Холл встретил его странной тишиной — не полной, а натянутой, как проволока, гудящей от приглушённых голосов и тяжёлых шагов. Воздух был всё тот же — смесь карболки, мокрых валенок и сырости, — но теперь в нём чувствовалось что-то жёсткое, будто запах тревоги. Пациенты сидели плотнее, чем обычно, словно старались не выделяться, не шевелиться лишний раз. На стене под объявлением «Сообщайте о нарушениях дисциплины!» висела тень человека — вытянутая, дрожащая от света тусклой лампы.

В центре стоял Главный врач — сухой, узкоплечий, с лицом, будто вырезанным из старой, натянутой кожи. Рядом — Мария Васильевна, скомканный платок в руках, глаза покрасневшие, губы дрожат, но она держится прямо.

— …всё это, товарищи, — говорил Главный врач резким, металлическим голосом, — называется безответственностью. Неуместные разговоры, пересуды, искажения фактов!

Он сделал шаг ближе к Марии, и пол под его каблуками отозвался сухим треском.

— Вы, Мария Васильевна, должны понимать: подобные выдумки не просто подрывают дисциплину — они бросают тень на весь наш коллектив.

Мария сглотнула, не поднимая головы.

— Я… я не хотела… просто люди спрашивали, я сказала, что доктор хороший, аккуратный…

— Доктор хороший, — передразнил он холодно. — Вы что, теперь медицинский эксперт? Или член комиссии по квалификации кадров?

— Нет, — тихо. — Я… просто обрадовалась, что человеку помогли.

— Радоваться можно дома, — оборвал Главный врач. — Здесь работа, а не балаган.

Феликс стоял у стены, стараясь стать незаметным, но чувствовал, как кровь приливает к лицу. Всё происходящее било прямо в грудь, как по нерву. «Это из-за меня. Из-за слов, которые я не сказал вовремя». Он хотел выйти, но ноги будто приросли к полу.

Главный врач повернулся к присутствующим — несколько санитаров, две медсестры, даже пара пациентов притихли, будто на собрании.

— И запомните, товарищи, — сказал он громче, чем нужно. — В больнице не место слухам. Особенно про "чудеса" и "новые методы". Мы работаем строго по утверждённым правилам. Кто будет распространять некомпетентные выдумки — понесёт ответственность. Ясно?

Ответом был гулкое молчание. Только скрип скамейки, когда кто-то неловко поменял позу.

Феликс заметил, как Мария опустила голову, сжимая платок до белых костяшек. Он видел, как дрогнули её плечи. Сердце болезненно кольнуло. «Это я её подставил. Моё имя теперь — её позор».

— Всё, идите, — коротко бросил Главный врач. — Работайте.

Она кивнула и пошла к выходу, будто старуха, хотя шаги её ещё недавно были лёгкие. Люди расступались, отводили глаза. Один санитар шепнул другому, и те переглянулись.

Феликс дождался, пока Главный врач отвернётся, и тихо двинулся за Марией. У окна, где падал серый свет, он догнал её.

— Мария Васильевна…

Она остановилась, не оборачиваясь. Потом повернулась медленно, и в её взгляде было что-то усталое, но без злости.

— Не надо, доктор, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Всё в порядке. Я сама виновата. Болтать надо меньше.

— Нет, — ответил он, — это я виноват. Я… не должен был так выделяться.

Она чуть улыбнулась, устало, с тем странным добрым смирением, что бывает у людей, привыкших терпеть всё на свете.

— Да вы что… вас-то за что. Вы помогаете людям. А я — так, языком. Мне и урок.

Феликс хотел что-то сказать, оправдаться, но слова застряли. «Что я ей скажу? Что я из другого времени, где за похвалу не вызывают на разбор? Где доброта не карается приказом?» — мысль показалась нелепой, почти безумной.

Она поправила платок, вздохнула.

— Всё это пройдёт. Главное — работайте спокойно. Только… теперь вас точно приметили.

Он посмотрел на неё внимательно — взглядом, в котором была благодарность и страх.

— Кто приметил?

— Да кто угодно, — пожала она плечами. — Клавдия, главный… да хоть эти санитары. У нас теперь всё слухом живёт. Тут шаг в сторону — и уже повод писать.

Она пошла дальше по коридору, не оглядываясь. Платок в её руке дрожал.

Феликс остался стоять у окна. Снег за стеклом падал гуще, почти стеной. Сквозь мутное стекло виднелись силуэты — санитары, кто-то из пациентов, и, кажется, Главный врач, снова проходивший мимо.

Он смотрел, как снежинки оседают на подоконнике и тают, оставляя водяные следы, и думал: «Каждый звук здесь — след. Каждое слово — метка. И ничего уже не стереть».

Из-за двери донёсся чей-то голос:

— Вот тебе и “чудотворец”…

Он не стал оборачиваться. Просто медленно пошёл в сторону процедурной, стараясь не смотреть на людей. Теперь даже собственное имя казалось слишком громким.