Плавание «Фразера» и «Экспресса» вверх по Енисею и возвращение в Норвегию // Договор о проводке «Лены» вверх по реке Лене // Проход «Лены» через дельту реки и вверх до Якутска // О природе Сибири // Речные бассейны // Плодородие страны и необходимость облегченных сообщений // Большие реки // Будущие торговые пути Сибири // Путешествие вверх по Енисею в 1875 году // Остров Сибирякова // Тундра // Сибирская тайга // Жители западной Сибири // Способы передвижения по Енисею // Новые перспективы для Сибири

В вступлении к этому путешествию я упоминал, что «Вегу» в первой части ее плавания сопровождали три других судна, которые вместе с головным судном экспедиции находились в моем распоряжении и под моим начальством. Я также указывал, что путешествия этих спутников «Веги» заслуживают быть отмеченными в истории мореплавания. Так как мы при устье Лены разлучились с судном, дальше других сопровождавшим «Вегу» в ее пути на восток, здесь будет уместно коротко сообщить о результатах плаваний «Фразера», «Экспресса» и «Лены» и доказать справедливость того, что я уже говорил о значении этих плаваний.

9 августа в 10 часов утра, после того как Серебреников пересел на «Экспресс» и в качестве уполномоченного Сибирякова принял в свое ведение два судна, предназначенные для плавания по Енисею, «Фразер», ведя на буксире «Экспресс», направился из гавани Диксона вверх по течению. Плавание совершалось без особых приключений, и только изредка, вследствие незнакомства с фарватером, случалось попадать на мелкие места. 11 августа пришли в Кореповское зимовье, на то самое место, где я в 1876 году выгрузил товары, привезенные на «Ymer». Тут был взят на борт мой старый друг и спутник по путешествиям в 1875 и 1876 годах – казак Федор. Оказалось, что он все такой же простодушный лоцман, как и прежде. Несмотря на опыт 1876 года, когда он несколько раз сажал «Ymer» на мель, он еще не приобрел ясного представления о разнице между морским судном и обыкновенной плоскодонной енисейской баржей. Его понятия об ответственности лоцмана выражались в том, что он в трудных местах фарватера искал в объятиях сна забвения всех опасностей и затруднений. Серебреников и шкиперы были поэтому вынуждены ориентироваться в незнакомом фарватере самостоятельно, производя частые промеры лотом. Фарватер, проходивший между низменными островами, покрытыми низкорослым кустарником и густой травой, часто бывал очень узок, во глубина его, очевидно, была достаточна, так как даже без опытных лоцманов находили глубину от 5 до 30 метров. Когда на борт был взят рыбак, лучше Федора знавший фарватер, можно было в течение двенадцати часов полным ходом идти между южными Бреховскими[319] островами по глубинам от 30 до 5 метров.

Судно «Фразер»

14 августа пришли к Толстому Носу, где приблизительно под 70° 10’ сев. шир., на 370 километров южнее гавани Диксона, расположено довольно богатое зимовье. 15 августа стали на якорь в хорошей гавани у Заостровского зимовья, расположенного километров на 100 вверх по реке, у самой границы лесов. Здесь должны были выгрузить товары и принять другой груз. 16 августа был построен плот, выгрузка началась 17-го и была окончена 20-го. Отсюда «Фразер» пошел еще дальше вверх по реке до села Дудинки, чтобы принять там некоторые товары: сало, пшеницу, рожь и овес. 2 сентября «Фразер» вернулся к Заостровскому, где между тем «Экспресс» также уже принял свой груз.

Дудинка – село, расположенное при впадении реки Дудинки в Енисей. Здесь живут смотритель, два ссыльных, несколько русских рабочих и туземцы; кроме того, хозяин местечка, купец Сотников. Этот деловой человек в экономическом отношении властвует над всей округой, жители которой в том или ином отношении находятся от него в зависимости. Он выменивает на хлеб, водку, сахар, чай, железные изделия, порох, свинец и ткани – кожу и меха, рыбу, мамонтовые клыки и т. д. Эти товары отправляются затем с пароходом в Енисейск, а оттуда уже рассылаются в Китай, Москву, Петербург и т. д. Кроме того, Сотников – владелец значительных залежей угля в Норильских горах, приблизительно в 60 километрах от Дудинки. Дом Сотникова, расположенный вблизи границы лесов, поистине может считаться прекраснейшим дворцом сибирской тундры и приводит в восхищение всех туземцев края. Двухэтажный дом построен из неотесанных бревен, крыша выкрашена в зеленый цвет, рамы во множестве окон окрашены в белый и синий цвета, комнаты теплые, устланы меховыми коврами, на окнах цветы в горшках, по стенам множество фотографий и гравюр.

7 сентября все было готово к отплытию. «Фразер» и «Экспресс» подняли якоря и пустились вниз по реке в обратный путь. Два дня спустя у Толстого Носа встретили пароход «Москву»[320] из Бремена, под командой шкипера Дальмана. На этом судне находился экипаж норвежского парохода «Царица» под командой шкипера Бруна. Судно это потерпело крушение в устье Енисея и было покинуто командой. Но повреждения судна, севшего на мель, были неопасны, так как, когда «Фразер» 13 сентября встретил потерпевшую аварию «Царицу», оказалось возможным выкачать воду, снять судно с мели, ремонтировать машины и провести его обратно в Норвегию. 19 сентября все три судна достигли Маточкина Шара, где несколько дней простояли на якоре в Белужьей бухте, приняли воду и разместили груз и топливо. 22-го того же месяца прошли через пролив и 26-го с полным грузом благополучно прибыли в Гаммерфест.[321] Первые товары, перевезенные с Енисея в Европу,[322] состояли приблизительно из 600 тонн сала, пшеницы, ржи и овса. Ввезенные в Сибирь товары состояли из 16 тонн гвоздей, 8 тонн подков, 4 тонн подковных гвоздей, 16 1/2 тонн полосового железа, 33 тонн табаку, 60 тонн соли, 24 бочек с керосином, железного баркаса в разобранном виде с принадлежащим к нему якорем и т. д.[323]

Судно «Лена»

Прежде чем сообщить о плавании «Лены», я должен коснуться в нескольких словах мер, принятых Сибиряковым для облегчения плавания этого судна от места разлуки его с «Вегой» в дельте реки Лены и до его настоящего места назначения – города Якутска. Нет сомнения, что судну без лоцмана очень трудно проходить по речной дельте, широко раскинувшейся, прорезанной множеством то глубоких, то мелких рукавов и в гидрографическом отношении совершенно не исследованной. Поэтому, по распоряжению Сибирякова, на северной окраине дельты «Лену» должен был встретить речной лоцман. Колесову было поручено заключить с лоцманом следующий договор, который я здесь привожу дословно, так как он во многих отношениях интересен. Представленная мне копия договора гласит в переводе:

«Якутск, тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, 18 февраля, я, нижеподписавшийся якут Афанасий Федорович Винокуров, заключил нижеследующий договор с Иваном Платоновичем Колесовым, купцом второй гильдии города Якутска.

1. Я, Винокуров, обязуюсь в качестве лоцмана провести судно экспедиции профессора Норденшельда вверх по реке Лене из деревни Таз-Ары, лежащей в 150 верстах ниже деревни Булун. От острова Тумат, расположенного в северо-восточной части дельты Лены, я обязуюсь для проводки того же судна до деревни Таз-Ары за мой собственный счет нанять лоцмана из местных жителей, хорошо знающего самый глубокий рукав реки Лены, до деревни Таз-Ары. Этого лоцмана начальник экспедиции обязуется отпустить у деревни Таз-Ары.

2. Так как плохо владею русским языком, я обязуюсь взять с собой толмача-якута, знающего русский язык и грамотного. В мае нынешнего года я, Винокуров, должен с толмачом отправиться из города Якутска вниз по реке Лене до острова Тумат и там вместе с толмачом дожидаться прибытия экспедиции.

3. На пути вниз по реке к острову Тумат я обязан нанять из местных жителей опытного проводника, который проведет наши лодки до острова через самый глубокий рукав дельты Лены. На пути из деревни Таз-Ары до острова Тумат я обязан измерять лотом и отмечать глубину фарватера.

4. Я обязуюсь найти между деревней Булун и самим островом Тумат два места для зимовки судна, вполне подходящие и надежные в весенний ледоход. Кроме того, я должен представить начальнику экспедиции записку обо всем, что может ему быть полезным для облегчения плавания и зимовки судна, а также обязуюсь указать места, опасные или неблагоприятные для судоходства.

5. По прибытии на остров Тумат первой моей обязанностью будет найти глубокую и удобную для морских судов стоянку на западной стороне острова. Для этой цели я должен иметь две собственных лодки, которые, в случае нужды, обязуюсь передать экспедиции в собственность. Я обязуюсь у найденной стоянки на каком-нибудь высоком, видном с мыса Оленек месте на берегу острова выстроить сигнальную вышку из плавника или из земли, не ниже семи метров. Я должен утвердить на этой вышке знак из трех или более толстых бревен, а в верхней его части установить длинный шест с блоком для поднятия флага. Флаг должен находиться по крайней мере на высоте 13 метров над землей. Я обязан охранять этот поставленный таким образом морской знак, пока не замерзнет река. Для выполнения этого условия Колесов снабдил меня готовым флагом, блоком и канатом. В темные ночи я обязан близ морского знака разводить два или три больших костра, или же вешать на нем фонари так, чтобы с моря были видны эти огни или фонари.

6. Из деревни Таз-Ары я обязуюсь провести судно экспедиции до города Якутска, указывая верный фарватер на реке Лене. Толмач в течение всего пути будет находиться при мне.

7. Со дня моего отъезда из Якутска и до конца моей службы в экспедиции Норденшельда я, Винокуров и мой толмач обязаны постоянно быть трезвыми (а не пьяными), вести себя честно и вежливо и точно исполнять приказания капитана.

8. За исполнение всех этих условий Колесов должен мне заплатить девятьсот рублей.

9. После прибытия экспедиции в Якутск я не имею права покидать судна без разрешения капитана, но должен все время оставаться на судне. Если капитан найдет нужным, чтобы я провожал его обратно до устья Лены, я должен исполнить это требование за особую доплату в триста рублей. Во время такого путешествия я не обязан иметь при себе толмача.

10. Если прибытие экспедиции на остров Тумат по какой-либо причине задержится до ноября, то я в праве вернуться вместе с моим толмачом в Якутск и предъявить тут Колесову удостоверение, данное мне и засвидетельствованное комендантом Башлевым или каким-нибудь другим местным должностным лицом, что я действительно поставил на острове Тумат морской знак и жил там, пока река не покрылась льдом, и что я уехал, когда уже нельзя было ждать прихода экспедиции. В таком случае Колесов обязан, в силу настоящего договора, рассчитать меня и выплатить мне всю сумму 900 рублей и еще 200 рублей на обратный путь.

11. Если судно экспедиции прибудет к острову Тумат так поздно, что плавание вверх по Лене будет уже невозможно, то я и мой толмач перезимуем с экспедицией до вскрытия реки в 1879 году. При этом мы, я и мой толмач, должны жить на своем иждивении на месте зимней стоянки судна и служить экспедиции наравне с матросами ее экипажа. С началом навигации 1879 года я обязан провести судно с места зимней стоянки до города Якутска. За это мне следует получить, кроме причитающихся мне 900 рублей, еще 800 рублей. Если и во время этого путешествия окажется необходимым, чтобы я сопровождал судно из Якутска назад к устью Лены, я обязан исполнить это, и мне в таком случае причитается еще 300 рублей. Но если судно будет зимовать в Якутске, я свободен в течение зимы и только во время плавания в следующем году, в случае необходимости, провожу его до устья Лены. Тогда мне причитается получить еще 300 рублей.

12. Из этой условленной суммы Колесов должен мне выдать вперед при заключении настоящего договора 300 рублей, в мае – при отправлении – 150 рублей, а в деревне Булун – 250 рублей на расходы по найму проводника и лоцмана и на другие расходы. Остальные деньги я получу в Якутске.

13. В мае, в срок выезда, если болезнь помешает мне отправиться на остров Тумат, я обязан вернуть Колесову сумму, полученную мною при заключении этого договора, за исключением денег, уплаченных мною толмачу в задаток и за лодки. Если же я тогда не буду в состоянии вернуть эту сумму, я, Винокуров, отработаю невозвращенные мною деньги на золотых приисках Сибирякова.

14. Все вышеуказанное мы, оба договаривающиеся, обязаны соблюсти свято и нерушимо».

Пометка на копии договора показывает далее, что под этим договором якут Афанасий Федорович Винокуров вместо подписи приложил свою собственную печать, вырезанную якутом Алексеем Зосимовым Мироновым и что условия были одобрены купцом Иваном Колесовым.

Но, несмотря на все это, лоцман-якут отпраздновал получку денег такой основательной попойкой, что сломал себе руку. Поэтому он так и не смог отправиться на место назначения, и Иоганнесен был принужден пробиваться на своем маленьком судне собственными силами.

Расставшись с «Вегой» в ночь с 27 на 28 августа, «Лена» направилась к материку и в тот же день достигла северо-западного[324] мыса дельты реки Лены под 73° 47’ сев. шир.[325] В этом именно месте и должен был быть водружен морской знак лоцмана, но никакой мачты с флагом и никакого лоцмана там не оказалось. Иоганнесен прошел еще 10 километров вдоль берега на запад, чтобы найти этот морской знак, но когда и в этом направлении поиски его оказались тщетны, он снова вернулся на прежнее место, где и высадился на берег. На берегу стояла очень старая избушка, уже почти вся засыпанная землей; она, вероятно, была выстроена участниками какой-нибудь из экспедиций, посещавших эти места в начале нынешнего столетия. Вблизи встречалось множество диких оленей. Так как, согласно договору, морской знак должен был быть виден с мыса Оленек, Иоганнесен прошел еще раз на запад, держась возможно ближе к берегу. Но фарватер все мелел и мелел, морского знака не было видно, и в конце концов Иоганнесену пришлось самому искать себе проход через дельту. Он направился к самому восточному из рукавов устья, показанному на карте довольно широким.[326] По этому рукаву, вероятно, проходили и суда Великой северной экспедиции.[327] В 40 километрах восточнее северной оконечности дельты Лены Иоганнесен встретил три песчаные мели, которые и обогнул. За этими мелями фарватер стал глубже, так что Иоганнесен мог идти в расстоянии 5 километров от берега. 1 сентября Иоганнесен бросил якорь в бухте материка,[328] приблизительно у входа в Быковский рукав, и отсюда 3 сентября в 2 часа 30 минут ночи продолжил плавание вверх по реке. Но уже в 10 часов утра «Лена» села на мель. Вода была на убыли и стала прибывать только час спустя после полуночи. Вследствие этого с мели снялись только на следующий день в 8 часов утра, и то с большим трудом. Плавание в дельте затруднялось тем, что карты, составленные 140 лет тому назад, в настоящее время совершенно непригодны. С тех пор в дельте произошли большие изменения. Там, где прежде были песчаные отмели, находятся теперь большие острова, поросшие кустарником и травой. С другой стороны, рекой смыты целые острова.

Когда судно стояло на мели, к нему подплыли на челноках, выдолбленных из ствола дерева и вмещавших только по одному человеку, девять тунгусов. Тщетно пытался Иоганнесен уговорить кого-нибудь из тунгусов провести пароход; ему не удалось объяснить им свое желание, несмотря на все старания русского толмача.

7 декабря дельта была наконец пройдена, и судно шло теперь по самой реке, где фарватер оказался значительно лучше. Иоганнесен в своем отчете о путешествии отрицает возможность особого значения какого-нибудь из западных рукавов дельты Лены. Этот свой взгляд Иоганнесен основывает отчасти на многоводности восточного рукава по сравнению с количеством всей речной воды, изливающейся в море, отчасти же на том явлении, что вода в северных и западных рукавах, посещенных Иоганнесеном, соленая, тогда как вода в восточном рукаве совершенно пресная. Рано утром 8-го достигли первого населенного места на реке Лене – Таз-Ары. Высадились на берег, чтобы получить какие-нибудь сведения о фарватере, но с местными жителями не удалось объясниться, так как они все были тунгусы. К вечеру этого же дня пришли к другой деревне на реке – Булуну. Иоганнесен горел нетерпением продолжать путь и, предполагая, что обитатели этой деревни – такие же настоящие «азиаты»,[329] он хотел пройти мимо. Но когда местные жители увидели пароход, они стали радостно приветствовать его выстрелами из ружей.[330] «Лена» стала на якорь.

По-видимому, туземцы, живущие на границе тундры, хорошо сознают важность прибытия судов с мирового океана на громадные реки Сибири. Я сам имел случай убедиться в этом в 1875 году. До встречи с пароходом «Александр» я с двумя учеными и тремя зверобоями плыл в нордландской лодке вверх по реке,[331] причем мы, между прочим, причалили к месту, где собралась толпа долганов. Когда выяснилось, что мы пристали к их берегу не в качестве торговцев водкой или скупщиков рыбы, приезжавших с юга, а прибыли с севера, с моря, туземцы пришли в полный восторг. Нам пришлось испытать не особенно приятные объятия наших одетых в звериные шкуры почитателей, и в конце концов один из нас пережил неожиданное удовольствие искупаться в реке при попытке очарованного долгана насильно перенести его на руках к лодке, находившейся в некотором расстоянии от мелкого берега.

9 сентября утром «Лена» продолжала путь вверх по реке, причем судно сопровождали духовное лицо и два чиновника. Но спутников этих пришлось скоро высадить на берег, так как они на радостях напились мертвецки пьяными. 13 сентября достигли Жиганска, где нагрузили на судно небольшое количество местного каменного угля, оказавшегося, впрочем, негодным.[332] 21 сентября прибыли в Якутск. Первое судно, пришедшее с моря вглубь Сибири, было принято как властями, так и населением очень приветливо и гостеприимно. Но так как Иоганнесен не застал в Якутске доверенного Сибирякова Колесова, он принужден был продолжать путь вверх по реке, пока 8 октября не пришел к деревне Ньяской в 220 верстах от Витима, приблизительно под 60° сев. шир. Отсюда он снова возвратился в Якутск и выбрал зимнюю стоянку для судна немного южнее города.

Итак, «Фразер», «Экспресс» и «Лена» целиком выполнили задание, данное им до выхода экспедиции, и плавание их навсегда останется важным звеном в цепи исследований, благодаря которым было положено начало мореплаванию по Сибирскому ледовитому морю.

Чтобы дать представление об огромном значении, которое будет иметь открытие этого морского пути для мировой торговли, а также для ознакомления с источниками благосостояния, открывающимися для миллионов людей, я в нескольких словах опишу страны, которые благодаря этим морским сообщениям вступают теперь в соприкосновение со старыми культурными странами Европы.[333]

Если под названием Сибири подразумевать все огромное пространство, охватывающее область великих сибирских рек до самых их истоков, то страна эта по размерам, климату, плодородию и возможности вмещать многочисленное население совершенно справедливо может сравниваться с Америкой севернее 40° сев. шир. Как и Америка, Сибирь представляет на севере безлесную равнину, где только охотники, рыболовы и кочевники-оленеводы могут добыть скудное пропитание. К югу от этой равнины начинается обширная лесная область, трудно поддающаяся культивированию и по природным свойствам схожая со Швецией и Финляндией к северу от 60° или 61° сев. шир. Южнее пояса лесов как в Сибири, так и в Америке тянутся огромные пространства в высшей степени плодородной земли. По количеству хлеба, вывозимого за последнее время из пограничной области между Канадой и Соединенными Штатами, можно судить о том, как обильно почва этих стран вознаграждает труды земледельца. Но между Сибирью и Америкой существует огромная разница. В то время как плоды земли в Америке легко и дешево доставляются в гавани Атлантического и Тихого океанов, самая плодородная часть Сибири, расположенная по верхнему течению Иртыша, Оби и Енисея, отделена от мировых гаваней огромными пространствами земли, и большие реки, пересекающие Сибирь и точно природой предназначенные быть артериями как внутренней жизни, так и для сообщения с внешним миром, все текут на север и впадают в море, которое до последнего времени считалось совершенно недоступным для морских сообщений.

Из этих рек двойная река Обь—Иртыш со своими многочисленными притоками захватывает пространство более чем в 60 000 географических квадратных миль, Енисей—Ангара – неполных 50 000 и Лена – немного больше 40 000. {Чтобы не с чужих слов переписывать числа, тысячу раз до меня упоминавшиеся, я с помощью карты севера Петермана и карты средней Азии в ручном атласе Штилера вычислил пространства сибирских речных бассейнов и нашел:

В этих областях 4 966 000 кв. километров, или приблизительно 90 000 географических кв. миль, расположены к югу от 60° сев. шир. (Прим. автора)} Лишь небольшая часть этой огромной площади расположена к северу от полярного круга и только незначительные пространства этой площади в свою очередь представляют безлесные тундры. Это происходит вследствие того, что большая часть побережья Ледовитого океана орошается менее значительными реками, впадающими в море, и, таким образом, не входит в состав упоминаемых здесь больших речных бассейнов. Если на севере за границу культурной почвы принять параллель 60-го градуса, то к югу от нее в Сибири окажется плодородный ареал в 90 000 географических квадратных миль. Приблизительно третья часть этого пространства представляет гористую и довольно трудно обрабатываемую местность, покрытую лесом, но остальная площадь состоит по большей части из безлесных, легко возделываемых равнин, покрытых пышной растительностью. Почва здесь во многих местах представляет подобие чернозема России и богато вознаграждает самые незначительные труды по ее возделыванию. Несмотря на это, население Сибири очень немногочисленно, но много, много миллионов найдут себе здесь пропитание, когда культура станет способствовать развитию природных богатств страны.

Особенно счастливым условием для будущего развития Сибири является то обстоятельство, что три ее больших реки уже теперь судоходны в большей части своего течения. Обь судоходна начиная от Бийска (52,5° сев. шир.), а Иртыш – по крайней мере от Семипалатинска (50° 18’ сев. шир.). Енисей, покинув со своими двумя главными притоками расположенную в Китае область своего верховья, перерезает всю Сибирь с юга на север от 46° до 73° сев. шир. Таким образом, река эта проходит пространство, соответствующее по длине расстоянию от Венеции до Нордкапа, или от устья Миссисипи до северной части озера Виннипег. Енисей уже в настоящее время судоходен от устья и до Енисейска, и в этот город товары доставляются по двум главным притокам из Минусинска и района Байкальского озера. Конечно, затраты по очищению фарватера незначительны по сравнению с важностью достигаемой цели, и Ангара могла бы стать судоходной на всем своем протяжении, так же как и продолжение Ангары – Селенга, в нижней своей части между китайской границей и Байкальским озером. Таким образом, открылся бы речной путь для вывоза к морю произведений Китая и Сибири. По морю же можно на обыкновенном пароходе в 5–6 дней дойти до Белого моря или Нордкапа. Подобное же сообщение с Атлантическим океаном может установиться через двойную реку Обь—Иртыш для Западной Сибири и для Средней Азии до Джунгарии. Здесь, на южном склоне Алтайских гор, недалеко от р. Селенги, Иртыш под названием Черного Иртыша берет начало и впадает в озеро Зайсан, вытекая из которого уже называется Иртышом. Часто бассейны рек Оби и Енисея притоками своими протягивают друг другу руки, и стоит только прорыть небольшие каналы между сближающимися верховьями притоков, чтобы соединить обе водные системы. То же самое имеет место и для притоков Енисея и Лены, которые во многих местах почти соприкасаются, а сама Лена, по свидетельству Латкина, судоходна от моря до Качуга.

Каноэ юкагиров

Отсюда видно, какую необыкновенно выгодную естественную систему внутренних сообщений имеет Сибирь. Но, с другой стороны, морское сообщение между этой страной и остальным миром возможно только через Ледовитый океан. Поэтому-то и придается такое огромное значение мореплаванию вдоль северных берегов Сибири. Если морское сообщение тут установится, Сибирь превратится, при незначительных расходах на гидротехнические работы, в одну из первых стран в мире по дешевизне транспорта. Кроме того, давняя мечта о северо-восточном торговом пути в Китай может превратиться в действительность. Если же судоходство по Ледовитому океану не будет установлено, Сибирь надолго останется страной, богатой сырьем, но бедной всем необходимым для благосостояния и комфорта, без чего культурный человек наших дней с трудом может обойтись.

Многие полагают, что нынешний недостаток в удобных торговых сообщениях можно устранить проведением железной дороги через Россию и южную Сибирь. Но в действительности это не так. Напротив, морское сообщение является необходимым условием для осуществления такой железной дороги. Не может быть и речи о том, чтобы по железной дороге перевозить продукты земледелия или лес через пространства от трех до пяти тысяч километров, т. е. на расстояние, отделяющее плодородные бассейны Оби—Иртыша от ближайших европейских гаваней. Даже если допустить, что фрахт по железной дороге, включая все расходы, можно было бы снизить до 2 1/4 ере на километр-тонну, получится, во всяком случае, 75–125 крон с тонны от сибирских земледельческих областей до Балтийского моря. Такой высокий фрахт вместе с расходами на перегрузку не могут вынести обычные продукты земледелия или лесного хозяйства, в чем легко убедиться, если сравнить эту стоимость фрахта с настоящими ценами на мировом рынке, например, на пшеницу, рожь, овес, ячмень, бревна и т. д. Но пока сибирский земледелец не сможет продавать свое сырье, страна будет все так же мало населена, как и в настоящее время, и живущее там бедное население не будет в состоянии добывать средства на покупку продуктов промышленности, обремененное большими накладными расходами железнодорожного транспорта. Если железнодорожное и водное сообщение не установятся одновременно, то первый способ передвижения не будет окупаться, страна останется в прежнем положении, и унылая жизнь населения не изменится.

Чтобы дать читателям представление о современных природных условиях и о характере самого плавания по одной из сибирских рек, я, прежде чем перейти к описанию экспедиции «Веги», приведу несколько отрывков из моих записок, веденных во время путешествия вверх по Енисею в 1875 году. При этом следует напомнить, что естественные условия как Оби—Иртыша, так и Лены значительно отличаются от условий, свойственных Енисею. Обь и Иртыш протекают через более низменную, плодородную и населенную местность, Лена же – через более дикие, красивые, но менее плодородные части страны.

Когда из гавани Диксона поднимаешься вверх по Енисею, вначале проходишь широкий пролив между островом Сибирякова и материком; но остров этот так низменен, что его не видно с восточного берега залива, вдоль которого обычно следуют суда. Материк вначале представляет возвышенность, и, следуя вдоль него, различаешь внутри страны отроги гор в 150–200 метров высоты. Летом эти горы свободны от снега. Немного южнее гавани Диксона отроги подходят к самому берегу, где образуют выступающий в залив скалистый гребень и риф, названный в честь одного, правда, малоизвестного полярного промышленника давних времен Ефремов Камень.

Остров Сибирякова, насколько известно, никогда не посещался людьми, даже в то время, когда при устье Енисея находилось множество зимовий. Никаких следов этого острова на старинных картах Сибири нет, хотя на них и обозначено много зимовий, не существующих в настоящее время. Остров не упоминается и в отчетах Великой северной экспедиции. Западный берег острова, единственный осмотренный мною, представляет совершенное подобие нижеописанной тундры. Несколько оленей паслись на склонах невысоких, покрытых травой холмов, из чего я сделал заключение, что первому охотнику, который высадится здесь, предстоит богатая добыча. Еще в 1875 году мы видели у Ефремова Камня трех белых медведей, которые совершенно мирно бродили среди скал, и разложенный нами для варки кофе костер из плавника нисколько не испугал их. Здесь мы в последний раз во время нашего путешествия вверх по реке видели настоящих морских животных Appendicularia, Clio, медуз, больших бероид и т. д. Большие кустарники отсутствовали совершенно, но растительность начинала уже здесь отличаться от флоры побережий Ледовитого океана. Несколько южнее Ефремова Камня начинается собственно тундра – безлесная, не прерываемая никакими горными возвышенностями, равнина, усеянная бесчисленными маленькими озерами и перерезанная ручейками, часто в высшей степени затрудняющими ходьбу по этим с виду ровным пространствам.

Как и у всех других текущих с юга на север рек[334] Сибири, так и у Енисея западный берег везде, где он состоит из рыхлых пород, совершенно низменный и часто болотистый, восточный же берег, наоборот, образует крутой уступ в 10–20 метров высоты, который к северу от границы лесов своеобразнейшим образом разделен на пирамидальные холмики. Множество попадающихся здесь раковин, принадлежащих моллюскам, живущим и в настоящее время в Ледовитом океане, свидетельствует, что по крайней мере верхний слой почвы тундры образовался из осадков моря, по своим свойствам схожего с морем, омывающим северное побережье Сибири в настоящее время. {В качестве представителей ископаемой фауны моллюсков сибирской тундры привожу некоторые наиболее распространенные виды:

}

Сама тундра летом совершенно свободна от снега, но уже на незначительной глубине почва постоянно мерзлая. Местами слои промерзлой земли перемежаются со слоями чистого, прозрачного льда. В этих-то промерзших пластах находили прекрасно сохранившиеся трупы слонов и носорогов, пролежавшие здесь тысячелетия. Все же такие находки редки, но отдельные кости этих древних животных, напротив, встречаются очень часто, а вместе с ними большое количество плавника времен мамонта, известного среди русских уроженцев Сибири под названием «ноева дерева». Кроме того, в позднейших отложениях енисейской тундры, значительно севернее современной границы леса, встречаются толстые коренастые пни, указывающие на то, что граница леса по Енисею даже в наш геологический период проходила гораздо севернее, чем теперь; быть может, эта граница заходила здесь так же далеко на север, как она теперь, вследствие благоприятных местных условий, проходит на Лене.

Крестьяне Енисейской губернии

По склонам крутого уступа тундры, так же как и в некоторых долинах ее, встречается довольно богатая растительность, которая уже в 100 километрах южнее Ефремова Камня образует настоящие цветочные ковры, в то время как сама тундра наделена в высшей степени скудным покровом, состоящим больше из мхов, чем из трав. Низкорослые виды Salix (ивовых) доходят до гавани Диксона (73° 30’ сев. шир.), карликовые березы (Betula nana L.) в виде стелющегося по земле кустарника встречаются на Шайтанском мысу (72° 8’ сев. шир.), где мы в 1875 году собирали на промерзлой тундровой земле спелую морошку. У Мезенкина (71° 29’ сев. шир.) встречаются зеленеющие ольхи вышиной почти в человеческий рост (Alnaster fruticosus Ledeb.), а острова Бреховские (от 70 до 71° сев. шир.) во многих местах покрыты густым кустарником. Но настоящая граница леса считается только от большой луки реки под 69° 40’ сев. шир. немного севернее Дудинки. Тут холмы покрыты подобием леса из полувысохших серых обросших мхом листвениц (Larix sibirica), редко достигающих высоты более 7–10 метров и гораздо менее заслуживающих название дерева, чем зеленеющая ольха, растущая на 2° далее на север. Уже в нескольких милях к югу от этого места, но еще севернее полярного круга, хвойные леса достигают значительной высоты. Тут начинается настоящий лес, самый обширный на земном шаре, простирающийся с небольшими перерывами от Урала до Охотского моря и от 58 или 59° сев. шир. далеко на север от полярного круга, т. е. приблизительно на тысячу километров с юга на север и, быть может, на расстояние в четыре раза большее с востока на запад. Это огромный девственный лес, почти нетронутый топором дровосека, но на больших пространствам истребляемый лесными пожарами.

На высоком восточном берегу Енисея лес начинается непосредственно у берегового уступа. Лес этот состоит главным образом из деревьев хвойных пород: кедр (Pinus cembra L.), ценимый за свои орехи, громадная лиственница почти шиловидного очертания, сибирская ель (Pinus sibirica Ledeb.), разновидность ее (Pinus obovata Turcz.) и отдельно стоящие стволы обыкновенной сосны (Pinus sylvestris L.). Большинство этих деревьев уже за полярным кругом достигает огромных размеров, но часто здесь, вдали от рук человеческих, они чахнут и высыхают от возраста. Земля между деревьями завалена ветвями и стволами, частью совсем свежими, частью полуистлевшими или превратившимися в труху. В этих лесах стараешься избегать непроторенных дорог. Если же случается идти такой дорогой, то в течение дня далеко не уйдешь и постоянно рискуешь сломать себе ноги. Почти повсюду упавшие стволы покрыты, а частью и совершенно скрыты под роскошным ковром мхов, тогда как лишайники встречаются здесь очень редко, по-видимому вследствие сухого континентального климата Сибири. Сибирские сосны поэтому лишены привычной у нас бороды, а береза, перемежающаяся с хвойным лесом, отличается необыкновенной белизной коры.

Западный берег Енисея состоит, как и бесчисленные острова реки, большей частью из низменных наносных образований, заливаемых весенним половодьем, когда они удобряются илом. Таким образом на этих местах образуются тучные луга, частью покрытые густой, еще не тронутой косой травой, частью очень своеобразной, доходящей до высоты 8 метров кустарниковой растительностью, среди которой встречаешь множество хорошо знакомых нам в Швеции видов растений, как, например, Impatiens, Urtica, Sonchus, Heracleum и др., но в незнакомых у нас исполинских размерах. Местами встречаются рощи густого ивняка (Salix vitellenia L.), прямые стволы которого, лишенные ветвей, издали напоминают южный бамбуковый лес; эти рощи чередуются с ровным, ярко-зеленым ковром травы и небольшими речками, так что получается впечатление роскошного и заботливо охраняемого парка, очищенного от опавших ветвей и сухой травы. В этих богатых самой пышной зеленью парках, где редко ступает человеческая нога, роль садовника исполняет весеннее половодье. Вблизи речного берега встречаются и ровные зеленые лужайки, покрытые зеленью вида Equisetum, без примеси других растений, и образующие прекрасный «газон», равный которому трудно найти. К сожалению, пребывание летом в этих местах совершенно невозможно по причине огромного количества комаров, которыми здесь кишит воздух.

Представление о распространении в долине Енисея главнейших видов деревьев дает таблица, составленная д-ром Ариелем и приложенная к отчету шведских экспедиций к устью Енисея в 1876 году.[335] Из этой таблицы видно, что в долине Енисея береза (Betula odorata Bechst.), ель (Pinas obovata Turcz.), лиственица (Pinus Larix L.) и можжевельник (Juniperus communis L.) встречаются до 69° 35’ сев. шир. (т. е. до широты города Тромзе), козья верба (Salix caprea L.) до 68° 55’, черемуха (Prunus Padus L.) и сибирская ель (Pinus sibirica Ledeb.) до 66° 30’, осина (Populus tremula L.) до 65° 55’ (широта Гапаранды), сосна (Pinus sylvatica L.) до 65° 50’ и т. д.

В средней части лесной зоны всю страну покрывают сплошные дебри, открытые места встречаются лишь изредка. К северу леса постепенно переходят в тундру, причем обнаженные места начинают встречаться все чаще, деревья же попадаются только в долинах и защищенных местах, пока не исчезают совершенно. На юге лес так же постепенно переходит в степь. Вначале местами попадаются рощицы чернолесья, постепенно исчезающие, пока, наконец, местность не превращается в бесконечную степь, из плодородной почвы которой знойное лето вызывает роскошную и разнообразную растительность. Большие и пышные цветы этой растительности овевают поля прекрасным разноцветным ковром. Тут настоящая родина многих декоративных растений европейских садоводств, как, например, пиона, сибирского душистого горошка, голубого сабельника и т. д.

Если лесная зона Сибири образует самый большой в мире лес, то цветущие степи ее – самая обширная нива, равной которой по пространству и плодородию нет. Без удобрения и при самых незначительных земледельческих работах можно из года в год получать на этом черноземе обильнейшую жатву. Но в настоящее время эта плодороднейшая земля населена очень скудно, а лесная зона, возделываемая с большим трудом, населена еще реже. В некотором расстоянии от рек зона лесов по большей части совершенно не исследована, и европеец очень редко или никогда не проникал в эту местность. Бродят по ней только туземцы-кочевники или охотники. Но леса эти не так богаты дичью, как можно было бы ожидать, вероятно потому, что комары летом невыносимы для теплокровных животных.

Жители лесной зоны состоят главным образом из туземных кочевых или охотничьих племен, из которых самые многочисленные ненцы, остяки, тунгусы и якуты. Только на берегах рек встречаются русские деревни и поселки. Русские занимаются здесь торговлей с туземцами, рыбной ловлей, а в некоторых местах даже промыванием золота. Русское население более или менее многочисленно только в средней части края, где оно распространено в широкой полосе между Уралом и Ангарой.

На Крайнем Севере русские поселения состоят из одноэтажных изб с плоскими, крытыми дерном крышами, построенных из бревен или досок разобранных плотов.[336] Обычно встречающиеся на домах зажиточных русских крестьян украшения из резного дерева, искусные формы которых свидетельствуют, что обитатели домов имеют время думать не только об удовлетворении ежечасных жизненных потребностей, – здесь совершенно отсутствуют; но дальше на юг деревни становятся больше, дома наряднее, крыши выше, и фасады украшены резьбой. Все говорит об известном благосостоянии, внутренность дома довольно уютна, если не принимать во внимание ползающих повсюду тараканов. Стены украшены многочисленными, если и не особенно художественно исполненными фотографиями и литографиями. Для спанья служит навес (полати) под потолком, занимающий треть или половину избы, но так высоко расположенный над полом, что можно под ним ходить, не сгибаясь. Обычно на полатях тропическая жара, так что спящие почти постоянно купаются в собственном поту, что, однако, не мешает им прямо с полатей выходить на сильный мороз. Пища приготовляется в больших печах, которые топятся для этой цели ежедневно, одновременно согревая избу. Свежий хлеб выпекается каждый день, и даже самые бедные не могут обойтись в хозяйстве без самовара. Гостя всегда встречают радушно и приветливо, а если он задержится в избе, ему непременно придется выпить с хозяевами чаю. Одежда повсюду схожа с русской: зажиточные носят широкие бархатные шаровары, засунутые в сапоги, красиво вышитую серебром рубаху и широкий, подбитый мехом кафтан; у бедного, если он не чересчур оборван, одежда такого же покроя, но только из худшей, грязной и вытертой ткани. Зимой ненецкая малица необходима всем – богатым и бедным, русским и туземцам, оседлым и кочевым.

Поселение на Крайнем Севере

Во время моего путешествия на Енисей в 1875 году здесь находилось очень немного лиц, сосланных за политические преступления, но зато довольно много ссыльных другого типа: убийц, воров, фальшивомонетчиков, поджигателей и т. д. Среди них было несколько финнов и один швед, или, как бы там ни было, человек, который, по его собственным уверениям на ломаном шведском языке, в прежние времена служил в королевской гвардии в Стокгольме. Тем не менее безопасность как людей, так и собственности, была полная, и замечательно, что не чувствовалось никакой розни между русско-сибирскими уроженцами и теми, кто был сослан за преступления. В общем даже как-то мало интересовались – за какое именно преступление, или, как здесь принято говорить, «несчастье», человек сослан. На мой вопрос об этом я обычно получал многозначительный ответ: «за плохое поведение».

Наравне с поселениями русских часто встречаются жилища туземцев. Эти жилища имеют ту же форму, как и чумы лопарей. Ненецкие чумы обычно покрыты оленьими шкурами, остяцкие юрты – берестой. Вокруг чумов всегда снует множество собак, которыми пользуются зимой как упряжкой для саней, а летом – для буксировки вверх по реке судов. Этот способ передвижения в высшей степени удивил норвежских моряков, с которыми я в 1875 году плыл вверх по реке. Видеть, как люди плыли в лодке, которую тащили собаки, было для них удивительнее вида московского кремля и киевских колоколов. Для такого путешествия припрягают достаточное количество собак к длинной снасти, один конец которой прикреплен к носовой части судна. Собаки бегут вперед по низкому берегу, протаптывая настоящие тропинки. Мелкосидящее судно удерживают на достаточном расстоянии от берега частью с помощью руля, которым правит человек, стоящий на корме, частью отталкиваясь шестом. Челноки часто выдолблены из одного ствола, но благодаря размерам, которых в этих местах достигают деревья, бывают довольно вместительны и красивы по форме. Сибирские собаки очень похожи на эскимосских, которыми в Гренландии также пользуются для упряжки.

Многие языческие обычаи туземцами еще и сейчас не оставлены. Так, в зимовье, где мы высадились на несколько часов 16 сентября, в лесу, вблизи поселка, находилось по обыкновению кладбище. Трупы лежали в больших ящиках, не закопанных в землю. Почти на всех этих ящиках были установлены кресты. Несмотря на это, на дереве возле могилы висели различные части одежды умершего вместе с узелком, содержавшим пищу, главным образом вяленую рыбу. На могилы более зажиточных туземцев родственники кладут вместе с пищей несколько рублевых бумажек, чтобы умерший не оказался без карманных денег при входе в другой мир.

Против деревни Назимовской расположена покинутая «столица» золотоискателей, называвшаяся в честь завоевателя Сибири – Ермакова. Возникло это селение вследствие открытия богатых золотых россыпей на довольно обширном пространстве к востоку от Енисея, про которые одно время ходили слухи, что это самые богатые россыпи в мире. В короткое время люди составляли себе здесь огромные состояния, и рассказы о сотнях пудов золота, добывавшихся здесь, и о расточительной и бесшабашной жизни, которую вели разбогатевшие в этой лотерее золотоискатели, до сих пор являются излюбленной темой бесед местных жителей. Вздорожание рабочих рук и истощение россыпей привело к тому, что множество прежних наиболее богатых приисков было покинуто; другие едва окупают разработку. Многие из богатых в прежние времена золотоискателей, при стремлении добыть больше, разорились и исчезли; другие, которым удалось сохранить свои «пуды золота», – любимое мерило богатства золотопромышленников, – переселились в Омск, Красноярск, Москву, Петербург, Париж и т. д. Поэтому «столица» золотопромышленников опустела и представляет на восточном берегу реки ряд развалин, окруженных молодым разрастающимся кустарником. О периоде блеска «столицы» скоро останутся только одни предания. Но в одном отношении золотопромышленники имели значительное влияние на будущее страны: благодаря им проникли в пустынные местности первые пионеры, было заложено первое зерно для развития края.

В 1875 году по Енисею ходило только два парохода. Это были не пассажирские и не грузовые суда, а вернее плавучие купеческие лавки, передвигаемые паровой силой. Каюта – салон носовой части представляла мелочную лавку с прилавками и полками, на которых лежали материи, различный мелкий железный товар, ружья, амуниция, табак, чай, спички, сахар, яркие лубочные картины и т. д. В салоне, в кормовой части, среди бочек с водкой, купленных мехов и других драгоценных или легко портящихся товаров восседал приветливый и общительный торговец, обычно не обременявший себя обязанностями моряка, но зато тем усерднее занимавшийся продажей и куплей. Команда редко называла его капитаном, а чаще хозяином. За пароходом, или плавучей лавкой, следовали на буксире одна или две баржи, служившие складом для муки, соли и других более громоздких товаров. На этих же баржах засаливалась и купленная рыба, выпекался свежий хлеб для многочисленной команды и т. д. Так как на всем пути между Енисейском и морем нигде нет пристаней, то пароход вело на буксире множество лодок и плотов, чтобы иметь возможность нагружать и выгружать товары. Помещений для пассажиров не имелось, но путешественников, приходивших на пароход, принимали дружелюбно и гостеприимно и предоставляли им размещаться по собственному усмотрению. Управление судном вверялось двум штурманам или лоцманам в длинных кафтанах. Каждый из этих видных молодцов просиживал свою вахту на скамье у руля, часто не прикасаясь к нему, а спокойно покуривая папироски, скрученные им самим из грубой бумаги, и с беззаботным видом обменивался шутками с проходившими по палубе. Запрещение отвлекать болтовней внимание штурмана здесь, по-видимому, совершенно не принималось в расчет. Один человек из команды постоянно находился на носу и не переставая измерял длинным шестом глубину. Чтобы избежать сильного течения на середине реки, держались всегда возможно ближе к берегу, иногда так близко, что почти можно было перепрыгнуть с парохода на берег, и мой нордландский ботик, шедший на буксире за пароходом, временами бороздил килем дно. Отсюда видно, какую небольшую осадку имел пароход.

На крестьянском дворе

В Сибири, особенно в бассейнах рек Енисея и Лены, имеются богатые залежи каменного угля, простирающиеся, вероятно, под значительной частью сибирских равнин, но месторождения эти еще не разрабатываются и на них обращено очень мало внимания. Вследствие этого пароходы отапливаются не углем, а дровами, которых, если не ошибаюсь, пароходу «Александр» понадобилось 180 саженей на путешествие вверх по реке. Пароход мог брать с собой за один раз только незначительную часть необходимого количества дров, и потому требовались постоянные остановки, не только для торговли с местными жителями, но и для принятия топлива. К тому же маломощная паровая машина часто не бывала в состоянии буксировать весь свой груз вверх по быстрому течению реки, а при попытках приблизиться к берегам, где вода была спокойнее, садились на мель, несмотря на постоянные крики «ладно!» матроса, измерявшего на носу глубину шестом. Поэтому пароход подвигался вперед так медленно, что путешествие между Заостровским и Енисейском заняло целый месяц.

И Енисей, и приток его южнее Енисейска отличаются чересчур быстрым течением, чтобы современный енисейский пароход мог ходить вверх по этим рекам; зато вниз по ним плыть легко. Благодаря им с Енисейском связаны Селенга, Байкальское озеро и плодородные местности Минусинска. Берега здесь образуют во многих местах высокие, поросшие густым лесом, горные кряжи, между которыми встречаешь удивительно красивые, покрытые пышной растительностью долины.

Описанный мною здесь способ путешествия по Енисею относится к 1875 году, когда я плыл вверх по реке с двумя шведскими естествоиспытателями и тремя норвежскими матросами. Река эта в то время была уже достаточно известна, так как берега ее посещали такие ученые, как Ганстен (1829 год), Кастрен (1846 год), Миддендорф (зимние путешествия 1843 и 1844 годов) и Шмидт (1866 год), сообщившие научному миру свои наблюдения в ценных трудах о природе и народонаселении этого края. Но посещения европейцев были еще редким исключением, ни один западноевропейский купец еще не проник в эти места, и в торговые соображения обходительных хозяев енисейских пароходов не входил ввоз товаров из Европы или вывоз местных продуктов на запад. Но, по-видимому, настает новая эпоха. Если перемены к лучшему и не совершаются в этих краях так быстро, как было бы желательно, жизнь здесь все-таки уже не та, что была, и с каждым годом перемены эти все заметнее и заметнее. Вот почему я полагаю, что мои заметки о 1875 годе не лишены интереса.