Элли Голд создала Фонд «Путь свободы и любви» не ради денег, власти или славы, — всего того, что тысячи лет движило человечество. Она мечтала построить совершенный мир, населённый совершенными людьми.

Фантазии об утопии возникали и до неё, — много раз! Ни одна из них не выдержала столкновения с реальностью. Элли Голд фантазёркой не была. Логика, прагматизм, железная воля, решительность делали её сильным лидером. Она точно просчитала, какие задачи предстоят Фонду на пути к цели, разбила работу на этапы, определила приоритеты. Она никогда не скрывала от последователей трудности и лишения, которые их ждут, но напоминала, что они получат взамен. Приоритетами всегда были Свобода и Любовь, от прочего можно отказаться. Нет, не так — следует отказаться!

Первой — а часто и последней — преградой на пути к Утопии становились соседи, не разделяющие взглядов утопистов, зато более агрессивные, алчные и беспринципные. В эпоху Космоконкисты эта преграда устранялась относительно легко, — лишь бы хватало финансовых ресурсов для приобретения планеты. В крайнем случае — для аренды на длительный срок. Ресурсов Фонда хватило, чтобы взять в аренду на сто лет Аквию. И это был не случайный выбор.

Не суть важно, как к биологам, химикам и генетикам Фонда попали материалы исследовательских экспедиций, — не выжимки, предоставленные для открытого доступа, а полные отчёты, — но они заметили то, что упустили специалисты Совета по космоисследованиям Евроссии. Аквия годилась, чтобы преодолеть вторую преграду в построении Утопии: материальный базис общества здесь можно было создать, не превращая человека в придаток промышленной машины. Идея построить Курорт и продавать жителям Галактики здоровье возникла у Элли Голд ещё до того, как «Путь свободы и любви» перебрался на свою новую родину.

То, что поверхность планеты почти сплошь покрыта океаном, а островки суши — голые безжизненные камни, не помешало строительству Утопии. Наоборот, превращение колонистов из сухопутных существ в «земноводные», в аквари, помогло переступить через многие привычки и предрассудки старого мира, уходящие корнями в архаичные общественно-политические формации и глубже — в стаю приматов. Подготовить морально и психологически к грядущим переменам: переменам в себе. Потому что третья, и самая сложная, преграда в построении совершенного общества — неравенство между людьми.

Все Утопии начинали с отказа от частной собственности и товарно-денежных отношений, — это классика, Фонд Элли Голд исключением не стал. Но материальное и социальное неравенство — только верхушка айсберга, отказ от него — первый шаг.

Так как религиозные и мировоззренческие противоречия между членами коммуны отсутствовали изначально: Свобода и Любовь были их мировоззрением, их религией, их Богом, а Эллис Голд — основоположником и пророком, то следующим шагом стало преодоление различий национальных и расовых. Этому поспособствовал полный отказ от языков Старой Земли, переход в общении исключительно на галакт, некогда созданный, чтобы устранить недопонимание между людьми, неоднозначность словоформ, избавиться от архаичных синаптических связей между словом, его звучанием, интонацией и поступками человека, которому оно адресовано. От того, что служит основой нейролингвистического программирования. Критическое мышление безусловно, логика первична, эмоции вторичны, разум выше инстинктов, — такими Элли Голд видела своих последователей.

Но стирания даже этих различий было недостаточно, пусть формировались они тысячи лет, со времён возникновения вида Homo sapiens как социального существа. «Путь свободы и любви» замахнулся на присущее всем млекопитающим, закреплённое в геноме: различие между биологическими полами. Элли Голд не без основания считала, что именно оно является причиной присущих человеческой особи качеств, несомненно полезных на ранних этапах социализации, но неприемлемых в мире будущего: агрессивность, конкуренция, борьба за лидерство, ревность, а также стремление продолжить род, защитить потомство — то, что принято называть «материнский инстинкт».

Устранить различия, определяемые двуполостью человека, конечно же невозможно, но ослабить внешние проявления, уменьшить значимость хотелось. Для этого требовалось разделить связанные с двуполостью функции: репродукция, половое влечение, любовь. Сделать это было непросто, учитывая, что половой инстинкт возник как раз для того, чтобы обеспечить устойчивую репродукцию, а чётко разграничить, где заканчивается секс и начинается любовь между партнёрами, окончательно определить, что, собственно, есть любовь, пока не удалось ни философам, ни нейробиологам.

Первый удар нанесли по середине цепочки: половому влечению и сексу. Их подвергли полной десакрализации, переведя из сферы интимной в обыденную, бытовую. Из списка потребностей, реализуемых половым актом, убрали продолжение рода с одной стороны, лишили ауры романтичности, влюблённых мечтаний — с другой. Секс сделался таким же проявлением межличностных отношений, как рукопожатие, дружеский поцелуй, игра, приятная всем участникам и никак не связанная с их биологическим полом.

Одновременно усиливалась значимость любви. Любовь-дружба, любовь-приязнь ко всем членам коммуны, ко всем аквари без исключения, и избирательная любовь-нежность, желание эстетического и интеллектуального единения с кем-то конкретно. Любовь, как проявление высшей степени развития личности. Свойство, присущее разумному социальному существу, а не порождение инстинктов биологической особи.

Труднее всего стало разрушить устоявшиеся за десятки тысяч лет репродуктивные программы. Для искоренения материнского инстинкта решено было перейти от зачатия и беременности «in vivo» к «in vitro». Технические возможности для этого существовали не первое столетие, но прежде практиковали подобное большей частью по медицинским показаниям, в случаях, когда женщина не могла стать матерью естественным путём. На Аквии исключение и норма поменялись местами. Переход осуществлялся постепенно, без насилия и принуждения. Сначала аквари получили возможность выбирать способ деторождения, затем — оценить преимущество «in vitro» над «in vivo». Мягкая, ненавязчивая пропаганда делала «in vitro» всё популярнее. Для родившихся этим способом выбор становился почти однозначным, хотя вернуться к «архаике» не запрещалось.

Неизвестно, сколько поколений и столетий потребовалось бы, чтобы «путь свободы и любви» был пройден людьми, поселившимися на Аквии, если бы не научный прорыв, совершённый биологами и генетиками через двадцать лет после начала колонизации. Поистине фантастическое достижение, при том оценить его в полной мере жители иных планет не могли в силу исключительной специфики. Учёные Аквии создали клеточную культуру, проявляющую при выращивании на эпидермисе человека симбиотические свойства. Более того, вела она себя при этом не как колония клеток, а скорее, как единый многоклеточный организм, действующий на симбионта-человека вполне целенаправленно, хоть заподозрить в разумности её никто бы не решился.

Объяснить физиологию процессов, инициируемых «чешуёй», — такое название получило искусственное существо, — его создатели не могли. Однако едва стало ясно, что контакт с ним не приводит к необратимым изменениям в человеческом организме, Элли Голд ухватилась за это открытие. Отныне «аквари» перестало быть самоназванием группы людей, поселившихся на планете Аквия. Аквари теперь были больше, чем люди: симбиоз человека и чешуи, обладающий уникальными способностями, живущий в двух средах и даже внешне не похожий на своих прародителей. Бездна, отделяющая человека обычного от человека совершенного, была преодолена одним большим шагом.

Чешуя воздействует не только на физиологию, но и на психику человека-симбионта. «Путь свободы и любви» давно жил коммуной, поколение, родившееся на Аквии, о частной собственности знало разве что теоретически. Превратившись в земноводных, они потеряли интерес и к личной собственности. Стремление единолично обладать вещами смешно и странно, когда каждому принадлежит вся планета. Привязанности заслуживают не материальные предметы, а окружающие тебя аквари, твоя работа на всеобщее благо, твой прекрасный мир.

Институт семьи умер, семьёй аквари стало всё сообщество. Все в равных условиях, без деления на братьев и сестёр, жён и мужей, родителей и детей, старших и младших. На смену семье пришёл институт партнёрства: интеллектуального, эстетического, эмоционального — длительного, краткого, единоразового. Построенного не на обязательствах, а на желании и любви, очищенной от ревности и страданий. Донорство спермы и яйцеклеток также не обязанность, а общепринятая норма поведения. При наличии неограниченного генетического материала, поставляемого Курортом, смешно беспокоиться о недостаточном разнообразии геномов в замкнутой популяции.

Инкубатории, где под контролем генетиков и акушеров проходит «in vitro» зачатие, созревание плода, роды и вскармливание младенцев до годовалого возраста, созданы во всех поселениях Аквии. Затем детей перевозят в Садок — своего рода интернат, построенный в самом защищённом месте Большого Экваториального плато. Там их растят, обучают, воспитывают, помогают выбрать профессию педагоги, педиатры и психологи — готовят к получению «Аттестата зрелости». Единого возраста, с которого аквари считается взрослым, нет. Статус определяется именно зрелостью: физической, эмоциональной, социальной, интеллектуальной. Она может наступить и в четырнадцать лет, и в шестнадцать, и в восемнадцать. Вместе с аттестатом аквари получает имя, вернее, выбирает его. До этого его зовут по цвету чешуи и названию детской группы. Например, Крабик Голд.

Общинный характер заботы о потомстве не означает полного разрыва связей между детьми и родителями. Доступ к информации о биологическом родстве открыт, и если в Садке контакты с воспитанниками ограничены его правилами и распорядком, то по достижению совершеннолетия ребёнок и родитель вольны строить взаимоотношения по своему разумению. Чаще всего это приязнь и дружба, — как и с прочими членами коммуны. На Аквии биологическое родство потеряло былую значимость.

Отказ от привязанности к вещам сделал аквари чрезвычайно мобильными. Переезд на новое место жительства регулируется всего двумя условиями: желанием и востребованностью профессии. Община обеспечит остальное: личное пространство, питание, средства коммуникации, досуг в соответствии с наклонностями. И, разумеется, возможность подобрать партнёра. Для команд промысловых, перерабатывающих, грузовых, исследовательских судов домом становился корабль, и не только на время рейса, но постоянно, до тех пор, пока не менялось место работы или профессия: учёба — одно из самых популярных развлечений аквари. Большинство меняют профессию по несколько раз за свою долгую жизнь.

Аквари действительно стали долгожителями. Способствовали этому не столько уникальные геронтологические свойства планеты, как в первую очередь чешуя. Она выступила в роли умелого «механика», «ремонтирующего» своего симбионта на клеточном уровне. Организм словно застывает на пике развития — биологических тридцати-тридцати пяти лет, и дальнейшее старение не происходит. Заодно чешуя оказалась суперрезультативным, не вызывающим привыкания и побочных эффектов «антибиотиком», уничтожающим проникающие извне микроорганизмы и вирусы, способные навредить человеку, а также фильтром, разлагающим и выводящим вредные химические соединения. Долгая жизнь в расцвете сил, без болезней и недомоганий оказалась весьма приятным довеском к возможностям, которыми симбиоз наделил аквари.

Насколько долго может продолжаться такая жизнь, проверить не получалось. Достаточно быстро выяснилось, что чешуя поддерживала в идеальном состоянии отнюдь не все функции человеческого организма. Если в двадцать-тридцать лет репродуктивные возможности аквари соответствуют среднечеловеческим, то после сорока начинают быстро ослабевать и к пятидесяти сходят на нет. Ничего потенциально опасного в этом не было, учитывая культивируемый на Аквии способ самовоспроизведения популяции и то, что сперма и яйцеклетки могут столетиями храниться в криобанке.

Гораздо неприятнее стало открытие, что регенеративное воздействие чешуи на клетки мозга не затрагивает интеллектуальные способности человека. Тело остаётся молодым и здоровым, но разум слабеет, деградирует. Пусть случается это в глубокой старости по меркам остального человечества, но процесс неотвратим и необратим. Превращаться в выжившего из ума маразматика неприемлемо для совершенного человека в совершенном мире. Элли Голд вынуждена была ввести концепцию осознанной эвтаназии в парадигму «Пути свободы и любви» и разработать соответствующий ритуал.

Ритуал Ухода прост и эстетичен. Когда признаки старческой интеллектуальной деградации становятся явными, аквари в сопровождении ближайших друзей отправляется на Кладбище — отведённый для последнего упокоения глубоководный район океана. Там они опускаются под воду, как многие тысячи раз до этого. Однако всплыть обратно Уходящему не позволяет закреплённый на теле груз. Испугаться, увидеть, как друзья покидают его, возвращаясь к воздуху и свету, он не может — спит, приняв сильную дозу быстродействующего снотворного. От яда чешуя защитила бы, но снотворное не причиняет вреда организму, поэтому симбионт бездействует. Лишённое сознания тело опускается на многокилометровую глубину, где становится пищей для придонных обитателей или бесхвостых тритонов. Аквари возвращается в извечный круговорот биоценоза планеты, окончательно превращаясь в её часть.

Элли Голд понимала, что подобный уход неизбежен и для неё, что ей не увидеть воплощение мечты. Она сопротивлялась старческой деградации дольше всех колонистов, переселившихся на Аквию взрослыми, и большинства тех, кого привезли сюда детьми. Но её воля и сила не были бесконечными. Однако и просто уйти она не могла. Для новых поколений аквари она была не только главой Координационного Совета. Она стала матриархом коммуны, непререкаемым авторитетом, мерилом добродетелей и достоинств, учителем и проводником к миру будущего. Уйти для неё означало осиротить своих подопечных, поставить под угрозу сам «Путь свободы и любви». Следовало найти преемницу. Ей был неведом секрет основателя «Генезиса» Джакоба Бовы, из поколения в поколение возрождающегося в ментальных наследниках. Зато в её распоряжении была чешуя.

То, что цвет чешуи варьируется в самых широких пределах, в своё время оказалось сюрпризом для создателей, так как собственных генов, обеспечивающих подобное разнообразие, у существа не было. Но и корреляции с ДНК человека-симбионта не выявилось. Цвет был визуальным отображением чего-то более глубинного, чем геном, — психо-эмоциональной матрицы личности, знаниями о которой обладала разве что наука Лабиринта, утраченная навсегда. Цвет чешуи оставался неизменным на протяжении всей жизни человека. Даже если обстоятельства заставляли его снять «вторую кожу» на время, а затем облечься в неё заново, цвет восстанавливался. Измениться, да и то не радикально, он мог лишь в результате сильных психических потрясений одновременно с изменением личности. В частности, потускнение, снижение яркости были первым симптомом старческой деградации.

Основательница коммуны ушла в возрасте ста сорока трёх лет. Преемница её к тому времени давным-давно получила Аттестат зрелости и собственное имя. Однако не колеблясь изменила его в тот же день, когда проводила опускающееся в чёрную глубину тело предшественницы. Спустя почти сто лет история повторилась. Элли Голд не умерла. Возрождаясь в новых личностях, она вела свой народ к цели — совершенному миру совершенных людей.

Курс лекций по истории, социологии и культуре аквари Крашевский проглотил за один день, прерываясь лишь на завтрак, обед и короткую экскурсию по субмарине, организованную для него Влади.

Внутри «Акварида» оказалась компактнее, чем представлялось снаружи: из-за двойного корпуса и скрытых за переборками систем жизнеобеспечения и управления плавучестью. В носовой части находилась рубка с консолью управления, навигационным оборудованием и обзорными экранами, позволяющими видеть окружающее пространство в оптическом и инфракрасном диапазонах. За рубкой располагались камбуз, склад с запасом продовольствия, опреснительная установка и шлюз. Шлюз был крошечный, в рабочем режиме рассчитан на одного человека, на двоих — в случае форс-мажора. Впрочем, камбуз оказался не на много просторнее, поместиться в нём одновременно могла только половина команды.

От носа к корме проходил узкий коридор, разделённый водонепроницаемыми аварийными переборками, способными превратить среднюю часть субмарины в автономную спасательную капсулу. Здесь находились три жилые каюты и лаборатория, совмещённая с медотсеком. В кормовую часть «Артемиды» Крашевского не повели, сообщив, что там находятся машинное отделение и нуль-реактор, обеспечивающий судно энергией, — вотчина Дайни Виолет.

Каюты на субмарине были такими же тесными, как всё прочее. В них помещалась двухъярусная койка, откидной столик и два откидных стула. Прочитав лекции, Алексей искренне понадеялся, что каюты надводных судов просторнее, — иначе трудно представить, как можно жить в них месяцы и годы! С другой стороны, учитывая, что у аквари нет личных вещей, шкафы, тумбочки, полки и стеллажи им без надобности. Вдобавок симбиоз с чешуёй избавляет от заботы о физиологических потребностях, как следствие — от необходимости санузла. Конечно, свободного пространства хотелось побольше, но с этим недостатком можно примириться. К тому же каюта была предоставлена Алексею в полное распоряжение, — Стэлони сдержал обещание, за первый день плавания они увиделись лишь трижды: утром, когда биолог разбудил его и сопроводил в камбуз на завтрак, во время экскурсии по субмарине, когда они с Влади на несколько минут заглянули в лабораторию, и вечером, когда сосед вернулся в каюту, забрался на верхнюю полку и быстро заснул, пожелав Алексею, сидящему перед экраном, спокойной ночи. Даже во время обеда они не встретились, так как попали в разные смены.

Всю первую ночь, день и ещё одну ночь «Акварида» шла на северо-запад с крейсерской скоростью, — капитан спешил поскорее покинуть пределы мелководного, подробно изученного, неинтересного для исследователей плато. Однако долго оставаться «на суше» и терпеть связанные с этим неприятные ощущения без веских на то оснований смысла не было. На второй день после обеда Влади сделала остановку.

На поверхность субмарина не всплывала, наружу выходили через шлюз, — заодно Алексей познакомился и попрактиковался с использованием. На первый раз его подстраховывали: Влади — изнутри, Дайни — снаружи. С механизмами Крашевский справился легко, да и процедура «обрастания» чешуёй больше не вызывала шока, тем более, что проходила она внутри шлюза. Но стоило сделать шаг наружу, стоило створкам захлопнуться за спиной, и он замер, чувствуя, как заколотилось сердце. Вокруг было темно. Не то, чтобы непроглядная темень, но Алексей очень сильно подозревал, что два десятка метров, составлявших его сферу обзора, — заслуга исключительно чешуи и отращённых ею псевдоглаз. Человеческое зрение спасовало бы полностью.

— Не бойся, здесь не глубоко! Всего двести метров до поверхности, — поспешила подбодрить его Дайни, верно истолковав замешательство новичка. — Темно потому, что вечер, солнце уже низко над горизонтом. Угол преломления и всё такое.

— Ага, понятно, — пробормотал Алексей.

— Поплыли! — поторопила аквари и устремилась прочь от «Аквариды».

Крашевский бросился вдогонку, но вскоре оглянулся обеспокоенно, — силуэт субмарины растворялся в синей мгле.

— Мы не заблудимся? — окликнул он спутницу.

— Запястник! Чешуя его не блокирует. Как средство связи он здесь бесполезен, но другие функции действуют. На «Аквариде» работает маяк, мы его легко запеленгуем в радиусе пяти километров. Отплывать дальше не станем, да?

Алексей закивал с облегчением и уже без опаски поплыл за Виолет.

Играть в догонялки и прятки посреди океана, когда единственное укрытие — густой сумрак, ограничивающий радиус видимости, было потрясающе. Они носились друг за дружкой, норовя поймать за ногу либо шлёпнуть по гладкой лоснящейся чешуе на спине и ягодицах. Сначала Дайни выигрывала эти поединки, но затем Алексей приспособился и перехватил инициативу. Нет, бортинженер «Аквариды» выдающимся пловцом не была, не то, что храмовая танцовщица с Мохенджо-Даро!

Крашевский поймал себя на том, что впервые с той минуты, когда Элли Голд облекла его в чешую, вспомнил о подруге. Где та сейчас, чем занимается? Понятно где — на Курорте, живёт по его распорядку. Наверняка удивилась, когда он исчез, перестал отвечать на вызовы. Забеспокоилась? Решила, что его скоропалительно выставили с Аквии, — он ведь рассказал ей о беседе с безопасником.

Вспомнив о заплыве с Ишей Тивари, Алексей не мог не вспомнить о последующем. Их с Дайни сегодняшняя игра похожа на ту, но у молодой аквари нет ничего общего с мохенджодарийкой, на какой бы планете она не родилась, разве что природная смуглость. И эта игра — всего лишь игра.

Бортинженер выдохлась первой. Когда он поймал её в очередной раз и быстро скользнул в сторону, она не бросилась следом. Предложила:

— Так что, возвращаемся? Хватит на сегодня. Влади нас, наверное, уже ждёт.

Алексей не отказался бы ещё порезвиться. Курс лекций он проштудировал полностью, самые необычные разделы прослушал дважды, а то и трижды. Чем заниматься на субмарине акванавту-наблюдателю, решительно не знал. Лежать на койке, поплёвывая в потолок? Плавать, ощущая себя инопланетным дельфином, всяко лучше. Но раз хватит, то хватит.

Запястник в самом деле устойчиво фиксировал сигнал маяка, так что выбрать правильный курс проблемы не составило. Они неторопливо поплыли рядом.

— И как тебе — быть аквари? — спросила Дайни.

— Трудно сказать. Я всего третий день, как надел чешую.

— Но первые впечатления ведь есть? Что тебя удивило, поразило? Чем аквари отличаются от других людей? Не считая возможности жить под водой, конечно.

— Аквари не умываются и не чистят зубы! Ни утром, ни вечером — вообще никогда!

— Кто в детстве любил чистить зубы? Нас заставляли, потому что это полезно. Аквари не заставляют, потому что они едят пищу, не вызывающую кариес и прочую гадость. Чешуя, опять же. Так что это не считается! Ещё что?

Алексея подмывало признаться, что именно его поразило в самое первое утро. Но сказать об этом Дайни почему-то язык не поворачивался. Вместо этого заявил:

— Аквари не платят за еду, просто берут, что хотят.

— Э-э-э... Я не задумывалась об этом. Да, это важное отличие для человека из другого мира. Ещё что-то?

— Ещё... туалет, — неуверенно пробормотал Крашевский.

— Туалет? А, поняла! Аквари не нужно искать туалет всякий раз, когда возникает потребность в нём. Для... моей знакомой это был бы важный плюс. А я не знаю пока, как к этому относиться. С одной стороны — удобно, с другой... Обсуждаешь что-нибудь важное или по душам говоришь, а сам при этом опорожняешь мочевой пузырь. Как-то это... неправильно.

— Но ведь со стороны незаметно...

— Заметно, если присматриваться, особенно сзади. В такие моменты начинаешь жалеть, что аквари не носят одежду. До сих пор не могу убедить себя, что в чешуе я не голая и ничего страшного нет в том, что меня разглядывают. А как ты с этим справляешься?

— Знаешь, я пока не осознал до конца, что всё вокруг — реально. На Новой Европе я придумывал и писал фильмы. А теперь словно попал в такой фильм.

— О, это мне знакомо. Иногда просыпаюсь утром и думаю: может, Аквия, аквари, чешуя мне приснились? Всё это только сон. Который закончится чем-то страшным.

Крашевский удивлённо повернулся к ней... и вдруг заметил два вытянутых силуэта метрах в двадцати, на самом краю сферы видимости.

— Осторожно, тритоны!

Он схватил Дайни за руку, притянул к себе, развернулся, пряча её за спиной, стараясь загородить от опасности. В первый миг ему и впрямь показалось, что вынырнувшие из темноты твари атакуют. Несколько секунд понадобилось, чтобы осознать: тритоны кружат на одном месте, не приближаясь к ним.

Тело Дайни напряглось, как струна. И тут же расслабилось.

— Алекси, ты что? Это же Марти и Тайси!

Пелена внезапного ужаса упала с глаз. Это в самом деле были пилоты «Аквариды». В тёмно-синем сумраке пришлось напрячь зрение, чтобы различить цвет их чешуи. Аквари как бы исполняли ритуал, скользили друг вокруг друга, соприкасаясь руками, ногами, бёдрами, грудью, спинами. То соединялись в одно целое, то разделялись, но никогда не теряли полностью тактильный контакт. Был в этом действе некий ритм, нечто знакомое, виденное ранее.

— Они что, танцуют? — спросил Алексей удивлённо.

— Можно это назвать и танцем, — согласилась Дайни. — Или игрой. Интимной игрой. Так аквари занимаются сексом.

— Что? — Крашевский обернулся к ней обескураженный. Он вспомнил, что напоминала игра изумрудной и алой аквари. Тантрический танец мохенджодарийки Иши! Но впитанные с детства моральные нормы не позволяли согласиться с этим. — Не может быть, ты ошиблась!

— Это — секс, — упрямо повторила Дайни.

— Марти — мать... э-э-э... родитель Тайси!

— И что? Ты ведь прослушал лекции Элли Голд? Любовь, секс, деторождение — всё по отдельности, друг с другом не связаны. Какая разница, что Тайси появилась на свет из яйцеклетки Марти? Секс — это просто игра. В неё можно играть с любым, кто тебе нравится. Пол, возраст, биологическое родство — не имеют значения!

— Но...

Крашевский сам не знал что, а главное — зачем он собирается возразить. Заканчивать фразу не пришлось.

— Тебе неприятно? — спросила Виолет. — А знаешь, каково мне примириться с этим? Когда бежала на Аквию, не задумывалась над таким аспектом будущей жизни. Думала: вот единственное место во Вселенной, где смогу быть не женщиной, женой, матерью, а человеком! Но, оказывается, быть аквари — не то самое, что быть человеком. Поздно спохватилась, обратной дороги нет.

В словах её звучало столько горечи, что Алексей сконфуженно отвёл взгляд. До этого он не сомневался, что Дайни и Влади — любовники. Не случайно ведь они поселились в одной каюте, и он помнил, с каким воодушевлением Влади рассказывала о своей подруге в их первую встречу. А то, что розовая аквари предпочитает женскую роль, никак не означает, что Дайни не исполняет мужскую в их играх.

Теперь он сильно усомнился в своих выводах. Пусть Дайни пробыла на Аквии дольше, чем он, этот уютный дружелюбный мир был для неё не менее, а может и более чужим. И это сближало их, двоих «не совсем аквари». Вернее, совсем не аквари, несмотря на чешую.

Марти и Тайси меж тем продолжали любовную игру. Темп их движений нарастал, их руки, ноги, торсы то и дело переплетались, прижимались, тёрлись друг о друга, создавая причудливый живой узор. Они словно взаимно подзаряжались сексуальной энергией, и поле этой энергии захватывало всех, кто оказывался поблизости. Алексей сообразил, что по прежнему крепко держит Дайни за руку, что они очень близко висят в воде, задевают друг друга ногами. А если он подастся вперёд, то ощутит её выпуклые даже под чешуёй груди.

От осознания этой близости тело охватил жар, в паху возникло знакомое напряжение. Взглянуть туда было боязно, — кто знает, как это проявляется у аквари. И на спутницу посмотреть Алексей не решался. Но даже не глядя чувствовал: Дайни испытывает то же самое. Им обоим хотелось прильнуть друг другу, переплестись, ощутить, как тело заскользит по телу, чешуя по чешуе...

Экстаз Марти и Тайси взорвался гортанным, нечеловеческим вскриком. Они застыли изумрудно-алым коконом. Затем распались, синхронно повернулись к наблюдавшей за ними паре. Это подействовало, как ледяной душ. Дайни отпрянула в сторону, Алексей не удерживал её. Смущённый, потрясённый развернулся, поплыл к субмарине.