Печь трещит, как старый, невидимый радиоприёмник где-то под кожей мира, и Артём застывает перед ней, наклоняясь, подбрасывает уголь — не спеша, аккуратно, будто боится разбудить чужого зверя внутри себя. Ложка в его руке кажется не инструментом, а каким-то насмешливым продолжением чужой воли — пальцы чуть онемели от холода, и уголь падает в огонь так, словно это не его рука, а рука кого-то другого, подсмотревшая жест на чужой кухне.

Пламя реагирует сразу — чавкает, брызжет искрами, чадит. Пахнет сыростью, выцветшей одеждой, горелым хлебом. Где-то в углу, на старом матрасе, вповалку спят Женя и Боря. Одеяла сползли почти до пола, — торчат голые пятки, смешанные дыхания идут в такт ночи, почти сливаясь с ритмом печного огня.

Артём медленно достаёт из кармана куртки скомканный клочок бумаги — будто бумага сама попросилась наружу, устав прятаться. Почерк на ней крупный, нервный, будто его выводили, спотыкаясь: «Ты слишком заметен, доктор.» — слова будто дышат собственным страхом.

— Замечательно, — произносит он глухо, почти для себя, в огонь. Огонь ему не отвечает, только легонько сдвигается, меняет цвет, отражается в зрачках, будто что-то услышал и вздрогнул.

Со стороны стены просачивается сухой, хриплый кашель, вкрадчивый шёпот — как тень, скользящая по штукатурке.

— Серов опять шуршит, — чей-то голос за стеной: уставший, будто издалека.

— Пусть шуршит, — отвечает второй. — Всё равно не жилец.

У Артёма на губах появляется усталая улыбка, скользящая тенью — он тихо шепчет:

— Добрые соседи...

Женя дергается, сонно мычит, переворачивается на спину. В темноте его голос звучит так, будто ему снится собственная жизнь:

— Дядя... Ты чего разговариваешь?

— Ничего, — коротко отвечает Артём, не оборачиваясь, — спи.

Но мальчик уже садится, глаза у него тяжёлые, воспалённые, нос замятый от сна, рука теребит край одеяла:

— Опять письмо? — с подозрением спрашивает он, щурясь.

— Спи, — твёрдо повторяет Артём, сгибая пальцы так, чтобы бумагу не было видно.

— Я слышал. Там кто-то писал...

— Тебе показалось.

— Нет, не показалось. — Теперь Женя не моргает, он уже не в ночи, а в настоящем. — Я видел, ты его прятал.

— Женя, — тихо говорит Артём, наклоняясь вперёд, чтобы не разбудить Борю. — Есть вещи, которые тебе знать не нужно.

— А вдруг это опять от того человека?

— Какого?

— Ну, который тогда приходил. С усами.

Артём замирает.

— Что за человек? — голос Жени звучит немного тише, чем обычно, будто он осторожничает даже во сне. Комната, словно задерживает дыхание, прислушиваясь.

— Ты спал, — чуть виновато тянет он, — а он спрашивал, где ты работаешь. Я сказал — в больнице.

Артём поворачивает голову, в темноте на секунду кажется, что он и не дышит. Дальше слова слипаются в горле.

— Когда это было?

Женя ерзает на матрасе, задевает локтем Борю, тот во сне что-то недовольно бормочет.

— Дня два назад, — наконец признаётся Женя, глядя куда-то в угол, будто там есть выход.

«Два дня назад. Он ходил по этим коридорам, дышал этим воздухом, смотрел, как я бросаю уголь в печь…» — внутри всё сжимается, и Артём не сразу находит в себе голос:

— Женя… почему ты мне не сказал?

— Я забыл, — совсем тихо, почти испуганно. — Он вежливый был. Сказал, что ты хороший врач.

В этот момент в комнате становится ощутимо холоднее. Артём медленно встаёт, проходит к окну. Ледяной узор, иней на стекле будто скрадывает город, за ним только мутный, дрожащий свет фонаря, проваленный в сугроб, и ничего больше — ни улицы, ни других людей.

Он долго молчит, спина напряжена, как струна. Затем, не поворачиваясь:

— Если кто-то ещё придёт — никому ничего не говори. Понял?

Женя морщит лоб, явно не понимает, но соглашается кивком.

— Даже если он скажет, что он из больницы?

Артём долго смотрит на белое окно, в котором нет ни одного отражения. Говорит тихо, почти не шевеля губами:

— Даже если скажет, что он из самого Бога.

Тишина становится вязкой, чуть слышно скрипит кровать, когда Женя опускается обратно.

— Я не хотел… — голос уходит в одеяло, в сон.

— Знаю.

Где-то за стеной — осторожный, цепкий шорох, словно кто-то не только слушает, но и считает слова. Степан там, на том берегу стены, в темноте, где нет ни печки, ни мальчишек, ни случайных писем.

— Серов, ты бы уголь потише кидал, — голос Степана бьёт по стене глухо, как комки снега по заиндевевшему стеклу. Где-то в щели тянет дымком, трещит половица, и ночь будто становится ближе, тесней.

— Уголь не шумит, если за ним не следят, — лениво, почти с усмешкой бросает Артём, не поднимая глаз. Кажется, он разговаривает не с человеком, а с чёрным окном.

— Что? — доносится приглушённо, с лёгким раздражением, будто Степан уже жалеет, что связался.

— Говорю — спи, Степан Игнатьевич, — чуть громче, отводя глаза от огня.

— Ага, сейчас. Ты бы лучше в Смольный свой отчёт написал, пока не поздно.

Артём выдыхает, улыбка едва касается губ — больше кислорода, чем тепла.

— Уже написал. Жду ответа.

За стеной осторожно утихают шаги, как если бы кто-то размышлял, уходить или остаться под дверью, считая свои мысли.

Он снова садится у печи, берёт в руки письмо — бумага прохладная, чуть влажная, местами слиплась от напряжённых пальцев, чернила будто впитали кусочек страха.

— «Слишком заметен»… — повторяет Артём вслух, глядя в тёмный прямоугольник печки, где жар отсвечивает призраками. — Слишком заметен, если живой.

Бумагу прячет под половицу, рядом наощупь находит смартфон, греющийся, как камень из другой эпохи. В этом укромном гнезде под доской лежит вся его жизнь — скомканная, свернувшаяся, затаившаяся.

— Дядя, — вдруг шепчет Боря, даже не открывая глаз, тянется губами во сне. — У нас будет тихо теперь?

— Будет, — коротко, почти машинально отвечает Артём, но голос выдает усталость.

— А ты не уйдёшь опять ночью?

— Нет. Сегодня нет.

Боря кивает, не просыпаясь, пальцы его медленно сжимаются в кулак, будто он держит что-то важное — тепло, голос, обещание.

Артём ещё раз подкидывает уголь, наблюдает, как пламя сжирает воздух, бросает длинные, бледные тени по стенам, растягивает ночь. Всё, что есть, — это их дыхание и огонь, чужой кашель за стеной, следы от пальцев на письме.

«Я больше не знаю, кто я. Но они — мои. Ради них пока жив».