охотничьего снаряжения, а именно – голову чукчи. Ее спустили на дно моря, где она оставалась недели две, пока кишащие там ракообразные не превратили ее в череп. Теперь эта голова имеет свой номер в коллекции, привезенной на родину экспедицией «Веги». Чукчи так и не заметили этого святотатства, и вина пала, вероятно, на волков, когда следующей весной увидели, что тело, положенное в тундре осенью, потеряло зимой голову. Труднее было объяснить исчезновение копья, но и тут, верно, вина пала на волков.

Наши охотники стали теперь отправляться на охоту в разных направлениях, но с дичью обстояло плохо. В отверстиях во льду, конечно, кишели тюлени, но до них было слишком далеко, без лодки же охота на тюленей невозможна. Белых медведей поблизости не встречали, хотя медвежьи черепа и попадались во многих местах на берегу. Медведи, вероятно, играли большую роль в фантазии туземцев, судя по множеству изображений этих животных на резной кости, которую я выменял у чукчей. На сиденьях чукотских саней часто лежали маленькие куски медвежьего меха, но целой медвежьей шкуры я здесь не видел; быть может, животное это уже почти истреблено на северном побережье Сибири. Поэтому наша зимовка не обогатила арктическую литературу новыми рассказами про белых медведей, что, быть может, лишает описание нашего пребывания на дальнем севере известной доли привлекательности. Волки же попадаются в тундрах, по-видимому, в изобилии, несмотря на то, что иной раз один или другой из встреченных в тумане или во время метели и убитых нами волков при ближайшем рассмотрении оказывался нашей собственной упряжной собакой. По крайней мере так было дело с «волком», заставившим одного из наших матросов в темную ночь пронзить пулей термометрическую будку, к счастью не повредив инструментов и без всяких последствий, кроме бесконечных шуток товарищей по поводу этой охоты на волка. Лисицы, белые, рыжие и чернобурые, попадаются здесь в большом количестве, но в это время года к ним было трудно подойти на расстояние выстрела, да они, вероятно, и ушли в течение зимы с берегов вглубь материка. Зайцы же, наоборот, жили всю зиму вблизи Джинретлена, проводя день то на льду, то на мысу, ночью же бегая в окрестностях яранг. Всякий сор и отбросы промысла породили возле яранг растительность, которая, хотя и скрытая снегом, давала гораздо больше питания зайцам, чем чахлая тундра. Удивительнее всего было, что, несмотря на возню зайцев среди яранг и по соседству с ними, их не трогали тощие собаки стойбища. Когда я позднее зимой распорядился построить охотничью будку для облегчения охоты на зайцев зверобоя Ионсена, он выбрал для будки место в ближайшем соседстве со стойбищем, заявив, что самая лучшая охота именно там. Охотники уверяли, что многие зайцы страдают весной снежной слепотой. Зайцы здесь крупнее наших обыкновенных зайцев, и мясо их приятно на вкус.

Большая часть птиц ко времени нашего прибытия уже покинула эти, такие негостеприимные зимой берега. Большие стаи летели высоко в воздухе по направлению к южному входу в Берингов пролив. Еще 19 октября мы видели огромную стаю, летевшую туда же, но уже 3 ноября как явление необыкновенное было отмечено, что чайка опустилась на кучу отбросов вблизи судна. Она походила на белую чайку, но у нее была черная голова. Быть может, это был редко встречающийся вид Larus sabinii. Все проносившиеся мимо нас птицы летели с северо-запада, т. е. с северного побережья Сибири, с Новосибирских островов или с Земли Врангеля. Только сова-белянка, один вид коршуна и куропатка зимовали в этих краях, причем последняя часто заносилась снегом.

Белые куропатки здесь, конечно, не так жирны и не так вкусны, как зимой на Шпицбергене, но для нас они были всегда желанной переменой после приевшихся консервов. Когда удавалось застрелить несколько куропаток, повар старался сохранить их на праздник вместе с зайцами. Чтобы нарушить однообразие, на судне редко пропускали повод устроить какое-нибудь пиршество. Каждое утро раздавалась газета, за тот же день, но за прошедший год. Развлечением служили также оживленные беседы с чукчами, частые посещения на собаках соседних стойбищ и катанья на нартах. Спорт этот мог быть очень приятным, если бы чукотские собаки не были так худы и слабосильны. Кроме того, много читали и занимались. В этих видах я снабдил экспедицию обширной библиотекой, предназначенной как для ученых, так и для судового состава и состоявшей, считая книги, принадлежавшие отдельным лицам, почти из тысячи томов.

Одновременно, конечно, усердно занимались и чисто научными работами. Первое место между ними было отведено метеорологическим и магнитным наблюдениям, которые с 1 ноября производились на берегу ежечасно день и ночь. Как ни был крепок лед вокруг судна, все же им невозможно было воспользоваться для установки вариационных магнитных инструментов. Поэтому на берегу была построена обсерватория из красивейшего строительного материала, какого никогда не бывало в распоряжении архитектора, а именно – из больших льдин прекрасного голубого цвета в форме параллелепипеда. Постройку эту чукчи поэтому называли «Тинтиньяранга» (ледяной дом), и название это было скоро принято всем экипажем «Веги». Для цементирования строитель, Паландер, употребил снег, смешанный с водой, и постройку покрыли сверху досками. Но некоторое время спустя оказалось, что ветер пробрался через щели, постепенно образовавшиеся вследствие испарения льда. Во время метели снег проникал внутрь, и поэтому весь дом покрыли парусами. В качестве штативов для трех вариационных инструментов пользовались толстыми деревянными чурбанами, нижние концы которых опускались в ямы, с большим трудом вырубленные в мерзлой земле и заполненные после установки штативов песком, смешанным с водой.

Ледяной дом был просторный и вполне удовлетворял целям обсерватории. У него был только один недостаток: температура в нем всегда держалась на неприятно низком уровне. Так как при постройке магнитной обсерватории не могло быть никаких железных частей, а у нас с собой не было взято медного камина, мы и не могли устроить в обсерватории никакой топки. Мы, правда, пытались согревать ледяной дом медной плиткой, предназначавшейся для санных поездок, но достигли только того, что наблюдатель едва не умер от угара. Не лучше пошло дело и позднее зимой, когда мы нашли в трюме забытый бочонок медвежьего сала, – результат охоты в начале путешествия. Мы сочли эту находку за указание судьбы, чтобы вместо камина, отопляемого дровами, по обычаю полярных жителей, применять для смягчения сильного холода, лишавшего пребывание в Тинтиньяранге части его приятности, светильники с салом. Но этот способ отопления оказался здесь совершенно непригодным. Чад от сала был еще хуже, чем от древесного угля, и последствием этой попытки было только то, что прекрасные кристаллы, которыми постепенно покрылись потолок и стены ледяного дома, почернели от сажи. Отопление салом было отвергнуто, и мы подарили сало нашим друзьями в Джинретлене, как раз в это время жаловавшимся на то, что у них нет другого топлива, кроме дров.

Ловля рыбы чукчами

В магнитных и метеорологических наблюдениях, кроме девяти ученых и офицеров «Веги», принимали участие еще машинист Нордстрем и матрос Лундгрен. Каждый нес по очереди вахту в течение шести часов, из которых пять обыкновенно проводились в ледяном доме. Не легко было при температуре ниже точки замерзания ртути или, что гораздо хуже, в бурю при –36° идти от судна к обсерватории, расположенной в расстоянии 1 1/2 километров, пробыть там пять часов в температуре –17° и затем возвращаться на судно, навстречу ветру, так как ветер обычно дул с севера или с северо-запада.

Но ни один из нас не пострадал от этого. Напротив, мне казалось, что это вынужденное нарушение однообразия нашей жизни на судне и продолжительное пребывание на открытом воздухе освежающе действовали как на тело, так и на душу.

Вблизи ледяного дома была установлена будка с термометрами, и позднее зимой на снежных сугробах построили еще два наблюдательных пункта, но не из льда, а из снега, в гренландском стиле. Наш склад провианта находился в тех же местах, а на достаточном расстоянии от магнитной обсерватории был поставлен деревянный ларь, куда, прежде чем войти в обсерваторию, складывалось ремингтоновское ружье, которое для предосторожности брали с собой, и другие железные предметы, бывшие с наблюдателем.

Чукчи с большим интересом следили за сооружением Тинтиньяранги. Когда они увидели, что мы там не собирались жить, а установили необыкновенные блестящие металлические предметы и что внутри постоянно поддерживался удивительно яркий, по сравнению с освещением их яранг, свет посредством совершенно неизвестных для них источников света (стеариновые свечи и фотогеновые лампы), они стали проявлять любопытство, смешанное с беспокойством. Нам же не удавалось успокоить их знаками, к которым примешивалось то или другое слово на их языке, чем в ту пору и ограничивалось наше общение с чукчами. Но и позднее, когда постепенно у нас выработался выразительный жестами, хотя и бедный словами, интернациональный язык, они расспрашивали о Тинтиньяранге, но уже без большого интереса. Все рассудительные люди среди них, очевидно, уже пришли к заключению, что было бы бесполезным трудом искать толковое объяснение всех чудачеств, которыми занимались странные чужеземцы, наделенные множеством земных благ, но ни в коем случае не разумом.

Но когда чукчи получали доступ в обсерваторию, они входили туда с известным благоговением, проходя в двери поодиночке, смотрели, как горит огонь, и заглядывали в трубы. Часто возле ледяного дома ненадолго останавливалась проезжавшая издалека собачья упряжка, владелец которой пожелал удовлетворить свое любопытство. Несколько раз нам приходилось в сильную метель приютить здесь сбившихся с пути путников.

Когда ледяной дом был готов и в нем начались ежечасные наблюдения, уклад жизни на судне стал устойчивым и сохранялся в течение всей зимы. Чтобы дать читателям представление о нашей будничной жизни, я приведу здесь живое описание дня на «Веге», данное д-ром Чельманом в одном из своих писем на родину.[401]

«Час – приблизительно 8 1/2 утра. Наблюдатель вернулся после пяти часов пребывания в ледяном доме, где температура в течение ночи держалась –16°. Сообщения о погоде удовлетворительны. Всего 32° мороза, полуясно и ветра, в виде исключения, нет. Завтрак кончен. Зажигаются сигары, папиросы и трубки, и публика из кают-компании поднимается на палубу ради моциона и чтобы подышать свежим воздухом, так как под палубой тесно и душно. Взгляд бродит по пустынному, еще мало освещенному ландшафту, который в точности похож на вчерашний; во все стороны белая равнина, которая то тут, то там прерывается цепью таких же белых холмов или торосов и над которой в поисках добычи парят коршуны. – „Мечинко Орпист“, „мечинко Окерпист“, „мечинко Чельман“ и т. д., – раздается тут со всех сторон на судне и со льда возле него. „Орпист“ должно означать Нордквист, „Окерпист“ – Стуксберг. Это чукчи приветствуют нас с добрым утром. Сегодня сравнительно хорошая погода привлекла на „Вегу“ большее количество туземцев, чем обычно: человек 30–40, от нежного возраста грудных младенцев до поседевших стариков, мужчин и женщин, заменявших в приветственном слове „мечинко“ звук „ч“ необычайно мягким, ласкающим „ц“. Что большинство из них не пришли пешком, а приехали, доказывает множество экипажей, стоящих вблизи судна. Экипажи эти представляют маленькие, низкие, узкие, легкие санки, в которые впряжено от четырех до десяти и до двенадцати собак. Сани сделаны из кусков дерева и оленьего рога, соединенных ремнями из тюленьей кожи. В качестве полозьев применены тонкие пластинки из китовой кости. Остроносые, длинношерстные, в высшей степени грязные собаки отдыхают, свернувшись на снегу.

Сегодня, как и в предыдущие дни, приветствия непосредственно сопровождались словами: „Уинга моури каука“, что можно было бы перевести: „Я так голоден; у меня нет никакой пищи; дай мне немножко хлеба“. Несчастные существа страдают в настоящее время от голода. Тюленье мясо, свою главную пищу, они при всем старании не могут раздобыть в эту пору года. Единственной доступной им теперь едой является рыба (два вида наваги), но это для них слишком слабое питание. Они действительно сильно изменились с тех пор, как мы в первый раз встретились с ними.

Нас быстро окружают наши знакомые чукчи. Начинается ежедневная ярмарка: они предлагают нам различные вещи, которые, как им известно, имеют для нас цену: оружие, меха, украшения, игрушки, рыбу, китовые кости, водоросли, растения, и т. д. Взамен они хотят получить только „каука“ (хлеб). Сегодня предложение китовой кости велико, вследствие того что в предыдущие дни у нас был на нее спрос. Один чукча явился с несколькими китовыми позвонками, другой – с ребром или с несколькими кусочками ребра, третий – с лопаткой. Они без стеснения тяжело нагружают своих собак.

После окончания прогулки и меновой торговли с чукчами персонал кают-компании приступает к своим занятиям. Одни уходят в свои каюты, другие остаются в самой кают-компании. Произведенные сутки назад метеорологические и магнитные наблюдения переписываются и приводятся в порядок, естественно-исторические коллекции разбираются и рассматриваются, идут научные и литературные занятия. Иногда работа прерывается то серьезной. то шутливой беседой. Из расположенного внизу машинного отделения доносятся удары молота по наковальне и визг напильников. В довольно теплом, но не особенно светлом твиндеке часть команды занята различными судовыми работами, а в кухне у повара в самом разгаре приготовление обеда. Он приветлив, как всегда, но ворчит временами на чукчей, не оставляющих его в покое своими вечными просьбами дать им „мимиль“ (вода).

До обеда время проходит в тишине и спокойствии. После 12 часов почти все члены кают-компании снова на палубе и расхаживают взад и вперед. В носовой части теперь большое оживление. Наступило обеденное время для экипажа. Целая толпа чукчей собралась в помещении команды у лестницы. Наверх подаются одна за другой миски с супом; содержимое их во мгновение ока поглощается тем, кто был так счастлив, что успел среди давки и суетни схватить миску. Щедро раздаются и так же быстро исчезают куски хлеба, мяса, сахара. Наконец появляется сам кок с большим котлом, полным мясного супа, на который чукчи бросаются, как голодные звери, зачерпывая ложками, пустыми банками из-под консервов и, прежде всего, руками. Несмотря на довольно сильный мороз, некоторые женщины обнажают руку и половину груди, чтобы широкие рукава их кухлянок не мешали им черпать из супового котла. Зрелище это ни в коем случае нельзя назвать приятным.

В 3 часа пополудни начинает темнеть, и наши гости, один за другим, удаляются, чтобы, как это делало большинство, вернуться на следующий день. На судне снова тихо и спокойно. Около 6 часов команда закончила свои работы и распоряжается остатком дня по своему желанию. Большинство матросов в вечерние часы занято чтением. После того как в кают-компанию в 7 1/2 часов был подан ужин, тот из нас, кто с 9 часов до 2 часов ночи должен делать наблюдения в ледяном доме, начинает готовиться к исполнению своей не особенно приятной обязанности; остальные проводят вечер в беседе, игре, в более легком чтении и т. д. В 10 часов каждый уходит к себе, и лампы тушатся. Но у многих в каюте огонь горит еще за полночь.

Такова большей частью была наша жизнь на „Веге“. Один день очень походил на другой. Когда бушевала буря, снег крутило и мороз был чересчур резок, мы оставались больше под палубой, когда же погода бывала лучше, мы проводили время на открытом воздухе, часто навещая наблюдателя в ледяном доме или живущих по соседству чукчей, и бродили по окрестностям в надежде встретить какую-нибудь дичь».

Снег, выпадавший в течение зимы, большею частью состоял из отдельных маленьких снежных кристаллов или ледяных игл, а не из красивых звездообразных хлопьев, изящными калейдоскопическими формами которых так часто приходится любоваться северному жителю. Уже при слабом ветре и довольно ясной погоде нижние слои воздуха были переполнены этими ледяными иглами, в которых преломлялись лучи солнца, образуя ложные солнца или круги. К сожалению, они не были здесь так правильно обрисованы, как гало, которые я видел в 1873 году на Шпицбергене во время санной поездки по Северо-восточной Земле. Наблюдения и на этот раз подтвердили мое прежнее заключение, что обычное изображение этого красивого явления в виде собрания правильных кругов неверно. На самом деле явление это состоит из очень сложной системы линий, раскинутой по всему небесному своду. На стороне, обращенной к солнцу, линии окрашены, с противоположной же стороны не окрашены. В качестве примера на рисунке изображено гало, которое я наблюдал во время моего путешествия на Шпицберген в 1872/73 году.

Мы часто наблюдали и другое красивое явление, также вызывавшееся преломлением солнечных лучей в ледяных иглах, которые зимой обыкновенно носятся в самых нижних слоях воздуха. Возвышенности к югу от «Веги» при известном освещении казались окаймленными огневыми облаками. Кроме того, в ясные солнечные дни при сильном ветре часто видны были как будто столбы огненных паров, поднимавшиеся с вершин гор и придававшие им вид вулканов, выбрасывавших громадные столбы дыма, окрашенные пламенным отсветом пылающих потоков лавы в глубине кратеров.

На горизонте все еще держалось водяное небо, что указывало на существование открытых пространств. Поэтому 18 декабря я отправил охотника Ионсена на разведку, чтобы узнать, как обстоит дело с открытой водой. В расстоянии трех четвертей часа Ионсен обнаружил обширную полынью, только что затянувшуюся тонким голубым льдом. В это время поднялся сильный северный ветер и так быстро стал двигать ледяные поля, что, по мнению Ионсена, все это свободное пространство через несколько часов должно было совершенно закрыться.

В таких полыньях около Гренландии часто сотнями запирает белух и других небольших китообразных, так что туземцам представляется случай в течение нескольких часов сделать запасы на целую зиму, даже на несколько лет, если бы бережливость входила в круг понятий туземцев. Но здесь, в местности, где китобойный промысел, казалось бы, должен быть выгоднее, нежели где-либо, ничего похожего не встречалось. За все время нашего пребывания на побережье Чукотского полуострова мы не видели ни одного кита. Зато на берег волнами было выброшено множество китовых костей. Вначале я обращал на них мало внимания, полагая, что это остатки современного китобойного промысла. Но скоро я убедился, что ошибался. Совершенно очевидно, что кости были обнажены волнами, размывавшими песчаные дюны, образовавшиеся еще в то время, когда эта местность лежала на 10–20 метров ниже поверхности моря, т. е. сотни или тысячи лет назад. В то время на северном побережье Азии еще не жили люди. Пески дюн, как видно из новообнаженных профилей, совершенно свободны от остатков человеческой еды, которые встречаются лишь на их поверхности. Таким образом, китовые кости, о которых идет речь, несомненно относятся к третичной эпохе. При систематическом обследовании берегов в непосредственной близости от судна, предпринятом мною весной с д-ром Чельманом и шестью матросами, на пространстве 4–5 километров нашлось тридцать затылочных костей и бесчисленное количество других. Множество костей, конечно, осталось погребенными в песке дюны и много нижних челюстей, лопаток и ребер были употреблены туземцами на полозья нарт, на подпорки яранг, заступы, кирки и другие орудия. Часть костей, много лет подвергавшихся действию воздуха, истлела. Поэтому в большем количестве кости встречались в таких местах, где песок с дюн только что был унесен весенними водами или бурными ветрами, часто дующими здесь и легко справляющимися с сухими песками, связанными только корнями Elymus. Самые большие черепа относились к китовому виду, близкому Balaena mysticetus. Кроме того, попадались черепа одного вида Rachianectes и некоторые кости меньших видов китов. Целого скелета мы не нашли, но отдельных костей привезли на родину такое количество, что одна коллекция китовых костей могла составить полный груз небольшого судна.

Китовые кости, собранные экспедицией на «Веге», будут описаны проф. А. В. Мальмом в научных результатах экспедиции. Особое внимание привлек скелет, принадлежавший Balaena mysticetus, так как он еще в некоторых местах был покрыт кожей и на частях его, вмерзших в землю, находилось еще ярко-красное, почти свежее мясо. Остов этот лежал на месте, где только что был смыт с дюн мелкий песок, вследствие чего был обнажен расположенный ниже крупнозернистый песок, и я предполагаю, что и мумия кита обнажилась одновременно. Чукчи единогласно уверяли меня, что кит этот лежит здесь с незапамятных времен. В таком случае это является доказательством, что даже части мяса исполинских морских животных тысячелетия сохранялись от гниения в мерзлой земле Сибири. Остатки эти все же относятся к более поздней геологической эпохе, чем мумии мамонтов.