Холл встречал всё тем же удушливым запахом — карболка, табак, чуть прелая сырость, и всё это смешивалось в тяжёлый фон, от которого хотелось зажать нос, но это было бы слишком по-детски. Днём пространство казалось не просто холодным, а выжженным изнутри — будто стены сами вытянули остатки живого тепла, отдав его куда-то наружу, оставив только пустоту. На длинных деревянных скамьях сидели пациенты, словно пассажиры в переполненном, застрявшем на рельсах вагоне: кто в ватнике, кто с бинтом на щеке, у кого-то между ног стояли литровые банки, укутанные в старые платки. В воздухе висело не только ожидание, но и какой-то тихий, изнуряющий стыд — все знали, что их страдания видят, что за ними наблюдают, но сделать ничего нельзя.

Феликс шёл, стараясь идти быстро, голову не поднимать, взгляд держать на полу, будто там, в трещинах между плитками, можно было найти убежище. «Только пройти, просто пройти», — твердил он про себя, и при этом ощущал, как за ним следят взгляды, как будто стены срослись с глазами, и даже воздух знал, кто он и что несёт в себе. После разговора в ординаторской хотелось раствориться, уйти в тень, стать прозрачным, но больница не умела молчать — она жила шёпотом, странными взглядами, резкими запахами хлорки и страха.

— И я говорю, — раздался вдруг громкий женский голос у дежурного столика, и голос этот был полный восторга, даже какого-то смеха, — вот так раз — и всё! Ни крови, ни боли! Петя-то потом говорит: “Живой я, Марья Васильевна! Живой!” — и смеётся, дурак!

Феликс невольно замер. Мария Васильевна стояла тут же, в окружении двух санитарок, держа на подносе бинты, но вся была — в рассказе, в жестах, в сиянии глаз. Обе санитарки наклонялись ближе, внимая каждому слову, будто речь шла о чуде.

— Да ну? — протянула одна, высокая, с тугим пучком, — так быстро? Без надреза?

— А я что говорю! — уверенно кивнула Мария. — Ловко, прямо как в этих… ну… заграничных клиниках. Всё чисто, культурно, без мяса. А у нас бы — старым ножом, да на живую, понимаешь.

— Заграничных, — с иронией повторила вторая. — Марь Васильевна, ты поосторожнее. Сейчас всякое понимают по-разному.

— Да что вы, — махнула рукой Мария, искренняя и упрямая, — он наш человек, не фокусник какой. Просто руки от Бога, вот и всё.

Феликс подошёл ближе, чувствуя, как под халатом липнет рубашка к спине, будто бы холод сменился жаром. Голос Марии звучал так, что хотелось её остановить, чтобы не было беды, но язык будто прирос к небу.

Он заставил себя заговорить, вкладывая в голос ровность и спокойствие:

— Мария Васильевна, можно вас на минуту?

Она обернулась, мгновенно заулыбалась, радостно, как будто ему самому хотелось услышать похвалу.

— Ой, Феликс Исаевич! А я вот как раз про вас рассказываю — все удивляются, как вы Петю подняли! Чудо, ей-богу, честное слово.

— Не нужно, — тихо, чуть глуше, чем хотел, сказал он. — Правда, не стоит. У нас ведь свои порядки. Лучше не обсуждать.

— Так я ж доброе, — растерялась она, морщины на лице собрались в странную улыбку. — Люди должны знать, что теперь врач хороший появился.

— Всё равно не надо, — он улыбнулся, но в глазах не было ни тени веселья. — Это не разговоры для холла. Ещё подумают, будто я сам просил.

— Ох, ну что вы, — Мария махнула руками, — кто ж так подумает?

Но рядом уже просочился шёпот санитаров, как порыв сквозняка, прохладный и подозрительный. На секунду показалось, что все разговоры в зале затихли, только чтобы прислушаться к ним — к словам, к интонациям, к тому, кто хвалит, а кто слушает.

— Слыхала? — шепнул один санитар, стараясь не смотреть в сторону Феликса, но голос был слишком явный, чтобы не заметить. — Из Москвы он. А методы-то… странные.

— Ага, — отозвался второй, глухо, настороженно. — Слишком ловкий. Не наш, видно.

Феликс сделал вид, будто ничего не слышит. Глаза его скользнули по лицу Марии — она всё ещё улыбалась, чуть виновато, словно застигнутая на месте проступка, и вместе с тем по-детски гордая своей «радостью». В её взгляде светилось то наивное, что иногда спасает, но чаще — подставляет.

— Вы, Мария Васильевна, мне очень помогли, — негромко сказал Феликс, наклоняясь чуть ближе. — Но… постарайтесь не рассказывать. Пусть всё будет, как всегда. Иначе… могут неправильно понять.

— Ладно, ладно, — кивнула она поспешно. — Я-то что… Просто радость захотелось поделиться, вы ж понимаете.

Она тут же отвернулась к санитаркам, снова зашептала, но в её глазах всё ещё искрился тот самый блеск — от которого не скроешься, не спрячешься. И Феликс вдруг с холодом понял: слух уже расползся, он теперь заживёт сам — дойдёт, до кого нужно, наберёт тёмную силу, и уже не вернуть его обратно.

Он двинулся к выходу, плечи инстинктивно ссутулились. На секунду взгляд зацепился за фигуру у двери — мужчина в тёмном пальто стоял слишком прямо, будто изучал пожелтевшее объявление: «Берегите зубы — служите Родине». Но стоял, не шелохнувшись, с напряжённой недвижимостью человека, который слушает, не подавая виду.

«Случайно? Нет. Здесь случайностей не бывает», — мелькнула мысль. Холод сжался под лопатками.

Феликс прошёл мимо, не ускоряя шаг. Почувствовал, как воздух под халатом стал плотнее, тяжелее — словно кто-то незримо положил ему руку на плечо.

За спиной снова прозвучал голос Марии, чуть звонче, чем нужно, чтобы не услышали те, кому не положено:

— А я всё равно скажу: он чудотворец! Вот увидите, ещё всех нас прославит!

Раздался смех, сдержанный, хриплый. Кто-то кашлянул. Скрипнула лавка. Шаги по полу — всё вроде бы как всегда, только внутри всё теперь гулко отзывалось тревогой, словно под рёбра положили камень.

Феликс вышел в коридор, где тянуло холодом от входной двери, и задержался у окна. На подоконнике тонкая полоска свежего снега — принесённая ветром, белая, будто чужая. За мутным стеклом — серый, ровный, безрадостный день. Люди шли по двору, спешили, оставляя на снегу следы — острые, торопливые, и тут же ветер их заметал, будто ничего и не было.

«Вот и слова, — подумал он, глядя в стекло. — Только скажи — и не остановишь. Сначала след, потом буря».

Он провёл ладонью по лицу, вдохнул холодный, сырой воздух, заставляя себя идти дальше, не смотреть в сторону дверей, не слушать. За спиной в холле снова шуршали голоса — живые, любопытные, слишком похожие на те, что потом становятся чужими, бумажными, опасными.