Новосибирские острова // Мамонт // Находка мумий мамонта и носорога // Ископаемые рога носорога // Остров Столбовой // Ляховский остров // Открытие этого острова // Плавание через пролив между Ляховским островом и материком // Местная фауна // Образование льда в воде при температуре выше точки замерзания // Медвежьи острова // Увеличивается численность льдин и размеры их // Различные виды морского льда // Новая попытка покинуть прибрежную полынью // Остров Четырехстолбовой // Плавание вдоль побережья до мыса Шелагского // Продвижению вперед препятствуют льды, мели и туманы // Первая встреча с чукчами // Высадка на берег и посещение чукотских жилищ // Находка покинутых зимовий // Торговля с туземцами атрудняется недостатком предметов для обмена // Пребывание в Иркайпии // Могилы онкилонов // Сведения об онкилонах // Новая встреча с чукчами // Колючинская губа // Сведения американцев о ледовой обстановке к северу от Берингова пролива // «Вега» вмерзает во льды

Расставшись с «Вегой», «Лена» взяла курс на материк; «Вега» же продолжала свой путь на северо-восток, по направлению к Новосибирским островам. Места эти со времени их открытия славились среди русских собирателей слоновой кости необычайным богатством бивней и других частей скелета вымершего северного слона, известного под названием мамонта.

Благодаря тщательным исследованиям академиков Палласа, Бэра, Брандта, Миддендорфа, Фр. Шмидта и др. известно, что мамонт был особый северный слоновый вид, покрытый шерстью, живший, по крайней мере в известное время года, в природных условиях, схожих с существующими в настоящее время в средней, а быть может, и в северной Сибири. Обширные поросшие травой равнины и леса северной Азии были настоящей родиной этого животного, и когда-то оно бродило там многочисленными стадами.

Остатки такого же или близкого слонового вида были найдены также в Северной Америке, Англии, Франции, Швейцарии, Германии и в северной части Европейской России. Даже в Швеции и Финляндии находили иной раз в незначительном количестве остатки мамонтов.[337] Но в то время, как в Европе встречаются обычно только более или менее незначительные остатки костей, в Сибири находят не только целые скелеты, но даже целых, вмерзших в почву, животных с замерзшей кровью, мясом, кожей и шерстью. Отсюда можно вывести заключение, что мамонт вымер в период не такой уже давний в геологическом смысле. Это подтверждается сделанной во Франции замечательной археологической находкой. Среди множества грубо обработанных обломков кремня найдены были куски слоновой кости, на которых, между прочим, был вырезан мамонт с хоботом, клыками и волосами, хотя и в грубой манере, но с несомненным сходством и в стиле, характерном для рисунков чукчей. Рисунок этот, в подлинности которого нельзя сомневаться и древность которого, быть может, превышает в несколько сот раз древнейшие памятники Египта, является замечательным доказательством, что предмет рисунка – мамонт – жил в Западной Европе одновременно с людьми. Остатки мамонта принадлежат, следовательно, к исполинскому, жившему в древности почти во всех современных культурных странах виду животного, вымирание которого видели наши предки. Трупы этих животных даже не успели еще повсюду окончательно разложиться. Отсюда огромный и напряженный интерес, относящийся ко всему, что касается этого удивительного животного.

Если толкование одного темного места у Плиния правильно, то мамонтовые бивни уже с древнейших времен представляли драгоценный товар, но их часто смешивали с бивнями существующих ныне слонов и с клыками моржей. О частях мамонтовых скелетов впервые подробно упоминается у Витсена, который во время пребывания в России в 1666 году собрал множество относящихся к этому предмету сведений. Во втором издания труда Витсена помещены хорошие рисунки нижней челюсти мамонта и черепа ископаемого быка, кости которого попались вместе с остатками мамонта.[338] Но сам Витсен, принявший кости мамонта за остатки древних слонов и отлично знавший моржа, иной раз смешивает в своем описании мамонта с моржом, что, впрочем, не так уже удивительно, так как и мамонт, и морж встречались на берегу Ледовитого океана и оба поставляли прекрасный товар для складов сибирских торговцев. Также и все сведения, собранные французским иезуитом Аврилем во время его пребывания в Москве в 1686 году о «бегемоте», живущем на берегах «Татарского моря», относятся не к мамонту, как предполагали некоторые писатели, например Говарт,[339] а к моржу.

Название «мамонт», по-видимому, татарского происхождения; Витсен пытался производить его от «бегемот», о котором упоминается в 40-й главе книги Иова. Первый клык мамонта был привезен в Англию в 1611 году И. Логаном. Клык был куплен в окрестностях Печоры и обратил на себя большое внимание, как видно из замечания Логана в письме к Гаклюйту. По его словам, никому не могло и присниться, чтобы такой товар нашелся в окрестностях Печоры.[340] Так как англичане в те времена часто и подолгу живали в Москве, то удивление это как будто бы указывает на то, что ископаемая слоновая кость стала известна в столице русского государства только спустя некоторое время после завоевания Сибири.

Мне, конечно, не удалось сделать во время экспедиции на «Веге» какую-нибудь интересную находку, освещающую образ жизни мамонта,[341] но так как мы теперь проходим среди берегов, несомненно более богатых остатками мамонта, чем какая-либо другая местность на земном шаре, и по морю, со дна которого наш дночерпатель вместе с кусками плавника поднял полуистлевшие куски мамонтовых клыков, и так как туземцы, с которыми мы приходим в соприкосновение, несколько раз предлагали нам недурные мамонтовые клыки или изделия из мамонтовой кости, – то, быть может, будет уместно сообщить здесь о главнейших находках мамонтовых остатков, сохранившихся для науки. Тут может быть речь только о мумиях мамонта,[342] так как находки мамонтовых бивней, достаточно хорошо сохранившихся для резных поделок, не представляют такой редкости, чтобы на них останавливаться. Миддендорф исчисляет количество бивней, ежегодно попадающих на рынок, по крайней мере в сто пар,[343] из чего можно заключить, что в течение всего времени, в продолжение которого Сибирь известна, годные для обработки бивни были взяты более чем от 20 000 животных.

Находка мамонтовой мумии впервые подробнее упоминается в описании путешествия русского посла Эверта Идеса, родом голландца, проезжавшего в 1692 году через Сибирь в Китай. Спутник Идеса в его путешествии по Сибири, ездивший каждый год собирать мамонтовую кость, уверял, что он нашел однажды в обвале промерзшей почвы голову мамонта. Мясо сгнило, шейные кости еще были окрашены кровью, а в небольшом расстоянии от головы нашли замерзшую ногу.[344] Ногу доставили в Туруханск, из чего можно заключить, что находка была сделана в окрестностях Енисея. В другой раз тому же лицу удалось найти пару бивней, весивших вместе 12 пудов, или около 200 килограммов. Спутник Идеса рассказывал, кроме того, что якуты, тунгусы и остяки предполагают, что мамонт всегда живет в земле, где свободно расхаживает, как бы крепко ни промерзла почва, и что это гигантское животное тотчас же умирает, когда выходит на свет и вдыхает воздух. Коренные же русские обитатели Сибири полагают, что мамонт – животное такого же вида, как и слон, хотя и с более изогнутыми и ближе друг к другу расположенными бивнями. До потопа, по мнению русских, в Сибири было теплее, чем в настоящее время, и слоны жили там во множестве; во время потопа они утонули и впоследствии, когда климат стал холоднее, вмерзли в речной ил.[345]

Еще подробнее приводятся местные предания о жизни мамонтов под землей в книге J. В. Müller, Leben und Gewonheiten der Ostiaken unter dem Polo arctico wohnende etc., Berlin. 1720.[346]

По рассказам, приводимым Мюллером, жившим в качестве шведского военнопленного в Сибири,[347] бивни являются рогами животного. Этими подвижными рогами, прикрепленными прямо над глазами, животное прокладывало себе путь через глину и ил, но когда оно добиралось до почвы, смешанной с песком, песок обрушивался, мамонт застревал и погибал. Дальше Мюллер говорит, что многие рассказывали ему, как сами видели подобных животных в больших пещерах Уральских гор по другую сторону Березова.

Мамонт

Подобный же рассказ о жизни мамонтов слышал Клапрот от китайцев в русско-китайских пограничных местностях и торговом городе Кяхте. Там мамонтовую кость считали за зубы исполинской крысы цень-шу, встречающейся только на холодных прибрежьях Ледовитого океана. Крыса эта боится света и живет под землей в темных пещерах. Про мясо ее говорили, что оно освежает и целит.[348] Некоторые китайские ученые воспользовались легендами об исполинских земляных крысах, чтобы очень просто объяснить происхождение землетрясений.

Только в последней половине предыдущего столетия представился европейскому ученому случай исследовать подобную находку. При обвале берега реки Вилюя под 64° сев. шир. в 1771 году обнажился целый носорог с мясом и шкурой. Голова его и ноги до сих пор хранятся в Петербурге. Остальное пропало вследствие недостатка транспорта и средств для сохранения находки.[349] По сохранившимся остаткам определили, что этот древний вид носорога (Rhinoceros antiquitatis Blumenbach) был покрыт шерстью, в противоположность существующим теперь видам того же рода. Вообще ископаемый носорог схож с ними как по наружному виду, так и по размерам. Рога ископаемого носорога, между прочим, давно уже привлекают внимание туземцев. Волокна этих рогов применяются ими для той же цели, для которой чукчи используют волокна китового уса, т. е. для усиления упругости лука, причем полагают, что волокна одновременно производят такое же благодетельное действие и на меткость стрел, как кошачьи когти и глаза сов, употреблявшиеся в старину при отливке пуль шведскими охотниками. Туземцы думали, что черепа и рога носорогов, которые находили вместе с остатками мамонтов, принадлежат исполинским птицам, о которых якуты, остяки и тунгусы рассказывают легенды вроде сказок о птице Рок в «Тысяче и одной ночи». Эрдман и Миддендорф предполагают, что подобная находка тысячелетия два тому назад породила рассказ Геродота об аримаспах и стерегущих золото грифах (Herodot, книга 4, гл. 27). Не подлежит сомнению, что в средние века такие «когти грифов» хранили как большую драгоценность в сокровищницах и кунсткамерах и что они послужили темой многих романтических рассказов, вплетенных в сказочный венок Запада и Востока. Еще в нашем столетии путешественник по Сибирскому ледовитому морю Геденштром, отличавшийся вообще большой проницательностью, принял рога ископаемых носорогов за когти грифов. Он, например, рассказывает в своем труде, на который мы часто ссылаемся, что видел такой коготь в 20 вершков (0,9 метра) длиной. Когда Геденштром в 1830 году посетил Петербург, русские ученые напрасно убеждали его в неправильности этого представления.[350]

В 1787 году была сделана новая находка мумии мамонта. Местные жители сообщили русским путешественникам Сарычеву и Мерку, что приблизительно на 100 километров ниже деревни Алазейск, на реке Алазее, впадающей в Ледовитый океан, в размытых волнами прибрежных песках показался труп мамонта в стоячем положении, в полной сохранности, с кожей и шерстью. Но находку, по-видимому, ближе не исследовали.[351]

В 1799 году тунгус нашел другой вмерзший в землю труп мамонта на выступающем в море полуострове Тамут к юго-востоку от протоки, по которой пароход «Лена» прошел вверх по реке. Якут терпеливо ждал пять лет, пока земля настолько оттает, чтобы обнажились драгоценные бивни. Мягкие части животного были поэтому растерзаны хищными зверями и собаками, когда место это в 1806 году было ближе исследовано академиком Адамсом. Только голова и пара ног были почти не повреждены. Сохранились скелет, часть кожи, множество длинных волос гривы и шерсть, длиною приблизительно в полметра. Насколько хорошо сохранился труп, видно из того, что еще можно было рассмотреть части глаз. Подобные же остатки за два года до этого нашли немного дальше от устья Лены, но их не исследовали, и они пропали.[352]

Еще новая находка была сделана в 1839 году, когда при обвале на берегу большого озера к западу от Енисейской губы, в семидесяти пяти километрах от Ледовитого океана, снова обнаружился целый труп мамонта. Вначале труп был в полной сохранности, судя по рассказу туземца о висевшем изо рта мамонта черном языке величиной в месячного теленка оленя. Возможно, что и хобот был цел. Но когда в 1842 году купец Трофимов увез остов мамонта, труп был уже сильно поврежден.[353]

После Трофимовокого мамонта следуют находки Миддендорфа и Шмидта. Первая была сделана в 1843 году на берегу реки Таймуры под 75° сев. шир., вторая в 1866 году в Гыдаянской тундре к западу от Енисейской губы под 70° 13’ сев. шир. Мягкие части животных оба эти раза были в меньшей сохранности, чем в ранее упомянутых случаях. Но находка эта, во всяком случае, имела в научном отношении гораздо большее значение, так как самые условия находки были тщательно исследованы вполне подготовленными для этого учеными. Миддендорф пришел к выводу, что найденный им мамонт принесен водами из более южной части Сибири. Шмидт же нашел, что заключавшие мамонта отложения покоились на пласте морской глины, содержащем раковины того вида северных моллюсков, которые еще в настоящее время живут в Ледовитом океане. Пласт этот был покрыт песчаными слоями, чередующимися с 100–150-сантиметровыми прослойками истлевших остатков растений, схожих с современными торфяными отложениями в тундровых озерах. Ложе земли и глины, окружавшее непосредственно кости, остатки кожи и шерсти мамонтовой мумии, содержало куски лиственицы, ветви и листья карликовой березы (Betula nana) и двух северных видов ивовых (Salix glauca и herbacea).[354]

Сбор бивней мамонта. Начало XX века

Из сказанного видно, что климат Сибири в то время, когда этот труп мамонта был затянут слоем глины, почти не отличался от климата настоящего времени, а так как мамонт был найден на берегах сравнительно незначительной тундровой реки, расположенной к северу от границы лесов, то можно предполагать, что труп был принесен на север весенним половодьем из лесной области Сибири. Шмидт предполагает, что сибирский слон, если он и не жил постоянно в самой северной части Азии, временами предпринимал туда странствования, так же как в настоящее время олень отправляется на берега Ледовитого океана. Впрочем, Брандт, Шмальгаузен и др. гораздо ранее доказали, что остатки пищи, застрявшие в дуплах зубов носорога с Вилюя, состояли из листьев и коры деревьев, растущих еще и теперь в Сибири.[355]

Вскоре после того, как Шмидт исследовал мамонта, найденного в Гыдаянской тундре, подобная же находка была исследована и Гергардом Майделем в трех различных местах между реками Колымой и Индигиркой, приблизительно в ста километрах от Ледовитого океана. В отношении этих находок я ограничусь указанием на статью Л. Шренка в Записках Петербургской Академии (т. XVI, 1871, стр. 147).

На указанном мне туземцами месте при впадении реки Мезенки в Енисей, под 71° 28’ сев. шир., я в 1876 году собрал несколько костей и обрывков кожи мамонта. Кожа была толщиною в 20–25 мм и почти выдублена от времени, что не должно казаться странным, если вспомнить, что мамонт жил сотни тысяч, а может быть, и миллионы лет тому назад. Было ясно, что воды реки Мезенки вымыли эти части мамонтов из тундрового берега, но я напрасно пытался выяснить первоначальное место нахождения трупа, которое, несомненно, уже затянуло речным илом. Вблизи попался довольно хорошо сохранившийся череп мускусного быка.

Новая важная находка была сделана в 1877 году на берегах одного притока Лены в Верхоянском уезде под. 69° сев. шир. Тут был найден особенно хорошо сохранившийся труп носорога (Rhinoceros Merckii Jaeg.), значительно отличавшийся от исследованного Палласом вилюйского носорога. Река успела уже разрушить часть трупа, так что для науки сохранились только покрытая шерстью голова и одна нога.[356] На основании этой находки Шренк делает вывод, что и этот род носорогов был северным, приспособленным к холодному климату, видом, который жил или, по крайней мере, временами скитался в местности, где труп его был найден. Здесь в настоящее время средняя температура {Средняя температура в разные месяцы в Верхоянске показана в следующей таблице:

Средн. годов. темп. – 16,7 (Прим. автора)} года очень низкая, зима в высшей степени холодная (было отмечено даже –63°.2), короткое лето очень жаркое. Нигде на земном шаре не наблюдается таких контрастов в температуре, как в этой местности. Несмотря на то, что зимой деревья часто лопаются с громким треском и земля раскалывается от мороза, лес все же густой и простирается почти до побережья Ледовитого океана, где, между прочим, зимы гораздо мягче, чем внутри страны. Что касается летних пастбищ этих огромных животных в местности, о которой здесь идет речь, то не следует забывать, что в защищенных от ветров, заливаемых весенним половодьем местах далеко на север от границы лесов Сибири встречаются еще густые кустарники, свежераспустившиеся, не сожженные никаким тропическим солнцем, сочные листья которых должны были бы представлять особенное лакомство для травоядного животного. Даже самые голые пространства далекого севера плодородны в сравнении со многими местностями, где только верблюд находит себе пропитание, как, например, восточный берег Красного моря.

Чем ближе подходишь к побережью Ледовитого океана, тем чаще встречаются остатки мамонта, в особенности в местах, где весной во время половодья на берегах рек бывают сильные обвалы. Но нигде они не встречаются в таком количестве, как на Новосибирских островах. Геденштром видел тут на протяжении одного километра десять торчавших из земли бивней, и на одной только осушной мели на западной стороне Ляховского острова собиратели мамонтовой кости, по показанию того же путешественника, находили в продолжение восьмидесяти лет богатую добычу. То, что здесь ежегодно можно делать новые находки, зависит от размывания песчаного берега волнами и от обнажения отмели при устойчивом восточном ветре. Бивни, которые находят на берегах Ледовитого океана, мельче встречающихся южнее. Это обстоятельство, быть может, объясняется тем, что когда мамонт скитался по сибирским равнинам, животные различного возраста паслись вместе, и молодые, как более подвижные и более страдающие от мух, чем старшие, уходили дальше на север.

Вместе с мамонтовой костью на Новосибирских островах встречаются в большом количестве части скелетов других животных, малоизвестных, но, конечно, очень важных для исследования фауны позвоночных, живших на равнинах Сибири одновременно с мамонтом. Не менее замечательны Новосибирские острова очень загадочными по своему происхождению «деревянными горами», которые Геденштром встречал на южном берегу самого северо-восточного острова.[357] Эти горы достигают 64 метров в высоту и состоят из толстых горизонтальных слоев песчаника, чередующегося со слоями битуминозных древесных стволов. Слои эти нагромождаются друг на друга до вершины горы. Стволы деревьев расположены в нижней части горы горизонтально, в верхних же слоях – отвесно, но, вероятно, не укреплены в почве корнями.[358] К этому надо прибавить, что флора и фауна этой группы островов еще совершенно неизвестна. Окаменелости и, между прочим, аммониты с прекрасным перламутровым блеском, привезенные Геденштромом с гор острова Котельного, манят к тщательнейшим исследованиям, которые могут дать геологам интересные сведения о прежнем климате и о распределении суши и воды на поверхности земли. Кроме того, изучение гидрографических условий этих мест необходимо для того, чтобы можно было судить о проходимости для судов моря, омывающего северные берега Азии. Новосибирские острова являются единственным исходным пунктом для исследования еще неизвестного моря, лежащего к северу. С гор двух самых северных островов Геденштром видел на горизонте на северо-западе[359] и на северо-востоке[360] неясные очертания новой земли, на которую ни один человек еще не ступил ногой. Все эти обстоятельства придают этой группе островов необычайно большой интерес в естественно-историческом и географическом отношениях, и, вероятно, в скором времени будет снаряжена научная экспедиция для изучения этого края. Поэтому понятно, что я хотел в течение хотя бы нескольких дней поскитаться здесь частью пешком, частью на лодке.

Погода стояла тихая, но большею частью туманная, температура опустилась до +4°, море было свободно от льдов, содержание соли в воде доходило до 1,8 % при температуре +2 до +3°. Вначале судно быстро продвигалось вперед, но когда, пополудни 28 августа, показались самые западные острова, Семеновский и Столбовой, море стало таким мелким, что мы были вынуждены проходить большие расстояния при глубине от 6 до 7 метров. Дальше стал встречаться сильно изъеденный или, вернее, рыхлый лед, принуждавший нас тратить много времени на обходы и мешавший «Веге» идти полным ходом.

Такой бедной фауны, как здесь, я не встречал во время всех моих многочисленных плаваний по полярным морям. Лишь изредка попадался тюлень или два. Из птиц мы видели несколько морских ласточек и чаек и далеко в море довольно большое количество плавунчиков – обычный для азиатского побережья Ледовитого океана вид птиц, по крайней мере осенью. Столбовой остров, в особенности на северной стороне, оказался возвышенным, с отвесными берегами, очень удобными для гнездовий кайр, чистиков и чаек. На Шпицбергене на всех подобных скалах гнездятся миллионы птиц, которых встречаешь еще в море летающими большими стаями в поисках пищи. Здесь же не видно было ни одной кайры и даже количество чаек было очень невелико, что, конечно, отчасти зависело от позднего времени года, а быть может, и от того, что на скалистых берегах острова не обосновалась птичья колония.

Морское дно местами состояло из плотно слежавшегося песка или, вернее, как я далее постараюсь показать, из промерзшего песка; с этого песчаного дна трал не принес никаких животных. В других местах дно состояло из глины, в высшей степени богатой представителями видов Idothea entomon и Sabinei вместе с невероятным количеством мшанок, похожих на скопления яиц моллюсков.

Мы только 30 августа подошли к западному берегу острова Ляховского, на который я предполагал высадиться. Северный берег и, как оказалось на следующий день, также восточный берег были свободны от льда, но дувшие последние дни ветры нагнали массы изъеденного льда к западному берегу. Кроме того, море тут было такое мелкое, что уже в расстоянии 15’ от берега глубина была всего 8 метров. Скученный у западного берега острова лед не представлял, конечно, особенно большого затруднения для продвижения «Веги», но в случае попытки высадиться трудно было бы на лодке или паровом катере пройти значительное расстояние между судном и берегом, а пади внезапный мороз, мы могли бы очутиться в ледяных оковах, которые задержали бы нас в этом месте на всю зиму. Неожиданный шторм в этом мелководье также был бы очень опасен для судна, стоящего на якоре на открытом рейде. Перспектива побродить несколько дней по острову не могла, с моей точки зрения, вознаградить нас за риск, грозивший главной цели экспедиции. Поэтому я на этот раз отказался от высадки на берег. Курс был взят на юг к проливу, отделяющему остров от материка[361] и пользующемуся в истории исследования Сибирского ледовитого моря такой плохой славой.

Насколько можно было на расстоянии судить по внешнему виду гор, остров Столбовой состоит из слоистых горных пород, Ляховский же остров, так же как и материк, из высоких, сильно расщепленных холмов, сложенных, вероятно, плутоническими породами. Между холмами тянулись обширные равнины, которые, согласно показаниям землемера Хвойнова, в 1775 году посетившего остров Ляхова по поручению правительства, состоят из льда и песка, в котором погребены огромные количества мамонтовых костей и бивней, смешанных с рогами и черепами какой-то породы быков и рогами носорогов. Костей китов или моржей он не упоминает, но говорит о «длинных, узких, винтообразных костях», под которыми, вероятно, подразумеваются зубы нарвала (морского единорога).[362]

Снега не было нигде, за исключением нескольких более глубоких расселин в горах.

Не видно было никаких следов глетчеров, даже не было тех небольших скоплений льда, какие встречаются на Шпицбергене повсюду, где земля поднимается на несколько сот футов над уровнем моря. Судя по внешнему виду гор, здесь и раньше не существовало ледников, и то же самое относится, конечно, к материку. Следовательно, на крайнем севере Азии никогда не было такого ледяного покрова, как предполагают приверженцы теории о всеобщем, охватывавшем весь земной шар, ледниковом периоде.[363]

Большой остров против Святого Носа был открыт в 1770 году Ляховым, имя которого он теперь носит. В 1788 году личный секретарь Биллингса Мартин Сауер встретил Ляхова в Якутске, но тот был уже так стар и дряхл, что когда Сауер пожелал получить от него сведения об островах в Ледовитом океане, тот направил его к одному из своих бывших спутников Протодиаконову. От Протодиаконова Сауер узнал, что открытие это было сделано благодаря огромному стаду оленей, которое Ляхов в апреле 1770 года видел идущим с мыса Святой Нос на юг. Следы этого стада шли по льду на север. Ляхов сделал правильное заключение, что олени идут с какой-нибудь неизвестной земли на севере, а потому отправился туда по следам на собачьих нартах. Таким образом он открыл два крайних южных острова архипелага Новосибирских островов и в награду за это открытие получил от русского правительства исключительное право на охоту и на сбор мамонтовой кости на этих островах.[364]

Ляхов определяет ширину пролива между материком и ближайшим большим островом в 74 километра или 40’. На карте же Врангеля ширина показана приблизительно в 30’. Со стороны материка пролив ограничивается далеко выступающим утесистым мысом. Этот мыс прежде являлся поворотным пунктом при попытках проникнуть от устья реки Лены на восток. Подобно многим другим опасным для мореплавателей мысам на северном побережье России мыс этот получил название «Святой Нос», бывшее для старинных русских полярных мореплавателей равнозначащим с «мысом, мимо которого не пройдешь». В настоящее время никто уже не думает со страхом о двух «святых носах», ограничивавших в старину морские плавания на восток и на запад живших на Белом море русских и финнов. Я совершенно уверен, что та же судьба постигнет со временем все остальные «святые» носы Сибирского побережья.

Морская вода в проливе была в значительной степени перемешана с речной водой, и температура ее была сравнительно высока даже на глубине 9–11 метров. На морском дне оказалась бедная по видам, но богатая индивидуумами фауна, состоявшая главным образом из Idothea entomon, которых д-р Стуксберг за один раз вытащил до 800 экземпляров. Кроме того, вместе с несколькими экземплярами Idothea Sabinei попадались в большом обилии губки и мшанки с небольшими раковинами, улитками, червями и т. д. Также выловили различных рыб и несколько мелких водорослей. Кроме того, тралом подняли со дна несколько осколков мамонтовых бивней и множество обломков деревьев, большею частью щепок и сучьев, которые, по-видимому, находились в глине стоймя, судя по тому, что один конец их был покрыт живыми мшанками. Эти щепки были большим неудобством, так как рвали сеть, волочившуюся по дну.

В ночь на 31 августа, когда «Вега» проходила под парами мимо Святого Носа, наблюдалось странное явление. Небо было безоблачно в зените и в восточной части небесного свода; на западе, напротив, нависли тяжелые свинцово-серые облака. Температура воды у морской поверхности колебалась между +1° и +1,6°, температура воздуха на судне – между +1,5° и +1,8°. Несмотря на то, что как температура воздуха, так и воды была несколько выше точки замерзания, на спокойной зеркальной поверхности моря стал образовываться лед. Лед этот состоял частью из игл, частью из тонкой ледяной пленки.

Я уже до этого несколько раз наблюдал в арктических водах подобное явление, т. е. видел, как образуется лед при температуре воздуха выше 0°. В описанном случае, когда даже температура верхнего слоя воды была выше 0°, образование льда, очевидно, должно рассматриваться как род инея, зависящего от излучения теплоты как наверх в воздух, так и вниз, в более глубокие слои воды, охлажденные ниже 0°.[365]

При отличной погоде по свободному от льдов морю мы весь день шли на восток. Продолжалось плавание и 1 сентября при слабом южном ветре, и температуре воздуха в полдень в тени +5,6°. В ночь на 2 сентября ветер переменился на северный, и температура воздуха упала до –1°. Землю видели редко, хотя все время держались не особенно далеко от берегов. Вблизи берега имелся свободный или почти свободный от льдов проход, но за ним уже был виден лед. Следующей ночью выпал снег, так что вся палуба и Медвежьи острова, которых мы достигли в полдень 3 сентября, были покрыты снегом.

До сих пор, за все время нашего плавания вдоль берегов, мы встречали почти только изъеденные, почти превратившиеся в кашу ровные, тонкие и легко ломающиеся льдины без подводных таранов, часто покрытые сверху грязью. Айсбергов, как и их обломков, не было видно. Но к востоку от Святого Носа лед начал становиться толще и приобретать такой же вид, как лед к северу от Шпицбергена. Он был здесь и менее грязен и имел твердую, выступающую далеко под водой и очень опасную для мореплавателей подошву.

Лед полярных морей можно подразделить следующим образом:[366]

1. Айсберги. Настоящие айсберги поднимаются над поверхностью воды до высоты 100 метров. Они часто садятся на грунт при глубине от 200 до 300 метров и, таким образом, иной раз имеют в поперечном сечении от 400 до 500 метров. Площадь айсберга может достигать нескольких квадратных километров. Такие огромные глыбы льда откалываются, по сообщению Пайера, в Северном ледовитом океане только с глетчеров Гренландии и Земли Франца-Иосифа, но не с ледников, выдающихся в открытое море и оканчивающихся отвесной гладкой стеной, как утверждают многие полярные писатели (Гейки, Броун и др.), поясняя это неверными схематическими изображениями. Айсберги, напротив, происходят от весьма неровных глетчеров, расколотых на айсберги еще задолго до достижения моря и оканчивающихся в глубине фиордов.[367] Желательно было бы, чтобы пишущие о происхождении айсбергов обратили внимание на тот факт, что айсберги могут образоваться только там, где ледяные массы находятся в сильном движении, вызывающем, в свою очередь, выпахивание фиорда в относительно короткий период времени. Самый большой айсберг, насколько мне известно, был измерен в части Ледовитого океана, между Шпицбергеном и Землей Врангеля, Баренцом близ мыса Нассау 17/7 августа 1596 года. Высота этого айсберга достигала 34 метров, и он сидел на грунте на глубине 77 метров. В Южном ледовитом океане айсберги попадаются в огромном количестве и отличаются колоссальными размерами. Если предположить, что происхождение их тождественно с гренландскими айсбергами, то весьма вероятно существование около южного полюса большого материка, изрезанного глубокими фиордами.[368]

2. Глетчерные глыбы. Эта разновидность льда, часто обозначаемая названием айсбергов, отличается от настоящих айсбергов не только размерами, но и происхождением. Поперечное сечение глыб редко превышает 30–40 метров, и они только в единичных случаях выдаются более чем на 10 метров над водой. Глыбы образуются путем откалывания от глетчеров, обрывающихся в море высокой, крутой стеной. Такие глетчеры встречаются в большом количестве на Шпицбергене, и они имеют такую же высоту, как подобные ледники в Гренландии. Согласно свидетельству датчанина Петерсена, спутника Кэна в его путешествии 1853–1855 годов и Тореля в 1861 году, глетчеры Шпицбергена, например, в проливе Гинлопен, по величине и высоте края над поверхностью моря схожи с мощными, часто описывавшимися ледниками Гумбольдта в Гренландии. В некоторых местах на Шпицбергене можно также видеть в миниатюре гренландские ледниковые потоки, к каковым, например, можно отнести: глетчер, заполняющий Северную гавань в Бельзунде; другой глетчер, занявший старую якорную стоянку голландских китобоев между Решербэй и заливом ван-Кейлена; ледник на северной стороне залива Валенберга и, быть может, также часть ледникового покрова на Северо-восточной Земле, обозначенную на моей карте 1872 года в виде бухты. Возможно, что в последнем месте откалываются даже небольшие айсберги, которые уносятся течением вдоль восточного побережья Шпицбергена.

Глетчерному льду свойственно распадаться на меньшие куски без заметной причины. Лед этот наполнен пузырьками, содержащими сжатый воздух, который при таянии льда разрывает утончившуюся оболочку с треском, похожим на звук, сопровождающий электрический разряд. В данном случае происходит то же явление, как в некоторых сортах каменной соли (knistersalt), растворение которой в воде сопровождается слабыми взрывами. Баренц рассказывает, что он 20/10 августа 1596 года пристал к ледяной глыбе, сидевшей на грунте возле северного берега Новой Земли. Вдруг глыба, без всякой видимой причины, с сильным гулом распалась на сотни мелких осколков, перепугав команду корабля. Мне и самому приходилось наблюдать такие явления, хотя и в меньшем масштабе. Причина этих явлений, как мне кажется, следующая. Ледяная глыба подвергалась в глетчере весьма сильному давлению, которое прекратилось с того момента, как глыба упала в море. Часто давление уравновешивается без того, чтобы глыба растрескалась, но иногда ядро глыбы, несмотря на прекращение давления, не может расширяться вследствие противодействия оболочки. В результате этого в ледяной массе создается сильное внутреннее напряжение, разрывающее глыбу на тысячи кусков. Мы имеем здесь, следовательно, Болонскую каплю, но такую, поперечный разрез которой доходит до 50 метров и которая состоит не из стекла, а из льда.

Ледниковые глыбы встречаются в большом числе около берегов Шпицбергена и северного острова Новой Земли, но по всему побережью северной Азии, между Югорским Шаром и Землей Врангеля, по-видимому, эта разновидность льда отсутствует или встречается очень редко. Дальше на восток ледниковые глыбы появляются опять, хотя и не в особенно большом количестве. Факт этот как будто указывает на отсутствие покрытых льдом земель в западной части Сибирского ледовитого моря. Глетчерный лед обыкновенно бывает голубого цвета. При таянии он дает чистую воду, не содержащую примеси солей и годную для питья. Но все же в такой воде иногда наблюдаются следы соли, которая во время сильных бурь заносится на поверхность ледников брызгами морской воды.

3. Куски льда, образовавшиеся зимой из подошвы льда[369] по берегам морей или рек. Эти льдины выступают иногда над морской поверхностью на 5–6 метров. Они обычно состоят из грязного льда, смешанного с землей.

4. Речной лед – ровные, сравнительно небольшие ледяные образования, которые, когда они достигают моря, уже настолько разъедены, что вскоре растаивают и исчезают.

5. Бухтовый лед зверобоев, под которым подразумеваются ровные ледяные поля, образовавшиеся в фиордах и заливах и в сравнительно раннее время года подвергавшиеся там действию солнечного тепла. Бухтовый лед поэтому совершенно растаивает в течение лета и обычно не бывает очень сплоченным. Когда снег на этом льду исчезает, то над уровнем воды этот вид льда почти незаметен, так как он окрашен почти так же, как вода, но в это же время под водой могут еще находиться значительные массы льда. Это явление подало зверобоям повод уверять, что лед осенью исчезает, опускаясь на дно. Почти весь лед, встреченный нами в пути, принадлежал к этому виду.

6. «Морской лед» – солидный лед, на котором часто видны следы сильных сжатий, но незаметно следов того, что он подвергался действию раннего летнего тепла. Зверобои называют эту разновидность «морским льдом», желая, как я думаю, выразить этим названием, что лед образовался в море, на далеком севере. Что лед этот приносится с севера, нельзя отрицать, но очень сомнительно, что он образовался в открытом море на больших глубинах, вдали от берега, так как образующийся там лед едва ли может достичь значительной толщины.[370] Вернее, что подобный лед принесен течением из окрестностей еще неизвестного полярного материка.[371] Этот вид льда составляет главную массу льда в морях к востоку от Гренландии, к северу от Шпицбергена, между Шпицбергеном и северным островом Новой Земли и к северу от Берингова пролива. В полярных морях «морской лед» не может совершенно растаять в продолжение лета, и поэтому остатки его часто входят в состав «морского льда», образующегося в следующую зиму. Так как остатки старого льда вмерзают в новый лед, то «морской лед» становится кочковатым и неровным. «Морской лед» часто имеет большие торосы или ледяные груды, образующиеся из обломков льда, сначала угловатых и свободно нагроможденных друг над другом; впоследствии края их, однако, сглаживаются, и они смерзаются в одну огромную глыбу. Эти глыбы вместе с обломками глетчеров и образуют главную массу сидящих на грунте льдов,[372] которые встречаются по берегам полярных стран. Вода, получившаяся от растаявшего «морского льда», не совсем лишена соли, но чем старее лед, тем содержание ее меньше.

К востоку от Медвежьих островов к берегам нагнало довольно густые массы тяжелого «морского льда». Однако у побережья все же оставался свободный от льдов проход. Высшая животная жизнь была здесь крайне бедна, что в отношении птиц в известной степени следовало приписать позднему времени года. Врангель, например, рассказывает о скале близ Медвежьих островов, которая была усеяна бесчисленным множеством птичьих гнезд. Кроме того, Врангель видел на самом большом из этих островов следы медведей, волков, песцов, леммингов и оленей.[373] Теперь окружающее море было совершенно пустынно. Ни один белый медведь не приветствовал нас с ледяной глыбы, моржи совершенно не попадались, и удалось увидеть всего несколько тюленей. Иной раз в продолжение целой вахты не показывалась ни одна птица. Только плавунчики попадались в довольно большом количестве и даже далеко в море. Возможно, что птица эта совершала свой перелет на юг. Низшая фауна была богаче. На поверхности моря мы добыли несколько маленьких ракообразных. Сами по себе они были незначительны, но представляли ценность как пища для более крупных животных. Со дна моря трал каждый раз поднимал множество тех же животных видов, как в проливе у Святого Носа. Тут же попались и несколько красивых морских звезд и куча довольно крупных губок.

3 сентября, миновав Медвежьи острова, мы взяли курс на мыс Шелагский. При взгляде на карту видно, что курс этот уводил нас далеко от берегов, и таким образом мы покинули прибрежную полынью, в которой плыли до сих пор. Лед был мощный и сплоченный, хотя вначале все же не настолько, чтобы препятствовать плаванию. Но когда в ночь на 4 сентября поднялся северный ветер и температура упала ниже точки замерзания, вода между плавучими льдинами покрылась довольно толстой ледяной корой, и льды становились все сплоченнее. Вследствие этого стало невозможно придерживаться курса. Поэтому мы снова повернули к земле и в 6 часов пополудни, после плавания среди льдов, причем мы несколько раз ударялись о льдины, запиравшие нам путь, снова подошли к тянувшейся вдоль берегов свободной от льдов полосе моря шириной от 8 до 12 километров. Незадолго до выхода из района ледяных полей мы не видели и следа открытой воды, и нам казалось, что сплоченный лед тянется до самого берега. Обстоятельство это показывает, как осторожен должен быть мореплаватель, выражая свое мнение о ледовой обстановке вне непосредственной близости от судна. Температура воздуха, упавшая во льдах до –3°, теперь сразу поднялась до +4,1°, в то время как температура воды поднялась с –1,2° до +3,5°, а содержание соли уменьшилось с 2,4 до 1,3 %. Все указывало на то, что мы вошли теперь в область колымских вод, которая, согласно гидрологическим условиям, тянется от устья реки вдоль побережья на восток.

Жилище чукчей

Расположенные перед устьем Колымы Медвежьи острова по большей части состоят из плутонической горной породы, вследствие выветривания которой образовались исполинские отдельно стоящие столбы. Четыре таких столба дали самому восточному из островов название Четырехстолбового. Подобные образования, похожие на руины, встречаются не только на расположенном напротив мысе Баранове, но и во множестве других мест восточной части северного побережья Сибири. Часто руинообразные скалы скучены на значительных пространствах группами и правильными рядами. Вследствие этого при взгляде с моря скалы имеют такое обманчивое сходство с развалинами исполинского города, когда-то окруженного неприступными стенами и полного великолепных зданий, что невольно начинаешь видеть тут, на далеком севере, как будто памятники подвигов Тамерлана или Чингисхана.

Северный склон горных вершин был покрыт свежевыпавшим снегом, но остальная часть суши была свободна от снегового покрова. Расстояние между южной оконечностью Ляховского острова и Медвежьими островами составляет 360’. Это расстояние было пройдено нами в три дня; следовательно, мы проходили 120’ в сутки, или 5’ в час. Если принять во внимание время, потраченное на исследование фауны и флоры морского дна, на измерение глубины лотом и на определение температуры и солености воды на различных глубинах, а также осторожность, с которой приходилось плыть в совершенно незнакомых водах, то скорость эта указывает, что льды во время этого перехода были для нас только незначительным препятствием. Мыс Баранов мы обогнули в ночь на 5 сентября, причем судно шло по свободному от льдов проходу вдоль берегов; мимо Чаунского залива прошли в ночь на 6 сентября и к мысу Шелагскому пришли 6-го в 4 часа пополудни. Расстояние между этим мысом и Медвежьими островами составляет по прямой линии 180’. Вследствие многочисленных обходов из-за льда мы употребили 2 1/2 суток для прохождения этого расстояния, что соответствует 72’ в сутки, или 3’ в час. Такая скорость при плавании в неизвестных водах, по большей части усеянных льдами, должна считаться вполне удовлетворительной. Но дальше пришлось продвигаться значительно медленнее. В полночь солнце находилось уже на 12–13° ниже горизонта, и ночи были так темны, что мы ежедневно принуждены были в это время суток приставать на несколько часов к какой-нибудь стамухе. Причиной большой потери времени был еще и густой туман, часто поднимавшийся днем и принуждавший капитана Паландера продвигаться с величайшей осторожностью по этому незнакомому мелкому фарватеру вблизи берегов. Плавание вдоль северного побережья Азии становилось несколько однообразным. Даже самому рьяному полярному мореплавателю могут наскучить постоянные льды, мели и туман и снова туман, мели и льды.

Но нам все же представилась приятная перемена, когда мы наконец встретились с туземцами. На всем пространстве от Югорского Шара до мыса Шелагского мы не видели ни людей, ни человеческих жилищ, если не считать старую заброшенную хижину между мысом Челюскина и Хатангой. Но 6 сентября, когда мы находились на небольшом расстоянии от мыса Шелагского, показались две лодки. Вся команда, за исключением кока, которого никакая катастрофа не могла бы заставить бросить котлы и сковородки и который проплыл вокруг Азии и Европы, быть может, ни разу не сойдя на берег, бросилась на палубу. Лодки туземцев были из кожи и сделаны наподобие эскимосских умиаков.[374] Они были набиты смеющимися и болтающими туземцами-мужчинами, женщинами и детьми, криками и жестами выражавшими желание посетить нас. Машину остановили, лодки причалили, и множество одетых в меха существ с обнаженными головами полезли по трапу на палубу. Было ясно, что они уже прежде видели суда. Начался оживленный обмен речами, но скоро оказалось, что ни у нас, ни у туземцев нет никакого общего языка. Это было неприятное обстоятельство, но хозяева и гости усердно помогали себе знаками. Болтовне это не мешало, и настроение скоро стало очень веселым, особенно когда роздали кое-какие подарки, главным образом табак и голландские глиняные трубки. Замечательно было то, что никто из туземцев не знал ни одного русского слова, зато один мальчик умел считать до десяти по-английски, – доказательство того, что местные жители чаще соприкасаются с американскими китобоями, чем с русскими купцами. Сами они себя называли «чукч» или «чаучу».

Многие из них были рослые и статные мужчины. Одеты они были в узкие меховые штаны и рубашки из оленьей шкуры. Головы были обнажены, волосы коротко острижены, за исключением небольшой челки спереди, закрывавшей лоб. У некоторых были засунуты за пояс шапки такого же образца, как носят русские в Хабарове. Они, по-видимому, считали погоду слишком теплой, чтобы надевать головной убор. Волосы у большинства были иссиня-черные и очень густые. Женщины были татуированы черными или синевато-черными полосками на лбу и на носу, несколько таких полосок было на подбородке и какие-то фигуры на щеках. Тип лица не был так неприятен, как у ненцев или эскимосов. Некоторые из молодых девушек были даже миловидны. По сравнению с ненцами, чукчи были довольно опрятны и цвет лица их был бело-розовый. Несколько мужчин были совершенно белокуры. Возможно, что они являлись потомками русских, которые по той или иной причине, в качестве военнопленных или беглых, жили среди чукчей и слились с ними.

Час спустя мы продолжали путь, а чукчи вернулись в свои лодки, по-видимому, очень довольные полученными подарками, состоявшими из листового табаку, розданного им пачками, глиняных трубок, которых каждый получил столько, сколько мог удержать в руках, украшений и старого платья, которое мои товарищи и команда раздавали щедрой рукой.

Все были убеждены, что мы через несколько дней войдем в такие воды, где зимнее платье уже не понадобится, где недостаток того или иного можно будет пополнить в ближайшем порту и где предметами обмена будут уже не товары, а штампованные куски металла и нарезанные бумажки.

Весь день 7 сентября мы шли под парами дальше вдоль берега среди довольно разреженных льдов. Ночью мы пристали к плавучей льдине. Тут дночерпатель и трал дали очень богатую добычу. Но утром оказалось, что «Вега» так окружена льдом и окутана туманом, что после нескольких напрасных попыток тронуться дальше мы были принуждены закрепиться к большой льдине близ берега. Когда туман рассеялся настолько, что судно можно было разглядеть с берега, нас снова посетили чукчи, принятые нами так же гостеприимно, как и прежде. Выразительными знаками они приглашали нас сойти на берег и посетить их жилища. Так как продолжать плавание было невозможно, я принял приглашение, приказал спустить шлюпку и вместе со многими моими товарищами вышел на берег.

Берег образует здесь низкий песчаный вал, проходящий между морем и небольшой, расположенной на одной высоте с морем, мелкой лагуной или пресноводным озером. Дальше вглубь страны земля постепенно повышается до горных вершин, местами обнаженных и бесснежных, местами же покрытых тонким слоем снега, выпавшего за последние дни. Такие лагуны с пресной или соленой водой характерны для северо-восточного побережья Сибири. Эти образования и дали повод утверждать, что на северном побережье Сибири трудно определить границу между морем и сушей. Это еще может быть справедливо зимой, когда низкий вал, отделяющий лагуну от моря, покрыт снегом, – его трудно различить, и при поездках зимой на санях вдоль берега может легко казаться, что находишься на льду в открытом море, когда на самом деле едешь по земле, далеко от берега моря. Но после таяния снега граница между морем и сушей выражена достаточно резко, и море тут далеко не так мелко, как предполагали ранее. Летом льды у берега выпахивают дно, поэтому уже совсем близко от берега глубина доходит до 2 метров, а на расстоянии километра от берега – до 10–11 метров. Около высоких мысов глубина обычно вполне достаточна для глубокосидящих судов, которые могут проходить почти в непосредственной близости скал.

Стойбища чукчей обычно расположены на самом береговом валу, отделяющем лагуну от моря. Жилища (яранги) состоят из просторных палаток из звериных шкур. Посреди палатки находится помещение для спанья в форме параллелепипеда, отгороженное теплыми, хорошо выделанными оленьими шкурами. Освещают и согревают это помещение одним или двумя светильниками, в которых горит ворвань. Тут семья спит летом и тут же она проводит и большую часть суток в течение зимы. Летом, а иногда и зимой часть яранги, окружающую спальню, отапливают дровами, причем для отвода дыма открывается отверстие в крыше. Но пользоваться дровами для согревания спального помещения чукчи считают верхом расточительности.

Нас повсюду принимали очень радушно и угощали всем, чем дом был богат. Во время нашего посещения запасы пищи у чукчей имелись в изобилии. В одной из яранг в большом чугунном котле варилась оленина. В другой разрубали на куски двух убитых оленей и вынимали внутренности. В третьей яранге старуха была занята тем, что из желудков оленей доставала зеленое травянистое содержимое и запихивала его в мешок из тюленьей кожи, очевидно, для того, чтобы сберечь на зиму в качестве консервированной зелени. Руки служили ей при этом ковшом и выше локтя были покрыты не особенно аппетитной на вид маесой, которая все же, по сообщению датских колонистов в Гренландии, не имеет неприятного вкуса. Другие кожаные мешки, наполненные ворванью, стояли рядами вдоль стен яранги.

Нам предложили купить ворвань и, по-видимому, были удивлены, что мы не нуждаемся в этом товаре. Во всех ярангах лежали распластанные тюлени, – доказательство, что в течение последних дней был обильный лов. Около одной яранги лежали две только что отрубленные головы моржей с красивыми клыками. Я напрасно пытался получить в обмен эти головы, но на следующий день нам предложили клыки. У чукчей, по-видимому, существует какое-то предубеждение против продажи голов убитых животных. Согласно старинным описаниям путешествий, они поклоняются моржовым головам.

Детей, свежих и здоровых, было множество. Старшие дети ходили в ярангах почти совсем голые, и я видел, как они без обуви или какой-либо одежды выбегали и прыгали по обледенелой земле между ярангами. Маленьких детей женщины и мужчины носили на спине, причем дети были так закутаны, что походили на меховые мячи. С детьми чукчи обращались удивительно ласково, и никогда не случалось слышать со стороны старших бранного слова. Я выменял себе здесь множество домашней утвари и одежды, которые впоследствии будут описаны.

Утром 9 сентября мы попытались продолжать путь, но густой туман скоро снова заставил нас пристать к стамухе. Когда туман рассеялся, оказалось, что стамуха эта находится у самого берега. Глубина была здесь 11 метров. Мы простояли на этом месте до утра 10-го. Берег здесь образовал песчаный вал,[375] покрытый выше наибольшего уровня воды густым ковром травы, что служит доказательством того, что климат здесь, несмотря на близость полюса холода, гораздо благотворнее для развития растительности, чем даже в находящихся в наиболее благоприятных условиях районах западного побережья Шпицбергена. Дальше внутрь страны тянулась довольно высокая бесснежная черная возвышенность, за которой виднелось несколько высоких снежных вершин. Глетчеров здесь не было видно, но я считаю весьма вероятным, что небольшие ледники могли находиться в долинах между высокими горами внутри страны. Не встречалось и валунов ни вдали от берега, ни на прибрежном валу. В нескольких местах на морском берегу были видны обнажения. Отвесные береговые уступы вышиной от 9 до 12 метров состояли из талькового сланца, более или менее кремнеземнистого известняка и кремнистого сланца. Слои располагались почти отвесно, простирались с юга на север и не содержали никаких окаменелостей. В геологическом отношении эти обнажения представляли поэтому малый интерес. Но они были в изобилии покрыты лишайниками и дали д-ру Альмквисту возможность хорошо познакомиться с до сих пор совершенно неизвестной флорой лишайников этих мест.

Чукча в дождевом плаще из тюленьих кишок

Высшие растения суши были найдены в незначительном количестве, вероятно, вследствие позднего времени года. Но растительность эта представляла большой научный интерес, так как эти места до сих пор не посещал еще ни один ботаник. В море д-р Чельман напрасно искал водорослей. Из высших животных мы видели только одного моржа и несколько тюленей, но ни одного млекопитающего суши. Лемминги временами встречаются здесь, вероятно, в огромном количестве, судя по отверстиям и ходам, прорытым этими животными и перерезывающим почву по всем направлениям. Из птиц по-прежнему самым распространенным видом продолжал быть плавунчик, в особенности на море, где эта птица стаями по шести или семи штук деловито плавала среди льдин.

По соседству со стоянкой судна не видно было яранг, но во многих местах на берегу встречались следы старых стойбищ, – покрытые сажей камни, которыми пользовались при натягивании палаток, разбитая домашняя утварь и больше всего остатки костей тюленей, оленей и моржей. В одном месте множество черепов моржей были расположены кольцом. Возможно, что это были остатки пира после очень обильного лова. Вблизи покинутого зимовья, у устья еще невысохшего или вымерзшего ручья, д-р Стуксберг нашел несколько небольших холмиков, содержащих сожженные кости. Сжигание было настолько полное, что д-р Альмквист мог определить только одну кость. Это был человеческий зуб. После сжигания остатки костей и зола были сложены в яму и покрыты сначала дерном, а затем маленькими плоскими камнями. Стойбище казалось мне покинутым всего несколько лет назад, и собранные в кучу кости не имели вида старых. Но нужно быть очень осторожным, когда пытаешься определить в полярных местностях возраст старого стойбища, так как при оценке изменений, которым подвергается с течением времени поверхность земли, легко позволяешь себе основываться на опыте, приобретенном в более южных местностях. Как мало пригоден этот опыт на Крайнем Севере, видно из утверждения Ринка, что в Гренландии возле некоторых покинутых в этом столетии норвежских хижин[376] можно еще различить тропинки. Я сперва считал, что такому наблюдению едва ли следует придавать значение, но позже сам встретился с таким же случаем на месте, на котором столетие или два тому назад стоял дом, а именно в глубине фиорда Якобсхавн в северо-западной Гренландии. Тропинки, такие явственные, точно протоптанные только вчера, шли здесь в различных направлениях от развалин хижины. Поэтому очень возможно, что находившееся возле нашей теперешней стоянки стойбище было древнее, чем мы могли предполагать при первом осмотре. Куч отбросов поблизости не было видно.

Семья чукчей

У этих берегов теперь впервые стояло на якоре судно. Поэтому наше прибытие очень удивило чукчей, и известие об этом замечательном событии, по-видимому, распространилось между ними с большой быстротой. И хотя яранг поблизости и не было видно, нам все же пришлось принять множество гостей. Я пользовался каждым случаем, чтобы наменять себе всевозможных вещей, характерных для домашнего обихода чукчей. Восемь лет тому назад я собрал и купил множество «этнографики» в северо-западной Гренланндии и был теперь поражен огромным сходством между предметами домашнего обихода, приобретенными у чукчей, и теми, которые находишь в древних эскимосских могилах в Гренландии.

Впрочем, моя торговля с чукчами сопровождалась на этот раз очень большими затруднениями, так как у меня не было предметов мены, предпочитавшихся дикарями. Во время моих путешествий 1875 и 1876 годов мне не пришлось воспользоваться для меновой торговли с туземцами мелкими вещами, захваченными с собой, а хорошо шли русские бумажные деньги. Поэтому я и при выходе «Веги» из Швеции взял с собой только деньги, а не товар для обмена. Но деньги имели здесь мало применения. 25-рублевая бумажка ценилась чукчами меньше, чем красивая обертка от мыла, а золотая или серебряная монета меньше, чем оловянная или медная пуговица. Мне все же удалось сбыть несколько монет по 50 ере, но только после того, как их просверлили для серег.

Единственные имевшиеся у меня теперь товары для обмена были табак и голландские глиняные трубки. Табаку у меня было всего несколько дюжин пачек из партии, которую Сибиряков предполагал импортировать по Енисею в Сибирь. Я был убежден, что достигну Тихого океана уже этой осенью, и щедрой рукой раздавал свои запасы табаку, так что они быстро иссякли, а потребности моих приятелей-чукчей были удовлетворены на много недель. Когда впоследствии «Веге» пришлось зимовать среди льдов, я очень раскаивался в своей расточительности. Голландских глиняных трубок еще имелось множество. Я случайно взял их с собой потому, что два ящика таких трубок, которые во время экспедиции 1876 года должны были быть доставлены в Сибирь, пришли в Трондгейм только после ухода из этого города «Ymer». Тогда они были взяты на «Вегу». Хотя трубки и были слишком хрупки для грубых пальцев чукчей, они все же очень пригодились для обмена на мелочи, в качестве приветственных даров множеству собиравшихся на судно туземцев и для подарков детям, чтобы расположить в нашу пользу родителей. Кроме того, я роздал много шведских серебряных монет, чтобы в случае несчастного исхода экспедиции оставить след, по которому можно было бы определить места, посещенные нами.

Для сведения будущих путешественников я укажу товары, на которые здесь имеется спрос: толстые иглы для шитья и для штопки, котелки, ножи (предпочтительно большие), топоры, пилы, сверла и другие железные инструменты, холщовые и шерстяные рубашки (не только ярких цветов, но также и белые), платки, табак и сахар. Сюда же относится водка; этой ходячей монеты на «Веге», конечно, были большие запасы, но пользоваться ею для этой цели я не считал возможным. За водку можно сразу же получить все, что хочешь, от многих чукчей, но не от всех, потому что и здесь встречаются мужчины непьющие и с жестом презрения отстраняющие стакан, который им подносят. Чукчи вообще хитры, расчетливы и умеют соблюдать свою выгоду. В этом направлении их развила меновая торговля, происходящая через их посредство между Америкой и Сибирью. Многие бобровые шкуры, попадающие на Ирбитскую ярмарку, переходили из рук в руки от американских туземцев к сибирским, пока наконец не дошли до русского купца. В целях меновой торговли между полярными жителями Америки и Азии на одном из островов Берингова пролива устроено нечто вроде ярмарки. Говорят, что в самом отдаленном торговом пункте полярной Америки еще несколько лет тому назад в уплату за шкуру бобра давали всего один лист табаку.[377] Один чукча предлагал мне за котелок необыкновенно красивую шкуру черной лисы. К сожалению, лишнего котелка у меня не было. Но и тут цены повысились. Когда русские впервые пришли на Камчатку, они получили за один нож восемь собольих шкур и восемнадцать – за топор, причем камчадалы смеялись над доверчивыми чужестранцами, которых можно было так легко обмануть. Когда русские впервые обосновались в Якутске, за котелок им, говорят, платили столько собольих шкур, сколько их влезало в него.[378]

В ночь на 10 сентября поверхность моря покрылась довольно толстой корой молодого льда, вскоре однако разрушившейся под напором старых плавучих льдин. Льды как будто бы немного рассеялись. Поэтому мы снялись, чтобы продолжать путь. Вначале необходимо было сделать обход на запад, чтобы обогнуть ледяное поле. Но тут нам скоро перегородила дорогу полоса старого льда, так крепко спаянного образовавшимся в течение ночи молодым льдом, что канал удалось пробить только после того, как несколько часов поработали топорами и ледорубами. По другую сторону этой полосы льда мы снова очутились в довольно открытой воде, но зато туман так сгустился, что нам опять пришлось пришвартовываться к стамухе, расположенной дальше в море, но западнее нашей последней стоянки. В ночь на 11-е льды пришли в сильное движение. К счастью, утром прояснилось, и мы могли продолжать путь среди довольно разреженных льдов. Но с наступлением ночи нам, по обыкновению, пришлось пристать к стамухе.

На следующий день, 12 сентября, когда мы уже прошли значительное расстояние от мыса Иркайпий, или Северного,[379] нам встретились такие сплоченные льды, что пробиться дальше не было никакой возможности. Нам снова пришлось повернуть назад, и мы только с большим трудом проложили себе путь к берегу среди густых льдов. Здесь судно пришвартовали к стамухе, севшей на грунт у крайнего северного выступа мыса Иркайпий. Сильное приливное[380] течение стало гнать мимо судна большие льдины. «Вега» перешла тогда в маленькую открытую с севера бухту, образованную двумя выступающими из материка высокими мысами, и стала там на якорь. К сожалению, в ожидании более благоприятной ледовой обстановки нам пришлось тут задержаться до 18 сентября. Это невольное промедление надо считать главнейшей причиной нашей зимовки.

Иркайпий – самая северная оконечность той части Азии, которую в 1778 году посетил Кук. Поэтому она была названа Северным мысом (Нордкап), и название это было принято на большинстве карт, хотя оно и вводит в заблуждение, так как мысы с таким названием существуют во многих странах. Оно и неправильно, ибо мыс этот не образует самой северной оконечности Азии. Самым северным мысом Сибири является мыс Челюскина, самым северным в районе к востоку от Лены – Святой Нос, самым северным на побережье к востоку от Чаунской губы – мыс Шелагский и т. д. Поэтому название Северный мыс следует заменить первоначальным названием Иркайпий, хорошо знакомым всем туземцам между Чаунской губой и Беринговым проливом.

На косе, связывающей Иркайпий с материком, находилось при нашем посещении стойбище, состоявшее из 16 яранг. Мы увидели тут даже руины, т. е. остатки множества древних жилищ, принадлежавших народу, называвшемуся онкилоны[381] и жившему в старину в этих местах. По преданию, чукчи несколько сот лет тому назад изгнали отсюда онкилонов на острова, лежащие далеко в Ледовитом океане. Д-р Альмквист и поручик Нордквист занялись раскопками в этих древних жилищах с целью собрать материал для этнографии этого легендарного народа. Жилища были отчасти построены из китовых костей и наполовину помещались под землей. В кучах с отбросами вблизи развалин находились кости различных родов китообразных, в том числе белух, а также тюленей, моржей, оленей, медведей, собак, песцов и различных видов птиц. Кроме этих остатков охотничьего промысла, попадались предметы из камня и кости, между которыми были каменные топоры, пролежавшие под землей 250 лет, но все еще крепко сидевшие на деревянной или костяной рукоятке. Самые ремни, которыми топор был привязан к топорищу, также прекрасно сохранились. Моржовые клыки[382] являлись для прежних жителей, как и для современных чукчей, материалом, успешно заменявшим кремень. Из этих клыков изготовлялись наконечники для рогатин, стрелы для охоты на птиц, крючки для рыбной ловли, топоры для разрубания льда и т. д. Поэтому при раскопках нашли в большом количестве более или менее обработанные моржовые клыки. Китовая кость также имела широкое применение, но крупных кусков мамонтовых бивней мы здесь не нашли; это доказывает, что народ этот не находился в оживленных сношениях с жителями областей, лежавших к западу и богатых мамонтовой костью.[383] Во многих местах древние жилища онкилонов были превращены чукчами в ледники для хранения ворвани, а в других местах в кучах с отбросами производились, по-видимому, раскопки для добычи моржовой кости. Наши исследования пришлись чукчам не по вкусу. Какой-то старик, как будто бы случайно проходя мимо места, на котором мы работали, постоял некоторое время, с притворным равнодушием глядя на то, что мы делали, пока не убедился, что мы по глупости или по какой-нибудь другой непонятной для него причине не трогали погреба с ворванью, а рылись в поисках старых обломков костей и камней.

Предметы, найденные на развалинах жилища онкилотов: ножи, наконечники рогатки, долото с рукояткой, ложка

Остатки древних жилищ встречаются также высоко над уровнем моря среди каменных россыпей мыса Иркайпий, и возможно, что здесь было самое последнее убежище онкилонов. Здесь во многих местах на склонах возвышенностей находились огромные груды костей, состоявшие частью из множества (в одном месте до 50) заросших лишайниками медвежьих черепов, расположенных в круг мордами внутрь, частью из смешанных черепов оленей, белых медведей и моржей, расставленных менее правильным кругом, в середине которого были сложены в кучу оленьи рога.[384] Среди оленьих рогов попалась лобная кость лося с остатками рогов. Подле остальных костей лежали бесчисленные, по большей части свежие, не покрытые лишайниками височные кости тюленей. Другие кости тюленей совершенно отсутствовали, что показывает, что височные кости не были остатками выветрившихся черепов тюленей, а что по той или иной причине их сваливали здесь уже в последнее время. Частей человеческих скелетов поблизости не попадалось. По всей вероятности, эти груды костей являлись местами жертвоприношений, перешедшими по наследству от одного народа к другому.

О народе, обитавшем здесь в старину, Врангель рассказывает следующее.

«На берегах Анадырского залива обитает народ, называемый чукчами онкилон, т. е. морские, от которого они совершенно отличаются телосложением, одеждою и языком. Капитан Биллингс в описании своего путешествия по Чукотской земле показывает сходство языка сего народа с языком кадьякских алеутов, которые одного происхождения с гренландцами.

По преданию, народ онкилон 200 лет тому занимал весь азиатский берег от Шелагского мыса до Берингова пролива. Предание подтверждается тем, что на всем протяжении здесь видны следы хижин, совершенно отличных от тех, в каких обитают горные чукчи. Судя по остаткам, хижины эти были несколько углублены в землю и покрывались китовыми ребрами и землею. Сильная вражда между онкилонским старшиною Крехаем и главою оленных чукчей Ерримом превратилась в междоусобие. Крехай был разбит и бежал со своим народом. С тех пор берег опустел. Жители деревни Иркайпий, где, по преданию, Крехай несколько времени скрывался, рассказывали мне об нем следующее. Он убил чукотского старшину Еррима и был преследуем сыном его, долгое время скитался и наконец скрылся на мысе Иркайпий, где доселе видна природная стена, за которою он поселился. Но молодой чукча Еррим, жаждая мщения за смерть отца своего, нашел средство ворваться туда и умертвить сына Крехая. Хотя по понятиям здешних жителей кровавая месть была тем удовлетворена, но, вероятно, Крехай все еще имел причину страшиться преследований своего непримиримого врага. Потому ночью спустился он по ремню со скалы в приготовленную для побега лодку и, думая обмануть своих неприятелей, поплыл сперва на восток, но потом повернул на запад и достиг Шалаурова острова, где укрепился в землянке, развалины которой мы видели. Туда собрались мало-помалу все его родные и вскоре на 15 байдарах убежали в незнакомую землю, в ясные солнечные дни видимую с мыса Якана. На следующую зиму скрылся еще один чукча, родня Крехая, со своими домочадцами и оленями; подозревают, что и он также удалился в ту заморскую землю.

Здесь будет кстати привести еще одно предание, относящееся к предполагаемой земле; его рассказывали нам жители острова Колючина. Один старик говорил, что при жизни его деда шесть чукчей и одна женщина на байдаре слишком далеко отплыли от берега и потеряли ее из вида. Они долго носились по волнам и наконец были брошены на неизвестную землю, жители которой даже и чукчам показались дикими и зверскими. Мужчины были все умерщвлены; с женщиною, напротив, обходились хорошо и возили ее по всей земле как нечто редкое и замечательное. Таким образом перешла она наконец к кергаулям, народу, обитающему в Америке на берегах Берингова пролива, и оттуда возвратилась на родину. Она много рассказывала своим землякам о приключениях на неизвестной большой земле, лежащей к северу от Колючина острова и простирающейся от Америки далеко на запад. „Земля эта, – говорила она, – разделена между многими поколениями; живущие на западе весьма сходны с чукчами, а напротив, обитающие на востоке столь зверски и дики, что едва похожи на людей“. Это предание до того искажено самыми невероятными прибавлениями, что не заслуживало бы замечания, если бы не было в нем сходства с историею Крехая».[385]

Когда Врангель писал это, он еще не верил в существование земли, которая нанесена на его карту под 177° вост. долг. и 71° сев. шир. Заново открытая позднее англичанином Келлетом,[386] земля эта, по пословице «Lucusa non lucendo», получила название Земли Врангеля. В настоящее время знают, что земля, про которую рассказывали легенды, действительно существует, и многое говорит за то, что она простирается до самого архипелага у северного побережья Америки.[387] В таком освещении рассказ женщины-чукчи представляет хорошее руководство для будущих исследовательских путешествий по морю к северу от Берингова пролива и является важным вкладом в материал для обсуждения судьбы, постигшей американскую экспедицию на «Жаннете», про которую в настоящее время, когда пишутся эти строки, еще не имеется сведений.[388]

Между нами и обитателями нынешнего чукотского стойбища на мысе Иркайпий быстро установились дружеские отношения. Вначале мы приняли за главу общины немного разжиревшего, высокого, статного и красивого мужчину по имени Чепурин. Поэтому его несколько раз угощали в рубке, причем для закрепления дружбы преподносили ему небольшие подарки. Чепурин, несомненно, был падок до лести и украшений и мог теперь благодаря меновой торговле с нами и полученным подаркам удовлетворить свое тщеславие в такой мере, какая ему прежде и не снилась. Когда он однажды посетил «Вегу», на нем поверх кухлянки была надета красная шерстяная рубашка, а с каждого уха спускалась золоченая цепочка, к нижней части которой была прикреплена монетка в десять ере. Впрочем, он уже во время нашего прибытия был одет лучше других, яранга его была просторнее и в ней находилось два спальных помещения, отдельное для каждой из его жен. Но, несмотря на все это, мы скоро поняли, что ошиблись, предполагая, что община не может существовать без главы и что Чепурин занимает такое высокое положение. Тут, как и во всех чукотских стойбищах, которые мы в дальнейшем посетили, царила полная анархия.

Но в этой маленькой общинке без главы ничем не нарушалось величайшее согласие, в котором жили между собой ее члены. Детей, здоровых, веселых, нежно любимых жителями, было множество. Доброго слова детям было достаточно, чтобы обеспечить дружественный прием в яранге. К женщинам мужчины относились, как к равным, и мужья всегда советовались с женами, когда предстояло совершить какой-нибудь более или менее крупный обмен; часто приходили к соглашению только после того, как советчицу задабривали пестрым платком. Вещи, вымененные мужем, отдавались на сохранение жене. У одного из детей на шее была жемчужная нитка с висевшей на ней китайской монетой с четырехугольным отверстием посредине; другой ребенок носил просверленную американскую монету в один цент. Чукчи не знали ни одного слова по-русски, но и тут один юноша умел считать до десяти по-английски. Также знали они по-английски и слово «корабль». Во всех ярангах можно было видеть оленьи желудки с содержимым или мешки, набитые другой зеленью.

В ответ на раздаваемые нами куски сахару и щепотки табаку нас угощали сморщенными корешками немного больше ореха, очень вкусными, напоминавшими свежие орехи. Пойманного во время нашего пребывания тюленя разрубали в яранге на части женщины. При этом они были окружены детьми, которых от времени до времени наделяли кровавыми обрезками мяса. Пластование производилось молодыми девушками «con amore», причем они слегка кокетничали своими окровавленными руками и лицами.

Преобладающей в этой местности горной породой является габбро. Внутри страны возвышается много отдельно стоящих, от 100 до 150 метров высотой, черных гор в виде плато, образованных из названной породы; между ними раскинулась гладкая, покрытая травой, но безлесная равнина. Она покоится, по-видимому, на осадочных породах, так как на западной стороне мыса Иркайпий плутонические породы подстилаются черным сланцем со следами окаменелостей, по большей части неясными отпечатками растений, возможно, пермской и каменноугольной формации.

Ввиду долгой задержки экспедиции в этих местах я предпринял экскурсию на находившуюся вблизи нашей стоянки гору, высота которой, согласно барометрическому измерению, достигала 129 метров. Я хотел получить с высоты картину состояния льдов более полную, чем давала рекогносцировка на лодке. Гора называлась чукчами Хаммонг-Омманг. С нее открывался широкий вид на море. Оно все сплошь было покрыто сплоченным льдом. Только близ материка виден был открытый проход, все же во многих местах перерезанный полосами льда.

Плутоническая горная порода, из которой была образована гора, почти повсюду под влиянием мороза раскололась на угловатые каменные глыбы, так что склоны горы превратились в гигантские груды камней. С наветренной стороны камни были покрыты прозрачной, стекловидной, легко отваливавшейся ледяной коркой, которая значительно затрудняла карабканье по горе. Я уже прежде наблюдал образования такой ледяной коры на самых северных горных вершинах Шпицбергена.[389] Образование этой коры, несомненно, основано на осаждении тумана, капли которого были значительно переохлаждены и переходили в твердое состояние при соприкосновении со льдом или снегом или с каким-нибудь неровным твердым предметом. Так же образуется и ледяная кора на судовом такелаже, обстоятельство очень неприятное для моряков. Мы сами имели случай познакомиться с этим явлением в следующие за тем дни, когда такелаж «Веги» украсился крупными ледяными сосульками и такой толстой ледяной корой, что легко мог произойти несчастный случай при падении на палубу[390] ледяных осколков.

Драгирование у мыса Иркайпий дало д-ру Чельману несколько водорослей, а д-ру Стуксбергу множество Diastylis Rathkei (Kr.), Acantbostephia Malmgreni (Goës) и Liparis gelatinosus (Pallas), но мало других видов. На круто обрывавшемся к морю северном склоне мыса Иркайпий такими огромными массами поселился один вид баклана, что скалу можно было назвать настоящим птичьим базаром. Среди льдов плавало множество тюленей. Кроме баклана попадалось вообще немного птиц, за исключением плавунчика, встречавшегося в больших количествах. Рыба попадалась только в очень ограниченном количестве. В истекшее лето улов рыбы был здесь, по-видимому, не особенно богатым, судя по тому, что чукчи не сделали на зиму запасов рыбы. Все же нам предлагали иногда небольших лососей.

18 сентября[391] состояние льдов все еще было без перемены. Но медлить дольше было неблагоразумно, так как это грозило зимовкой. Кроме того, с вершины горы, которую я посетил накануне, было видно, что вдоль берега тянется непрерывный открытый проход, только местами перегороженный льдом. Поэтому мы подняли якорь, и «Вега» под парами продолжала путь по фарватеру глубиной всего в 6–8 метров. Так как осадка «Веги» составляла от 4,8 до 5 метров, то у нас, следовательно, было очень немного воды под килем, и это среди льдов в совершенно незнакомом фарватере. Приблизительно в 20 километрах от места нашей стоянки нам встретилась полоса льда, через которую мы могли пробиться только с величайшим трудом, при помощи ударов, которые крепкая «Вега» могла вынести.

Далее мы продолжали путь в иногда еще более мелком фарватере, пока в 8 часов вечера «Вега» не ударилась о подводный выступ стамухи. Вода была на убыли, и вследствие этого мы могли сняться только на следующее утро, после того как значительная часть подводного тарана, на который села «Вега», была разбита топорами и пешнями. Несколько попыток взорвать лед порохом не удались. Для такой цели динамит гораздо действительнее, и это взрывчатое вещество следовало бы всегда иметь с собой в плавании, где приходится взрывать лед.

19-го «Вега» продолжала путь все по такому же мелкому фарватеру вдоль берега, между высокими стамухами, часто отличавшимися очень живописными очертаниями. Позднее днем мы снова встретили много совсем ровных льдин, образовавшихся в реках или защищенных бухтах. Соленость воды была незначительна, а температура ее держалась выше 0°.

После того как мы ночь простояли, закрепившись о стамуху, «Вега» 20-го продолжала плавание почти исключительно среди невысоких грязных льдин, по-видимому, не подвергавшихся в течение последней зимы сильному давлению. Лед этот сидел менее глубоко в воде, чем голубые стамухи, и мог поэтому подойти ближе к берегам, что было большим неудобством для нашего глубокосидящего судна. Вскоре мы пришли в такое место, где сплоченные льды так близко пригнало к берегу, что возле него оставался только узкий проход, свободный от льдов, где глубина составляла всего 3 1/2–4 1/2 метра. Поэтому мы были вынуждены через несколько часов опять пристать к стамухе, чтобы выждать более благоприятных условий. Ветер перешел теперь с запада на север и на северо-запад. Несмотря на это, температура повысилась, и погода стала дождливей, доказательство того, что к северу и северо-западу от нас находились обширные, свободные от льдов водные пространства. В ночь на 21-е шел сильный дождь при северо-северо-западном ветре и температуре +2°. В этот день была сделана попытка найти какое-нибудь место, где можно было бы прорваться через полосу льдов, придвинутых к берегу, но это не удалось, быть может, вследствие очень густого тумана.

Драга принесла здесь скудную добычу, вероятно, потому, что фауна в такой мелкой воде, как та, в которой мы стояли, уничтожалась глубокосидящими льдинами, носящимися здесь большую часть года. Зато экскурсии на ближайшем берегу дали ботаникам «Веги», несмотря на позднее время года, ценный материал для изучения местной флоры.

22-го я с капитаном Паландером сделал на катере экскурсию для исследования глубины моря к востоку. Нам скоро удалось найти достаточно глубокий, не слишком загроможденный льдами проход, и благодаря этому «Вега» 23-го снова могла продолжать плавание среди густых масс льда, часто так близко к берегу, что под килем судна было всего 1/4 метра воды. Все же, хотя и медленно, мы продвигались вперед. Местность представляла здесь богатую травой, еще не покрытую снегом равнину, постепенно повышавшуюся вглубь страны до пологих гор и холмов. На берегу лежало довольно много плавника и временами попадались развалины покинутых жилищ. Вечером 23 сентября мы пристали к стамухе, стоявшей посреди довольно большой полыньи. В течение ночи эта полынья закрылась так, что 24-го и 25-го мы могли продвинуться только на незначительное расстояние. 26-го плавание могло снова продолжаться, сначала с трудом, дальше по довольно открытой воде до мыса, называющегося на картах мыс Онман. Туземцы, посетившие здесь наше судно, называли мыс этим же именем. Льды, встречавшиеся нам в этот день, были гораздо толще, чем прежде, синевато-белого цвета и не грязные. Следовательно, они образовались в море, вдали от берегов.

27-го плавание продолжалось в довольно свободных от льдов водах до Колючинской губы. Ни одна значительная река не впадает в этот большой фиорд, единственный на северном побережье Азии, который своей длинной, узкой формой и благодаря очертаниям окружающих берегов и раздвоению в глубине напоминает ледниковые фиорды Шпицбергена. Устье залива было загромождено сплошным льдом, державшимся вокруг расположенного тут острова,[392] населенного множеством чукотских семей. Чтобы избежать этих льдов, «Вега» описала вверх по фиорду значительную дугу. Погода была тихая и ясная, но пространства между старыми плавучими льдами стали затягиваться новообразовавшимся льдом. Среди льдин плавали сотни тюленей, с любопытством следуя в кильватере за судном. Птицы, напротив, встретились только в незначительном количестве. Очевидно, большинство из них уже улетело на берега более южных морей. В 4 часа 45 минут пополудни судно закрепили за льдину вблизи восточного берега фиорда. Отсюда было видно, что лед возле восточного входного мыса фиорда так приблизился к берегу, что оставшийся свободным от льдов фарватер недалеко от берегов мог оказаться недостаточно глубоким для «Веги».

Поэтому лейтенант Говгард был командирован на катере произвести промеры. Он вернулся с ответом, что фарватер около мыса достаточно глубок. Одновременно и я, вместе с несколькими естествоиспытателями, сделал экскурсию внутрь страны. Зверобой Ионсен был послан для выяснения ледовой обстановки далее к востоку на самую высокую гору хребта, тянувшегося по средней части мыса. Ионсен также вернулся с успокоительным известием, что довольно широкий открытый проход тянется на юго-восток вдоль берегов по ту сторону мыса. Я с товарищами бродил по береговым откосам, чтобы, насколько позволяла надвигавшаяся темнота, исследовать их. Когда Ионсен спустился к нам, он сообщил, что с вершины горы слышал крики и шум и видел огни стойбища по ту сторону мыса. Он подозревал, что у туземцев было там какое-то празднество. Мне очень хотелось пойти к чукчам, чтобы, как я думал, «распроститься с ними», так как был уверен, что мы в один из следующих дней будем входить в Тихий океан. Но так как время было позднее и уже стемнело, отчасти же потому, что мы еще недостаточно были знакомы с нравом чукчей и имели при себе только охотничье оружие, я отказался от мысли идти в ночное время в незнакомое нам стойбище, тем более что нас было всего несколько человек. Позднее мы убедились, что подобное посещение не представляло бы для нас никакой опасности. Так как судно, во всяком случае, не могло в этот вечер тронуться в путь, мы развели на берегу огромный костер из плавника, собрались вокруг него и весело болтали об оставшейся части плавания по морю, где мы будем страдать не от холода, а от жары и где наше продвижение не будет по крайней мере задерживаться льдами, постоянным туманом и неизвестными мелями. Никому из нас тогда и в голову не приходило, что мы вмерзнем во льды и что вместо тропической жары мы испытаем в течение ближайших десяти месяцев полярную зиму на открытом рейде, при постоянных метелях и при температуре, часто падавшей значительно ниже точки замерзания ртути.

Вечер был прекрасный, небо ясное и воздух такой тихий, что пламя и дым костра поднимались высоко к облакам. Черная, покрытая тонкой ледяной пленкой гладь воды отражала свет костра в виде длинной огненной дорожки, ограниченной далеко на горизонте кромкой льда, неровности которой казались в темноте силуэтами вершин отдаленной горной цепи. Воздух, в котором не чувствовалось ни малейшего дуновения, был мягкий, и термометр показывал всего 2° ниже нуля. Но этого незначительного мороза было все же достаточно, чтобы в течение ночи покрыть море слоем молодого льда, который, как показал опыт следующего дня, мог в более открытых местах замедлять ход «Веги», но не препятствовать ему. Зато лед этот так крепко спаял надвинутый к берегам плавучий лед, что даже паровое судно с трудом могло проложить себе здесь путь.

Когда мы на следующий день, 28 сентября, проходили мимо мыса, ограничивающего на востоке Колючинский залив, глубина в свободном от льдов проходе возле берегов, покрытом теперь свежим льдом, стала быстро уменьшаться. Вскоре она оказалась слишком малой для «Веги», которой поэтому пришлось прокладывать себе путь среди расположенных за этим проходом стамух и ледяных полей. Ночной мороз, однако, так крепко спаял между собой льдины, что попытки оказались напрасными. Мы были вынуждены пристать к стамухе. Это было тем благоразумнее, что при первой же перемене направления ветра мы могли снова сняться и пройти те немногие мили, что отделяли нас от открытых вод Берингова пролива. Нам было известно, что китобои часто покидают эти места только в середине октября, и поэтому мы относились к промедлению более или менее спокойно. Так как за последние десятилетия американские китобои дошли до Северного Берингова моря,[393] я перед отъездом с родины обратился, частью непосредственно, частью через шведский департамент иностранных дел, к американским ученым и правительственным учреждениям с просьбой сообщить мне все, что известно относительно ледовой обстановки этого моря. Мое обращение повсюду было принято крайне любезно и к предстоящему путешествию отнеслись с большим сочувствием. Я, таким образом, получил множество малодоступных при других обстоятельствах печатных материалов и карт, относящихся к морю, омывающему берега Северной Америки и северной Азии, и, кроме того, устные и письменные сообщения от разных лиц, среди которых упомяну знаменитого исследователя профессора В. Г. Даля в Вашингтоне, долго пробывшего на территории Аляски и в северной части Тихого океана, адмирала Джона Роджерса, командовавшего американским военным судном «Vincennes» во время его крейсирования к северу от Берингова пролива в 1855 году, также лейтенанта американского флота Уошберна Мэйнода. Кроме того, я еще получил важные сведения от немецкого капитана Е. Дальмана, который в течение нескольких лет посещал эти воды для торговли с туземцами побережья. Место не позволяет мне включить сюда все полученные сообщения. Но в доказательство того, что все они не давали повода считать, что навигация в море между Колючинской губой и Беринговым проливом кончается в исходе сентября, я приведу здесь некоторые выдержки из переданного мне американским генеральным консулом в Стокгольме Н. А. Эльвингом письма мистера Миллера, председателя «Alaska Commercial Company».

«Нижеследующее представляет сводку сведений, которые нам удалось собрать для ответа на ваш запрос.

Судно „Massachusetts“ – капитан О. Уиллиамс – находилось 21 сентября 1867 года под 74° 30’ сев. шир. и 173° зап. долг. В поле зрения к северу льдов не было, но на востоке льды встречались. На западе-северо-западе в расстоянии приблизительно 60 миль виднелись высокие горные вершины. Капитан Уиллиамс полагает, что остров, который Келлет назвал островом Пловер, является мысом Земли Врангеля. Капитан Уиллиамс говорит далее, что, согласно его наблюдениям, с середины августа до начала октября льды не встречаются к югу от 70° сев. шир. и к западу от 175° зап. долг. и что едва ли бывают годы, когда в сентябре нельзя проникнуть до Северного мыса (Иркайпий), расположенного под 180° долготы. Если, как это обычно бывает в июле и августе, господствуют юго-западные ветры, северное побережье в это время совершенно свободно от льдов. 1877 год считался тяжелым ледовым годом, и на юге встречалось много льдов. 1876 год был благоприятным в ледовом отношении (an open season); также и 1875 год. Наш капитан Густав Нибаум утверждает, что восточная сторона Берингова пролива свободна от льдов до ноября и что он при различных обстоятельствах два раза прошел через пролив в такое позднее время, как 22 октября. Северное побережье было тогда свободно от льдов „within reasonable distance“. В 1869 году судно „Нэви“ стояло на якоре у острова Колючина 8–10 октября. 10 октября названного года льдов к югу и к востоку от Земли Врангеля не было».

Эти сведения доказывают, что я, конечно, мог иметь повод раздражаться, что снова теряю несколько дней в местности, унылые берега которой, ничем не защищенные от ветров Северного океана, представляли мало научного интереса, по крайней мере по сравнению с тем, что несколько дней спустя можно было бы выполнить, например, на островах Берингова пролива или в заливе Лаврентия, расположенном к югу от восточного мыса Азии и поэтому защищенном от ветров Ледовитого океана. Но причин опасаться вынужденной зимовки у меня не было никаких. Я считал, что то же заключение могу вывести из моей зимовки на Шпицбергене 1872/73 года, когда прочный лед образовался в нашей гавани под 80° сев. шир. только в течение февраля. Но теперь было иначе. Хрупкий ледяной покров, который 28 сентября связал стамухи и помешал нашему продвижению, креп с каждым днем под действием все усиливавшегося мороза и растаял только в следующем году при наступлении летнего тепла. Всего в четырех или пяти километрах от нашей зимней стоянки еще долгое время после того, как мы вмерзли в лед, возле берегов было открытое море.

Было ли наше плавание вдоль северного побережья Азии до Колючинской губы лишь счастливым стечением обстоятельств, покажет будущее. Я, со своей стороны, думаю, что такое счастливое стечение обстоятельств будет часто повторяться. Во всяком случае, верно то, что если нам удалось проникнуть так далеко, то необходимость зимовки среди льдов была вызвана лишь случайной неудачей и необычной ледовой обстановкой осенью 1878 года в Северном Беринговом море.