Пустой больничный коридор гудел эхом — каждый шаг Артёма отдавался в стенах, будто ходил не он один, а сразу десять человек за спиной. Лампы на потолке мигали упрямо, словно моргали в полусне, то набирая яркость, то тухнув, устав от вечного чередования холода снаружи и натопленной духоты внутри. Воздух пах старой краской, тряпками и чем-то, что не выветривается годами — смесь страха, лекарств и чужих слов.

Артём шёл медленно, придерживая халат у пояса — ткань шелестела, и этот звук казался слишком громким, будто в ночной тишине вся больница слушает, затаившись, кто тут ещё не спит. Мимо проплывали закрытые двери, на табличках отслаивалась краска, где-то дрожал свет, отражаясь в мутных стёклах.

— Эй… доктор, — раздалось из самого конца, где коридор упирался в тень.

Артём остановился, вслушался — и в пустоте стало слышно, как где-то капает вода или хрустит под ботинком крошка гипса.

— Кто там?

— Это я, санитар, — парень лет двадцати пяти вышел из полумрака, худой, сутулый, в халате с пятнами. — Ночью всё равно никого нет, а вы ходите…

— Документы забираю, — коротко ответил Артём, кивнул на толстую папку под мышкой. — У меня дежурство закончилось.

— После карантина-то? — санитар усмехнулся, но как-то виновато. — Все думают, вас переведут. В другой город или вообще…

— Кто все? — Артём посмотрел внимательно, прищурившись.

— Ну, знаете… тут шепчутся, мол, Смольный заинтересовался. Проверки, письма, слухи.

— Пусть интересуется, — голос Артёма был уставшим, усталость скребла внутри. — Мне скрывать нечего.

— Ага. Только у нас обычно, когда интересуются — потом человек исчезает, — санитар пожал плечами, отступил к стене, будто хотел стать невидимым.

— Не говори глупостей, — Артём вздохнул, в голосе появилось что-то металлическое.

— Это не я сказал, — парень пожал плечами ещё раз. — Я так, передаю. Тут многие так думают.

Артём прошёл мимо, не задерживаясь, — двери операционной, когда он толкнул их, скрипнули громко и жалобно, будто жаловались на всё сразу: на усталость, на дежурства, на то, что ночь в больнице всегда длиннее, чем день.

— Тут не убирали? — Артём задержался на пороге, огляделся по сторонам.

— Нет, — санитар понизил голос, будто боялся потревожить нечто невидимое. — Все боятся. После того, как вы тут ночью с теми… — он махнул рукой куда-то в сторону, не договорив, глаза у него были большие, тревожные. — Я лучше на другом этаже побуду. Здесь… ну его к чёрту.

— Иди, — сказал Артём. — Тут спокойно.

Санитар исчез так быстро, что в коридоре остался только запах дешёвого хозяйственного мыла и какая-то влажная неуверенность, которую не смоешь никакой хлоркой.

Артём толкнул дверь и вошёл в операционную. Здесь было совсем другое время: прохладно, даже сквозняк пробирался под ноги. Воздух тянул хлоркой и железом, металлические инструменты лежали так, будто кто-то их ещё недавно держал в руках. Лампочка под потолком мигнула, потом затихла, словно тоже устала.

На столе, среди бинтов и пустых ампул, лежал сложенный пополам листок. Артём взял его, развернул.

«Хорошая работа, Серов, но Смольный следит. Будь осторожен.

— Иван Ф.».

Артём задержал взгляд на подписи, на этой короткой, неровной строчке. Пальцы сжали бумагу чуть сильнее, чем нужно, а потом он положил лист обратно, к бинтам, и медленно выдохнул — так, будто вместе с этим выдохом выходила вся усталость этих дней, все голоса, тени и тревоги, которыми теперь дышала даже эта холодная, безмолвная комната.

— Поздно, — едва слышно сказал Артём, голос растворился в холодном воздухе операционной.

В треснувшем зеркале, что висело над умывальником, его отражение казалось чужим: глаза ввалились, щёки запали, губы выцвели. Лицо — не его, а какого-то уставшего двойника, которого судьба зачем-то подсунула вместо настоящего.

— Это не я, — шепнул он, глядя в мутное стекло. — Не может быть я…

За дверью послышался шаг, негромкий, осторожный, будто кто-то на цыпочках проходил мимо жизни. Артём резко повернулся, сердце ухнуло.

— Кто там?

— Никого, — доносится приглушённый голос санитара из коридора, далеко и как будто из другой эпохи. — Просто проверяю замки.

— Проверь и иди домой.

— А вы чего… остаётесь?

— Работы много, — сказал Артём, оборачиваясь к столу.

— После эпидемии работы? — парень фыркнул, даже не злится, просто устал. — Да вы шутите… Тут теперь тише, чем на кладбище.

— Вот именно, — коротко ответил Артём. — Слишком тихо.

Наступила пауза, только где-то в глубине коридора что-то щёлкнуло, как будто память защёлкнула замок.

— Слушайте, доктор… если вдруг вас вызовут — вы меня не поминайте, ладно? Я никому, ничего, я ничего не говорил.

— Никому я не враг, — ответил Артём, но санитар уже растворился в темноте, оставив после себя тёплый, неуловимый след.

Он остался один. Коридор, казалось, сжался, шаги затихли, даже лампы теперь не мигали — только тихо жужжали.

Артём подошёл к столу, опустился на край, чувствуя, как под тяжестью усталости мнутся плечи и дрожат пальцы.

«Они следят», — пронеслось внутри, пусто, без эмоций.

Он достал карандаш, повернул записку, написал на обороте: «Не доживу до весны — пусть знают, я пытался».

Посмотрел на эту фразу, разглядел почерк, выдохнул и скомкал бумагу. Сунул в карман, прижал пальцами, будто хотел остановить время.

— Нет, — сказал он почти беззвучно, — так не пойдёт.

Он поднялся, прошёл к окну, толкнул раму. Холодный воздух хлынул в комнату, смешался с запахом хлорки. Снег падал ровно, тихо, будто ничто в этом мире не могло изменить его хода.

Где-то за спиной послышался едва уловимый шорох.

— Сказал же, иди домой! — резко крикнул он, но ответа не последовало. Только тишина, серая, вязкая, опустилась на плечи, будто кто-то невидимый подошёл вплотную.

Он остался у окна, глядя в чёрный двор, где снежные хлопья ложились на пустую землю. Внутри что-то сжималось: «Остался ли хоть кто-то, кто вспомнит обо мне — без страха?».