Кабинет был тот же — всё так же пахло табаком, пыль въедалась в корешки папок на верхних полках, и с пожелтевшей стены за всем этим наблюдал портрет Сталина: взгляд у него был такой, что казалось — он знает даже то, что ты ещё не придумал. Артём стоял у стола, руки в карманах халата дрожали едва заметно, кожа на пальцах пересохла от хлорки. Иван Фёдорович, устроившись поудобнее, курил, пуская густой дым в щель окна. Партийный сидел в тени, медленно листал папку, будто искал в ней ошибки почерка, а не цифры.

— Ну что, товарищ Серов, — начал Иван Фёдорович, с силой затушив папиросу в пепельнице, — поздравляю. Карантин сработал. Заражения пошли на убыль. Вчера — плюс пятеро, сегодня — минус десять. Это уже результат.

— Да, — Артём ответил почти шёпотом. — Больных меньше.

— Меньше — это мягко сказано, — вдруг ожил партийный, не поднимая глаз. — В Смольном довольны. Вчерашние цифры — спад почти вдвое. Для такого барачного района — неожиданно хороший результат.

— Спасибо, — Артём сглотнул, горло будто стянуло проволокой.

— Спасибо… — Иван Фёдорович ухмыльнулся, фраза вышла с привкусом табака и усталости. — Это, конечно, хорошо. Но теперь объясните, Серов, как вам это удалось? У нас тут, знаете ли, не Германия с их стеклянными клиниками, не столичный институт.

— Обычные меры, — выдохнул Артём. — Изоляция, хлорка, кипячение воды, всё грязное — в костёр, постельное только через хлорку.

— Обычные? — партийный щурился, пальцем водя по строкам отчёта. — Странно. Остальные врачи почему-то не додумались. А тут — сразу. Как по учебнику.

— Может, не хватило решимости, — бросил Артём, плечи сжались.

— Или знаний, — добавил Иван Фёдорович, поднимая взгляд. — У вас ведь, я слышал, подходы передовые. Даже слова другие.

— Я учился в Воронеже, — ответил Артём, тихо. — Там преподаватели были хорошие.

— Хм, — протянул партийный, не спеша, голос тонкий, скользкий. — Интересно. Только вот в отчёте я встречаю выражения, которые, признаться, читаю впервые. «Дезинфекция контактных поверхностей», «превентивное кипячение»… Это всё из Воронежа?

Артём замолчал, взгляд уткнулся в трещину на столешнице, слова путались, как нитки в усталом кулаке.

— Откуда вы это взяли? — Иван Фёдорович впервые спросил мягче, взгляд потеплел на секунду. — Может, из журналов, да?

— Да, — Артём кивнул слишком быстро. — Из медицинских журналов, конечно. Читал статью, кажется, в прошлом году… про холеру в Поволжье, там тоже всё так же делали.

— В прошлом году… — задумчиво повторил партийный, снова пересчитал бумаги в папке, будто искал в них улики. — Странно. Мы проверяли: в библиотеке ни одного такого журнала не значится. Всё списки есть.

— Ну, может, ошибаюсь, — Артём поймал себя на том, что начал перебирать края халата, взгляд метнулся к подоконнику. — Не помню точно, было или не было, времени столько прошло…

В кабинете повисло вязкое молчание. Дым стоял в углах, у шкафа, портрет на стене казался живым — прищурился и ждал, кто первый дрогнет.

Иван Фёдорович откинулся назад, стул скрипнул.

— Мы, конечно, рады результату, — сказал он с долгой затяжкой, — но, Серов, ты должен понимать — успех вызывает вопросы. Особенно если он такой… быстрый.

— Какие вопросы? — голос у Артёма чуть дрожал.

— Откуда ты взял всё это, — Иван Фёдорович сдвинул папку ближе к краю, — и зачем действовал без санкции начальства.

— Если бы я ждал санкции, здесь бы уже хоронили сотнями, — Артём упрямо посмотрел в сторону.

— Осторожнее с формулировками, — холодно вставил партийный, не отрываясь от листов. — Такие слова — критика управления. Тут за меньшее спрашивали.

— Я не критикую, — голос Артёма стал хриплым. — Я просто делал свою работу. Как умел.

— Работа — это когда вы лечите, — Иван Фёдорович кивнул на портрет, будто тот должен был поддержать. — А когда устраиваете санитарные кордоны на улицах — это уже политика. Это вопросы к власти, а не к врачам.

— Вы не видели, что там было, — Артём вдруг сорвался, дыхание пересохло. — Люди умирали прямо у дверей. Ни на что не смотрели, только чтобы попасть внутрь.

— Люди всегда умирают, — перебил партийный, тоном будто резал холодным ножом. — Важно не это. Важно, чтобы не было паники. А вы её устроили.

— Мы спасли сотни, — Артём не отводил взгляда. — Цифры у вас перед глазами.

— И вызвали интерес Смольного, — произнёс партийный, и голос его стал ледяным. — А интерес, знаете, бывает разным.

Иван Фёдорович медленно поднялся, подошёл к окну, за которым тускло светился зимний день — белёсый, равнодушный, как и весь город в эту долгую больную зиму.

Кабинет остался прежним: тот же усталый табачный дух, те же пыльные папки на полках, тот же портрет Сталина, взглядом прожигающий сквозь халаты, бумаги и даже сквозь мысли. Артём стоял у стола — спина напряжена, руки незаметно дрожат в карманах халата, будто сам себе не верит, что всё это по-настоящему.

Иван Фёдорович не оборачивался, говорил, уставившись на мутное окно, за которым тянулось сине-белое питерское небо.

— Вчера приходил человек из управления здравоохранения, — голос его звучал странно пусто, будто он говорил не о человеке, а о погоде. — Спрашивал про тебя.

— Кто именно? — Артём попытался поймать взгляд.

— Не представился. Только значок показал — герб, — тихо добавил главврач, будто это что-то меняло.

Партийный усмехнулся, взгляд его скользнул по папке, по Артёму, по портрету на стене.

— Вас заметили, товарищ Серов, — холодно, но с еле слышимой насмешкой. — Не каждый удостаивается такого внимания. Смольный запомнит.

— Я не ищу признания, — Артём сказал сухо, правда осела на языке горечью.

— Да вы не скромничайте, — Иван Фёдорович хмыкнул, смахнув пепел со стола. — Герой карантина, спаситель Петроградской стороны. Глядишь, газету про тебя выпустят, с портретом.

— Не надо газет, — коротко бросил Артём, ни на кого не глядя.

— Боишься? — тихо, с интересом спросил партийный.

— Осторожен, — поправил Артём, почти не разжимая губ.

Партийный закрыл папку, неторопливо поднялся, подошёл ближе — в его движениях не было ни спешки, ни угрозы, только вес холодного воздуха, который приходит за любым вопросом.

— Ещё один момент, — негромко, будто между прочим. — Ваша медсестра… как её… Лидия. Она утверждает, что вы получали анонимные письма.

Артём почувствовал, как в спине что-то сжалось, будто кто-то положил руку между лопаток.

— Письма? — машинально повторил он, взгляд уходит в сторону. — Не помню.

— Не помните?

— Может, записка была… так, мелочь.

— Угрожали вам?

— Нет… ничего серьёзного, — Артём почувствовал, как пот холодит виски.

— Всё, что касается угроз, должно докладываться, — голос стал суше, формальнее, — это указ.

— Я понял.

— Хорошо, — партийный взял пальто, запах дешёвого одеколона поплыл по комнате. — Мы ещё поговорим, товарищ Серов. И вот вам совет: не держите при себе ничего лишнего — бумаги, заметки, даже мысли. В наше время они бывают заразнее тифа.

Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь, а в комнате словно стало холоднее.

Иван Фёдорович посмотрел на Артёма — взгляд тяжёлый, будто он сам держал его за плечо.

— Слушай, Артём… — начал он медленно. — Ты молодец, я спорить не буду. Но слишком заметный стал. А у нас таких не любят.

— Я не искал этого, — глухо отозвался Артём.

— Никто не ищет, — выдохнул главврач, опускаясь на стул.

Лидия проскользнула в кабинет, тихо прикрыла за партийным дверь, слова выскользнули почти беззвучно:

— Они тебе не простят, что ты оказался прав…

Артём не ответил. Он просто стоял и смотрел в глаза сталинскому портрету, думая, как странно в этой стране: можешь стать героем — и в тот же миг почувствовать, что теперь любая ошибка стоит дороже жизни.