Подарок опекуна принес нам облегчение на год с лишним. Скоро отступили холода, солнце разогнало тьму зимних ночей, а мне исполнилось шестнадцать. Той весной я наняла цирюльника, чтобы провести Дамьен операцию по удалению зуба. Бедняжка плакала и закрывала лицо руками, твердила, что куда лучше умереть, но такого исхода я никак не могла допустить. Я подвела широкоплечего и пышнотелого цирюльника к ее постели. Он велел своему помощнику держать Дамьен и приступил к делу, несмотря на ее крики и причитания. Клэр спряталась, а я смотрела, как няне выдирают больной зуб и потом выуживают из десны его осколки, как темная кровь льется в таз.

Когда операция закончилась, Дамьен закрыла глаза и уснула. Она была бледна как полотно, точно вместе с кровью из нее вытекла и сама жизнь. Однако няня не проронила ни слезинки и даже ни разу не всхлипнула. Всю ночь и еще двое суток она пролежала в беспамятстве.

Когда цирюльник ушел, Клэр выбралась из укрытия.

– Какая ты смелая! – восхитилась она.

Я удивилась:

– Где же тут смелость?

– Ну, ты ведь осталась у постели и всё видела.

– Пришлось. Потому что я и виновата.

– В том, что у Дамьен заболел зуб?

– Нет. Это я привела цирюльника и обрекла няню на такие муки.

– Зато теперь боль позади, – заверила меня подруга.

Но облегчение никак не наступало. Я боялась, что Дамьен умрет и свершится то, о чем она неустанно просила Небеса. Каждый день я кормила ее бульоном, платила служанкам, чтобы те носили нам разогретые сковороды – их я использовала вместо грелок, подкладывая няне под ноги. Я читала ей вслух, а Клэр с матерью горячо молились о ее выздоровлении. Постепенно опухоль спала, а кровотечение прекратилось. Боль благополучно прошла, и Дамьен возблагодарила Бога.

– Может, и мне скажешь спасибо? – мягко спросила я.

– Нет уж, – возразила няня. – Больше никаких операций, даже если я на пороге смерти окажусь.

Я расплылась в улыбке, радуясь, что прежняя Дамьен наконец‐то вернулась ко мне.

Когда мне исполнилось семнадцать, а Клэр – восемнадцать, мы заказали себе новые платья на лето. В башню явился кривоногий портной, чтобы взять мерки. Он разложил перед нами ткани из своей коллекции. Клэр выбрала себе голубой лен, а я – шелк цвета расплавленного серебра. Мы каждый день ждали возвращения портного и очередной примерки. Клэр попросила сшить ей простые, скромные рукава, зато на моих сделали изящные надрезы, чтобы было видно подкладку цвета слоновой кости. Когда нам наконец отдали готовые наряды, мы на радостях решили выгулять их в саду. При виде нас младшие дочки Монфоров подняли глаза. Раньше они нас толком не замечали, но теперь так и впились в нас взглядом.

Одной из них было уже восемь, а другой – пять. Проворная и смышленая Сюзанн смотрела на мир умными черными глазами, а малышка Изабо очаровывала всех милым личиком и светлыми шелковистыми кудряшками. Даже на прогулки в саду дети наряжались, как на праздник, сверкая парчой и драгоценными камнями. Когда мы столкнулись с ними в тот день, сестры собирали цветочные лепестки. При виде нас они тут же позабыли про свое занятие. Клэр скромно опустила голову, я же, напротив, смело взглянула купеческим дочуркам в глаза. Я гордилась нашими нарядами и твердо решила, что покажу чужакам, кто мы такие.

– Вы хоть знаете, как меня зовут? – спросила я.

Девочки покачали головами.

– Я Маргарита де ля Рок де Роберваль, а это – Клэр Д’Артуа. Я живу в этом замке с самого рождения. – Тут я понизила голос, чтобы Аньес, суровая нянька девочек, ничего не услышала. – И знаю тут все тайники!

– Что еще за тайники? – шепотом спросила Изабо.

– Этого я вам сказать не могу, зато могу кое-чему вас научить.

– Чему же? – уточнила Сюзанн.

– Музыке. Истории. Теологии, – перечислила я. Клэр в ужасе уставилась на меня, но я продолжала: – Если придете к нам в башню, мы будем давать вам уроки.

– Сперва спросим у Аньес, – тут же поправила меня Клэр, – а она узнает у вашей матушки, можно ли вам стать нашими ученицами.

Начиналось все как потеха. Мы с Клэр словно затеяли детскую игру в куклы. Первое время сестры приходили к нам всего на час, пускай и каждый день. Клэр учила их играть гаммы на верджинеле, а я тем временем выискивала ненужные клочки бумаги, чтобы было на чем писать. Но вскоре уроки растянулись на все утро. Мы читали сестрам и вышивали вместе с ними. А иногда воображали себя монахинями, взявшими под крыло учениц-неофиток, и торжественно молились вместе.

Во время одной из таких молитв я предложила сестрам:

– Закройте глаза.

– Но ты‐то останешься с открытыми! – возразила Сюзанн.

Я улыбнулась.

– Как я могу зажмуриться, если сомневаюсь, что вы меня послушаетесь?

– А кто первым закроет глаза? – спросила Изабо. – Если все зажмурятся, как нам проверить друг друга?

– А ты ни о ком больше не думай, – посоветовала ей Клэр. – Главное, что Господь знает всю правду, ведь Он видит все твои дела.

Сестры послушно зажмурились и склонили головы, как и сама Клэр, а вот я продолжила наблюдать за подругой. Не прикрывая глаз, я молилась о том, чтобы Бог и мне даровал такое же самообладание. Меня изводили тревога и страх, ведь я не знала, в какой из дней Роберваль вызовет меня к себе. Когда‐то я была беспечной девчушкой, как Сюзанн с Изабо, и верила, что мне ничего не грозит. А теперь гадала, сколько еще дней смогу провести в стенах родного дома. Ночью в кошмарах мне снилась холодная ладонь Роберваля, его взгляд, ставший таким удивленным, стоило мне только заговорить. Снилось, как я снова и снова спрашиваю у него: «Над чем это вы смеетесь?»

В то лето наши ученицы носили наряды, щедро расшитые жемчугом, и как‐то раз мы решили сделать им красивые прически.

– Прелестно! – похвалила Клэр результат. Девочки были еще до того малы, что приняли ее комплимент спокойно, без ложной скромности и возражений. Сперва мы дали посмотреться в зеркало Сюзанн. Она мгновенно посерьезнела, точно за один миг осмыслила всю свою будущность и превратилась в невесту – нет, в молодую жену. А потом в зеркало заглянула Изабо. Кудряшки у нее еще по-детски пушились, а личико пока оставалось округлым, но при виде своего отражения она удивленно вытаращила глаза. Девочка в зеркале показалась ей неожиданно взрослой.

Повисла пауза, но вскоре сестры оправились от удивления и стали наперебой требовать, чтобы мы вместе сходили к их матушке и показали, что у нас получилось.

– Ну же, пойдемте с нами! – нетерпеливо просила Сюзанн.

– Я не могу, – возразила Клэр.

– Тогда давай ты, – предложила мне Изабо.

– Это ни к чему, – предостерегла Дамьен, но, увы, я ее не послушала. Слишком уж мне нравилось, какие прически у нас получились, слишком уж я гордилась тем, как преображают детей наши уроки. И мне хотелось похвалы за свои труды.

Я смело спустилась по лестнице вместе с девочками и пересекла длинную галерею. Сестры указали на дверь, ведущую в покои их матери. Слуги пропустили нас внутрь.

– Дети? – позвала мадам Монфор из своей пышной постели, больше похожей на шатер. Ее светлые кудри рассыпались по плечам, а маленькие руки поражали изяществом. Казалось, они никогда не знали работы. Мадам Монфор напомнила мне птицу в гнезде. Пышный, тщательно взбитый и устланный подушками матрас и коврики в черно-красную клетку, сплетенные из тростника, только усиливали сходство. – Скорее идите сюда! – потребовала она, и сестры побежали к ней. Они похвастали прическами, показали матери обрывки бумаги, на которых были написаны их имена, а потом и меня подвели к кровати.

– Спасибо за ваши уроки, – сказала мадам Монфор, когда я присела в реверансе.

– Ваши дочери – очень способные ученицы, – похвалила я.

– Скажите, как нам вас отблагодарить?

Десятью золотыми монетами, подумала я, но сдержалась.

– Ничего не нужно, спасибо. Мы учим в свое удовольствие.

– Давайте тогда материалы пришлю, – предложила мадам Монфор. – Лен, булавки, нитки.

Я благодарно кивнула.

– И немного бумаги, если можно.

Потом Аньес увела девочек. Я же, простившись с мадам Монфор, не спешила вернуться в крохотные комнатки нашей башни. Отчаянное любопытство взяло верх над осторожностью, и я скользнула в большой зал. Мне хотелось постоять немного в этом огромном пространстве.

Знакомый стол темного дерева и соседний столик, поменьше, сегодня пустовали. Солнце пробивалось в высокие арочные окна. Я подняла руку с кольцом и поймала рубином лучик света, как когда‐то сделал Роберваль. Мне подумалось, что это украшение – мой талисман и с ним мне никакие происки родича не страшны.

Тут вдруг раздался чей‐то голос, и я вздрогнула от неожиданности.

– В ювелира играешь? – полюбопытствовал Николя, старший брат Изабо и Сюзанн.

Я надела кольцо на палец.

Слишком поздно.

– Где ты его нашла?

– Это мое кольцо, – вырвалось у меня: я им не воровка и не маленькая девочка.

Николя был необычайно хорош собой: рыжевато-каштановые волосы, ореховые глаза, разболтанная, неторопливая походка человека, который привык ездить верхом. Я предположила, что мы с ним ровесники, но ростом, богатством и дерзостью он заметно меня превосходил.

– Что ты тут забыла? – надменно спросил он.

Тогда‐то и стоило бы уйти, но я, на свою беду, продолжила разговор.

– К твоему сведению, я тут живу.

– Но не в этих же комнатах.

– Твои сестры приходят ко мне в гости.

Стоило мне упомянуть его семью, как Николя сразу нахмурился.

– Много ты о них знаешь?

– Они мои ученицы.

– Что‐то я их сейчас тут не вижу.

– Твоя мать…

– Ты хотела сказать – мачеха? – перебил он.

– Да. Мы с ней недавно разговаривали.

– А мне‐то какое дело? – беспечно бросил Николя.

– Она меня хвалила, – уже теряя самообладание, продолжала я.

– Интересно, что она сказала бы сейчас, – съязвил Николя. Вероятно, он имел в виду, что мадам Монфор не стала бы меня хвалить, увидев, как я болтаю с ее пасынком наедине.

Самому начать разговор, а потом обвинять меня в том, что я его поддерживаю… какая несправедливость! Впрочем, я не могла упрекать богатого жильца.

Я направилась было к выходу, но он загородил собой дверь.

– Нет, останься.

Я в смятении посмотрела на него. Может, хочет сам меня наказать?

– Расскажи-ка мне кое-что, – потребовал Николя.

Сын Монфоров стоял близко-близко. Я с опаской заглянула ему в глаза – боялась, что он ко мне прикоснется. Но этого не случилось. Изменившимся тоном он вдруг спросил:

– А кто твоя подруга? Как ее зовут?

Зовут?! Я отшатнулась в негодовании. Спрашивает имя Клэр, а сам‐то наверняка уже его знает! Так, значит, он на нее глаз положил. Как ни скромна была моя подруга, спрятаться от Николя Монфора ей не удалось. Он украдкой посматривал на нее, когда мы сталкивались на лестнице или в саду, следил из окна своей комнаты. А теперь вот перешел к таким наглым расспросам, потому что у милой красавицы Клэр не было защитников, кроме меня.

– Я ни слова о ней не скажу, – отчеканила я.

– Ну пожалуйста! – взмолился Николя.

Вот уж нет, меня не проведешь. Сперва он меня оскорбил, потом высмеял за то, что я продолжила начатый им разговор, а теперь ждет, что я предам подругу и кинусь ему прислуживать. Ишь ты!

Я решительно выскочила за дверь и поспешила в галерею.

Николя не стал за мной гнаться, но я бежала со всех ног до самой вершины башни.

– Что случилось? – встревожилась Клэр, когда я ворвалась к себе в комнату.

Тяжело дыша, я рассказала ей про встречу с Николя. Подруга выслушала меня с нескрываемым ужасом.

– Ты правильно поступила, – похвалила меня мать Клэр.

Но я знала, что это не так: не стоило вообще заходить в тот зал и привлекать внимание Николя Монфора.

– Зачем ты вообще туда пробралась… – причитала Дамьен.

Понурившись, я попыталась оправдаться:

– Я ничего ему не сказала – и не скажу.

Но быстро стало понятно, что молчание – плохая защита. На следующий день наши маленькие ученицы принесли с собой письмо. Развернув его, Клэр прочла стихотворение об олене, раненном в самое сердце. Я предположила, что Николя откуда‐то своровал строчки: слишком уж хорошие там были рифмы. Почерк у юного Монфора оказался на удивление изысканным.

– Отвечать не будешь? – спросила Сюзанн.

– Я не вправе, – коротко ответила Клэр и вернула письмо.

– Мы просили у мадам Монфор бумагу, а не стихи, – буркнула я, когда девочки ушли.

– Лучше вообще ничего не просить, – заключила Клэр.

– Прости меня, – в тысячный раз взмолилась я.

– Ты же ничего не знала, – напомнила Клэр, но я продолжала себя корить и спросила у мадам Д’Артуа:

– Чем я могу помочь?

– Ничем, – ответила она, и это была чистая правда. Нам только и оставалось, что бездействовать, сидеть в своей башне и не выходить наружу. Лучшего средства было не сыскать.

На следующий день явился слуга со сборником стихотворений, но Клэр не приняла подарок.

– Я недостойна, – заявила она и отправила слугу с книжкой восвояси.

– А если Николя еще одно письмо напишет? – осторожно спросила я.

– Я не отвечу, – сказала Клэр.

– А если явится на порог?

– Тогда я пойду к мадам Монфор, – торжественно пообещала мадам Д’Артуа. – Буду просить ее о помощи. На колени перед ней упаду.

Да что толку, подумала я. Хоть падай на колени, хоть нет, а Николя уже не дитя малое, чтобы им помыкать. Обратиться к его отцу мы не могли, а молодая мачеха вряд ли имела на пасынка хоть какое‐то влияние.

Оставалось только молиться. Даже я, прежде не отличавшаяся благочестием, теперь слезно упрашивала Богоматерь смилостивиться над нами. Я понимала, как понимали и Клэр с матерью, что Николя, воспылавший страстью к моей подруге, думает только о своем наслаждении. Он никогда не возьмет ее в жены. Может, его и прельщают добродетели Клэр, но породнится он только с той семьей, что будет ему под стать.