Наша башня превратилась в подобие осажденной крепости. Мы прятались в ней и в утреннюю прохладу, и в полуденный зной, и в сумеречные часы. Клэр сидела в своем углу тихо-тихо, как мышка, а я выходила на улицу только при крайней необходимости. Поэтому с Николя мы больше не пересекались, но моя подруга жила в нескончаемом страхе: боялась, что ее воздыхатель решит навестить нас лично. Кто тогда его остановит? На наше счастье, Николя не спешил в гости, но почти каждый день присылал кого‐нибудь из слуг, а те доставляли Клэр подарки, книги и послания. Она не взяла ни одного подношения, но все равно оказалась меж двух огней. Ответить взаимностью на интерес юного Монфора значило поставить крест на собственной жизни, но отказ наверняка его обидит, и мы опасались, что оскорбленный сын пойдет жаловаться на нас отцу, а тот обратится к Робервалю. Не дай бог, в гневе Николя назовет Клэр грубиянкой или распущенной девкой: пусть и то и другое – наглая ложь, кто защитит мою подругу, если Николя опозорит ее доброе имя? Велика вероятность, что Монфоры, наслушавшись злых речей, попросту выгонят ее из дома.

Все долгие дни нашего заточения Клэр молила Бога о помощи, просила избавить ее от этой напасти. Я молилась вместе с ней. Хоть бы опекун забрал нас поскорее, думала я. Пусть моя жизнь от этого лишь усложнится, зато подруге станет легче. Стоя на коленях, я шептала: «Навлеки на меня опасность, отдай мне ее боль. Пусть лучше я буду страдать, а не она».

Мы стали пленницами любви, но в этом не было ровным счетом ничего поэтичного. Мы утратили надежду и спокойствие – и вовсе не из-за собственных страстей, а по милости одного похотливого юноши, чьи влияние и богатство обрекли нас на заточение в башне.

По вечерам Клэр играла на верджинеле, а еще мы с ней рукодельничали у окна, пока свет совсем не истаивал. Моя подруга ловко перекраивала старые платья, и, наблюдая за ней, я невольно вспоминала о Пенелопе, которая работала за прялкой, пока ухажеры расхаживали возле дома, словно голодные псы. Клэр была столь же добродетельна, как царица Итаки, вот только у нее не было супруга, который мог бы за нее отомстить, и ей некого было ждать из далеких странствий.

Любовь Николя изнуряла мою подругу. За последние дни она заметно осунулась и побледнела, но не теряла присутствия духа, что было слышно по голосу.

– Ему просто заняться нечем, вот он и ухватился за возможное романтическое приключение, – рассуждала она. – Когда начнется охотничья пора, он обо мне позабудет.

Увы, после того как пришли холода и охотники начали выезжать за добычей, слуги Николя от нас не отстали. Теперь они повадились притаскивать целые мешки с дичью, свежей олениной и пестрыми куропатками. Мы ничего не брали и довольствовались скудной пищей, которую нам приносили с кухни, так что не только мерзли в те дни, но и голодали.

По утрам мы долго не могли согреться и дрожали как осиновые листья, но не оставляли учительского труда. Если раньше мы давали сестрам Монфор уроки потехи ради, то теперь взялись за дело всерьез. Мы терпеливо разучивали с ними мелодии на верджинеле, подолгу водили их маленькими ручками по листу бумаги, отрабатывая чистописание. Пока мы занимались, служанки сестер обычно разводили у нас огонь, у которого мы потом с благодарностью грелись. К девочкам мы всегда были добры и внимательны и надеялись сохранить благосклонность их матери, хоть и не общались с ней напрямую.

– Надеюсь, мы и дальше сможем жить спокойно, – сказала как‐то мадам Д’Артуа.

– Все однажды заканчивается, – тихо заметила Клэр.

– Знать бы только день и час, – мрачно согласилась я.

Конец настал в один погожий октябрьский денек. В то утро я тайком пробралась в восточную башню, откуда было видно мощеный двор, залитый рассветным солнцем, и конюхов, которые собирали лошадей на охоту. А еще толпу слуг, вьючных животных, нагруженных корзинами, копьями и дубинами. Я услышала, как где‐то неподалеку лают собаки: наверняка они носятся кругами и нетерпеливо дышат в ожидании охоты. Через несколько минут охотники взобрались на своих скакунов. Первым коня оседлал Николя. Он был в серебристом плаще, а на сапогах ярко блестели шпоры, голову покрывала бархатная шляпа с пышным белым пером: ни дать ни взять – прекрасный принц. Вот только мне было известно, какое у него гнилое нутро.

Я проводила охотников, конюхов и слуг взглядом, а потом со всех ног побежала к Клэр.

– Пойдем в сад, – позвала я. – Николя уехал, а с ним и все мужчины.

– Точно? – робко спросила она.

– Да! Ускакали верхом. До обеда точно не вернутся.

– А как же уроки для девочек?

– На улице позанимаемся.

И мы поспешили в сад, обнесенный стеной, чтобы хоть немного подышать свежим воздухом и полюбоваться увядающими цветами. Сестрам мы дали такое задание: рассказать, на что похожи облака. Сюзанн увидела барашков, птиц и королев. Потом голову запрокинула Изабо.

– Что видишь? – спросила я.

– Ничего, – ответила малышка.

– Что, ни одного знакомого силуэта?

– Я ангелов высматриваю, – сообщила она.

– Они ведь живут за облаками, – пояснила сестре Сюзанн.

– Пусть так, но их просто так не увидеть, – возразила Клэр.

– А как же тогда… – начала Изабо, но тут мы услышали крики и стук копыт.

Я приоткрыла калитку и выглянула во двор. Охотники вернулись неожиданно рано. Их скакуны были все в мыле, собаки выли, перепачканные грязью слуги суетливо бегали туда-сюда, а в самом сердце этого хаоса я разглядела четырех мужчин, несущих раненое тело. Я присмотрелась и узнала Николя, только без шпор и без шляпы. Одна его нога бессильно повисла, как иссохшая ветка.

– Заносим! – крикнул кто‐то из охотников.

Николя скривил потемневшие губы.

– Оставьте меня, – простонал он.

Клэр все это время стояла поодаль, обнимая сестер.

– Что там случилось? – снова и снова спрашивала Сюзанн.

Мы с подругой встретились взглядами.

– Да, что такое? – вторила старшей сестре Изабо.

– Николя, – сказала я.

– Закрой скорее калитку! – взмолилась Клэр. В эту минуту Николя куда‐то понесли. Его псы залились лаем, обезумев от запаха хозяйской крови.

Всадники спешились и велели конюхам отвести скакунов в стойла. Я увидела Дени, младшего брата Николя, а потом и главу семейства. Он нес шляпу сына, белое перо волочилось по земле.

– Закрой дверь, – снова попросила Клэр, – не надо смотреть. – Она не хотела, чтобы девочки увидели весь этот ужас.

Я повиновалась и закрыла калитку. Мы остались вчетвером среди аккуратных кустов и укрощенных ползучих растений. Земля у нас под ногами напоминала шахматную доску: травянистые островки перемежались с камнями.

Клэр опустилась на колени, чтобы помолиться за сводного брата девочек, и мы присоединились к ней. Клэр просила о заступничестве Деву Марию и ее ангелов, в точности следуя заповеди «Возлюби врага своего». А я… я надеялась, что в раю услышат ее молитвы. Когда же я сама закрывала глаза, передо мной опять появлялось искаженное болью лицо с перекошенным черным ртом, и я невольно гадала, как Николя умудрился упасть, ведь он же такой ловкий и сильный.

Мы еще долго прятались в саду. За нами так никто и не явился: даже няня девочек – и та не пришла. Мы всё ждали и ждали, и только когда девочкам стало совсем худо от голода – дело дошло чуть не до обморока, – мы повели их в замок.

Внутри было темно и мрачно; все окна занавесили, будто семья уже погрузилась в траур. Сестры не смогли найти свою мать, а заходить в комнату Николя без разрешения им строго воспрещалось. В коридорах и на широкой лестнице мы несколько раз столкнулись со служанками, которые несли высокие стопки простыней, а в какой‐то момент мимо пронеслась няня сестер. Сюзанн окликнула ее, но у Аньес не нашлось времени даже парой фраз с нами переброситься.

– Он выживет? – спросила нас Изабо.

– Если на то будет воля Господня, – ответила Клэр.

Мы проводили девочек к ним в комнату и попытались успокоить. Оказалось, что вся прислуга занята и некому принести поесть и попить. Мы крепко обняли сестричек и прижали к себе. Что нам еще оставалось?