Монфоры устроили поистине сказочный пир, но у меня совсем пропал аппетит. Мясо, изысканные вина, засахаренный миндаль были для меня на вкус как бумага. На серебряной посуде поблескивали блики. Хрустальные кубки, прозрачные, как лед, весело сверкали. Столы были украшены павлиньими перьями, которые переливались всеми цветами радуги, но я на них не смотрела: я не сводила глаз с королевы.

Она не была ни молода, ни весела и сидела молча. Ее лицо пугало бледностью, а волосы – черные, как крыло ворона, – были собраны под темную сетку. Наряд у нее был дорогой, но не сверкал тысячей драгоценных камней. У нее было только одно украшение: кулон, сияющий ярко, словно звезда. Королева сидела за самым высоким столом вместе с Монфорами. Они живо ей что‐то рассказывали, а ее величество почти ничего не говорила, только внимательно слушала, склонив голову набок.

Пляски шутов не слишком ее развеселили. И когда музыканты играли на горнах и виолах, она спокойно сидела, сложив руки перед собой. Я находилась в стороне от нее и все же заметила, как она подбадривающе кивает музыкантам, как порой кивают детям. Она казалась просто воплощением выдержки, но в какой‐то момент вдруг поднялась.

Музыка тотчас смолкла. Заскрипели стулья, зашелестели наряды. Сеньор Монфор поклонился королеве, а та направилась к выходу.

Что с ней? Разгневалась на что‐то или просто устала? А может, ей нехорошо? Глядя вслед Маргарите Наваррской, я с ужасом думала о том, что наша с ней встреча не состоялась. Яд Роберваля подействовал. Опекун нашептал ее величеству, что я соблазнила его слугу, переманил королеву на свою сторону. И теперь уже даже неважно, что я скажу.

Когда‐то я стояла у берега и с тоской смотрела, как мимо проплывают корабли моего опекуна. Теперь же, сидя у края стола, я провожала взглядом свой последний шанс. Но тут королева вдруг остановилась и что‐то сказала сеньоре Екатерине, и только потом покинула зал. А мадам Монфор вдруг поманила меня за собой.

Сперва я подумала, что мне просто показалось, но нет: сеньора Екатерина снова поманила меня к себе, и я поспешила за ней и ее падчерицами.

Придворные изумленно следили за каждым моим движением. Еще бы, ведь меня пригласила на разговор сама королева Наварры! По пути к ней в покои я слышала недоуменные шепотки и ловила на себе чужие взгляды. Я высоко подняла голову, но от мысли, что и Роберваль наблюдает за мной, внутри все похолодело.

Каковы мои шансы? Зачем Маргарита меня позвала? С такими мыслями я зашла в комнату, где ее величество сидела на троне. Ее придворные были разодеты в яркие платья, а сама королева в черном наряде напоминала бархатную сердцевину цветка в их окружении.

Сеньора Екатерина представила меня, и я низко поклонилась.

– Подойди ближе, – попросила ее величество слабым и мягким голосом, а вовсе не властным, как я представляла.

Я подошла и встала неподалеку. С этого расстояния было видно, что глаза у Маргариты Наваррской серые и годы уже оставили у нее на лице свой отпечаток. У нее был острый нос и маленький рот с плотно сжатыми губами. На шее поблескивал кулон в виде креста, украшенный тремя рубинами и парой цитринов, а снизу к нему были подвешены три жемчужины, похожие на слезы.

– Маргарита де ля Рок, – произнесла королева.

– Да.

– Говори громче, не бойся, – велела она, впрочем довольно мягко.

– Да, ваше величество.

– Расскажи о себе, – попросила королева, но у меня совсем пересохло в горле. Она ждала правды, а мне совсем не хотелось подтверждать гнусности, которые ей наговорил Роберваль. – Ну же, не бойся.

– Моего отца звали Жан де ля Рок, – начала я. – Он бился за короля в Павии, где и погиб.

Я сказала об этом нарочно, поскольку знала, как предана королева своему брату, но та лишь сухо кивнула.

– Расскажи о своей жизни, – предложила она.

– Я родилась в этом поместье.

Ее величество меня перебила:

– Я слышала, ты много путешествовала.

– Да, однажды мы с опекуном отправились в Новый Свет.

– Сеньора Екатерина и господин Роберваль мне об этом рассказывали. Удивительное приключение.

Я покраснела.

– Приятно слышать такое. Я знаю, что вы собираете подобные истории.

– Да, – радушно подтвердила королева. – И твою уже записала.

Записала! Я не смогла скрыть изумления. Как же так! Записала еще до встречи со мной? Новость поразила меня и напугала. Получается, королева не просто выслушала Роберваля, но и запечатлела его рассказ на бумаге. Мне стало стыдно.

– Я не заслужила такой чести.

– Потому‐то я и попросила о встрече с тобой: люблю разговаривать с моими героями. Мне важно услышать все, что они посчитают нужным сообщить.

Фрейлины королевы улыбнулись, услышав, как многозначительно она произнесла слово «герои», я же подумала: ну и как мне ответить? Что рассказать? Как сдержать негодование и боль?

– Я отвечу на любые ваши вопросы, но у меня одна просьба, – медленно проговорила я.

Королеву, кажется, развеселила моя маленькая дерзость.

– Какая же?

– Сперва прочитайте мне вашу заметку. Пожалуйста. Я не писательница и не ученая, но, услышав ваше сочинение, постараюсь изъясняться так же красиво и четко, как вы. Подайте мне пример.

Королева ответила не сразу, но ее губы тронула улыбка. Маргарита взглянула на меня с интересом, и я поняла, что моя лесть попала точно в цель, ибо ее величество гордится не богатствами и роскошными нарядами, а своими знаниями и рукописями.

– Тогда садись рядом.

Фрейлины тут же расступились, пропуская меня. Сеньора Екатерина уступила мне свой стул подле ее величества.

Один слуга принес ящичек, в котором хранились письменные принадлежности и рукописи королевы, а другой подал ей очки. Фрейлины взволнованно зашептались, радуясь, что выпала возможность послушать, как их государыня читает свои записи. Она же склонилась ко мне и сказала:

– Не робей ты так.

– Да, ваше величество, – ответила я, подняв на нее взгляд.

– Ничего такого уж необычного не происходит, – продолжала она.

Я кивнула, хоть и трудно было с ней согласиться. Разве каждый день выпадает возможность послушать, как сама Маргарита Наваррская читает твою историю?

– Я успокою твою душу, – продолжала она. – Сеньора Екатерина рассказала, как горячо ты молилась после смерти мужа. Прошу, не горюй о своих ошибках.

– Вы очень великодушны, – поклонилась я.

Ее величество тихо продолжала:

– Ты дорого заплатила за свою дерзость, и я не буду усугублять твое наказание. Я пишу не о твоих грехах, а восхваляю стойкость, с какой ты претерпела все страдания.

Я потрясенно уставилась на королеву. Хотелось поблагодарить ее, но это значило бы признать вину, сознаться в грехах, позабыть о жестокости Роберваля.

– Ваше величество… – начала я.

Она остановила меня жестом.

– Твоя история повествует о глубокой вере, и скоро ты сама это поймешь.

Потом она надела очки, закрепив их ленточками за ушами, взяла рукопись и пролистала несколько страниц. В покоях воцарилась тишина: все навострили уши. Я смиренно склонила голову, вслушиваясь в слова ее величества.

Это случилось, когда Жан-Франсуа де Роберваль отправился в плавание к канадским землям. Король назначил его главой экспедиции и поручил обосноваться на неизведанных берегах, если климат окажется пригодным для жизни, и возвести новые города и поместья.

Чтобы населить этот край христианами, Роберваль взял с собой множество искусных ремесленников, но один из них оказался подлым предателем и обманул своего хозяина, из-за чего корабль едва не попал в плен к туземцам.

Подлый предатель? Туземцы, едва не взявшие опекуна в плен? Я удивленно подняла глаза, но промолчала: не могла же я поправлять саму королеву.

К счастью, заговор удалось раскрыть. Роберваль схватил предателя и хотел предать его заслуженной каре, но супруга этого проходимца, которая тоже взошла на борт и претерпела все тяготы морского путешествия, вскричала, что не вынесет его смерти.

Королева сделала паузу и мягко посмотрела на меня, а ее фрейлины одобрительно зашептались.

Она слезно молила пощадить ее мужа, и тогда капитан корабля и его команда сжалились над бедняжкой и высадили ее вместе с мужем на маленьком острове, снабдив небольшим багажом. Там изгнанники построили маленькую хижину и прожили в ней какое‐то время, подкрепляя силы мясом диких животных. Но когда пища закончилась, муж заболел. Жена горячо просила Господа об исцелении любимого, но, увы, он покинул наш мир и оставил ее одну на острове с хищными львами.

С какими еще львами? Я же рассказывала сеньоре Екатерине про медведей! Я возмутилась не на шутку, но тут услышала в голове голос Дамьен. Стой спокойно. Ни о чем не спрашивай. И даже касаться спинки стула не смей, сиди прямо.

Жена его ходила на охоту с аркебузой и много времени уделяла чтению Писания. Пускай в ее теле едва теплилась жизнь, душа была полна радости.

«Радости?!» – возмущенно подумала я. Как это я так быстро утешилась?

Она проводила свои дни в молитве, пока однажды не увидела, что мимо плывут корабли Роберваля. Сам Роберваль, милостью Господней заметивший дым ее костра, решил пристать к берегу и разузнать, что случилось с людьми, которых он тут высадил.

Я посмотрела на королеву с тревогой.

Несчастная женщина, увидев корабль, из последних сил бросилась на берег. Она поспела туда как раз вовремя, когда корабль вставал на якорь.

– Нет, – прошептала я.

Морякам не верилось, что она выжила. Это нельзя было объяснить ничем, кроме помощи Божьей, ибо лишь Господь способен насытить рабов Своих даже среди пустыни. А когда кораблям пришла пора возвращаться, изгнанницу взяли с собой и спасли…

– Неправда! – выпалила я. – Его моряки меня не спасали.

Королева подняла на меня глаза и замолчала. Фрейлины испуганно притихли.

Смерив меня внимательным взглядом, ее величество произнесла:

– Роберваль утверждает, что спасали.

Будь во мне хоть капелька мудрости и благоразумия, я бы уступила. Вспомнила бы, что с королевами лучше не спорить. Но обман опекуна возмутил меня до глубины души. Услышав его лживую версию событий, я не смогла совладать с собой.

– Нет. Все было иначе. Я прибежала на берег и выстрелила. Корабли Роберваля были так близко, что с палубы точно можно было и увидеть, и услышать меня, но был отдан приказ плыть дальше. Я еще долго жила на острове одна, пока меня чудом не спасли рыбаки-баски.

Фрейлины заахали.

– Ты смеешь называть наместника короля лжецом? – грозно спросила Маргарита.

Ох, немало слов нашлось бы у меня для Роберваля, но я оставила их при себе. Правда принадлежала не мне и даже не королеве. Король Франциск высоко ценил Роберваля, и даже родная сестра не смела перечить государю. Таков был непреложный факт.

– Простите, – пролепетала я.

Королева сердито убрала рукопись в ящик и захлопнула крышку.

– А еще посмела со мной спорить

– Вовсе нет!

– И снова споришь, чтобы выгородить себя, – сухо подметила ее величество.

Что же я наделала, тревожно думала я. Королева великодушно записала мою историю, а мне хватило наглости ее поправлять! Ради чего? Она так по-доброму со мной разговаривала, зачем же я вывела ее из себя бессмысленным выпадом? Это очередные козни Роберваля: я снова попалась в его ловушку.

– Ваше величество, я очень виновата. Умоляю, дочитайте историю.

– Умоляешь?! – Королева сердитым движением сняла очки и протянула слуге. – Сперва поправляешь меня, а потом умоляешь дочитать?

Я посмотрела на сеньору Екатерину, но та была мрачнее тучи, а ее падчерицы и вовсе не смели поднять на меня глаза. Я осталась одна, никто не собирался за меня заступаться. Значит, придется самой себя защищать.

– Ваше величество, молю, выслушайте мой скромный рассказ о том, как все было на самом деле. Я не могу причислить себя к людям добродетельным, но так случилось, что я отдала сердце человеку, достойному моей любви, и нас высадили на острове, где мы едва пережили холодную зиму. Когда мой муж умер, белый медведь набросился на его тело, и мне пришлось застрелить тварь. Снег тут же стал красным от крови.

Королева поморщилась, но я продолжала:

– Что же до моей веры… Живя во мраке, я потеряла надежду. Не раз мне хотелось умереть, ибо грех поработил и мое тело, и душу. Моя верная служанка тоже погибла на том острове, как и мой новорожденный сын. А я, самая грешная и недостойная, выжила. Не пишите, пожалуйста, что я стойко сносила испытания и никогда не жаловалась. Порой меня терзала такая ярость, что казалось, будто я вот-вот сойду с ума. Но я продолжала бороться и охотиться и даже убила еще одного медведя.

Фрейлины в ужасе заахали, но все же украдкой подались вперед, чтобы лучше слышать подробности. Королева тоже не спешила меня перебивать.

– Я бы рада сказать, что стяжала смирение и всепрощение, но, пока я блуждала во тьме неверия, этого не случилось.

– Расскажи, как тебе жилось, – попросила королева.

– Как? Меня постоянно мучил вопрос, зачем продолжать борьбу. Зачем снова и снова собирать воду и хворост. Зачем обдирать руки о камни и кутаться в лохмотья, прячась от ветра. Я молила Господа, чтобы Он дал мне ответ. Но так его и не получила.

Теперь, когда я больше не таила свою горечь, в душе постепенно разгоралось мрачное торжество. Мне вдруг стало легче, точно я сумела перехитрить самого Роберваля. Он осмелился описать мои преступления, но и я не боюсь обнажить душу.

– Если говорить честно, я чуть не умерла от одиночества, – призналась я под испуганный шепоток королевских фрейлин.

– Но этого не случилось, – подметила Маргарита Наваррская, глядя на меня со всей серьезностью и как будто даже с сочувствием. – Где же ты черпала силы?

В тот миг я позабыла о королевской аудиенции, о свите, окружившей нас плотным кольцом. Мне вспомнились белая лиса и цветок с пятью лепестками. Звезды в ночном небе. Шум волн. Очень хотелось поделиться этими образами, но я сдержалась, желая оставить их при себе, не разбрасываться глубокими чувствами и впечатлениями. Лучше расскажу о чтении, решила я.

– Моим утешением стали псалмы. Я пропускала их через себя, каждую строчку. Много думала о том, что мы лишь пыль, что век наш короток и увядаем мы быстро, словно трава. Еще до путешествия я учила стихотворное переложение псалмов наизусть, но поняла смысл этих строк только на острове.

Королева дотронулась до моего плеча.

– Ты ведь чувствовала тогда, что Господь о тебе не забыл?

– Скорее, что я сама про него позабыла.

После этого признания в покоях повисла мертвенная тишина.

– Вот оно, подлинное испытание веры, – наконец проговорила королева.

Фрейлины вдруг дружно зашептались, точно каждая уловила истинный смысл моих слов.

– Оставшись в полном одиночестве, я повторяла стихи, пока они не вернули меня к Господу, – поведала я.

Ее величество откинулась на спинку трона.

– Христос промыслительно вел тебя, и остров стал для тебя спасительной гаванью, а одиночество – убежищем.

– Скорее тяжким бременем, – возразила я. – Испытанием, которое хотелось поскорее закончить. Я ведь так и осталась недостойной грешницей, не смогла смириться с изгнанием и горестями, выпавшими на мою долю. Как видите, мне не место в вашей книге о славных героях.

– Все мы грешны, – отмахнулась государыня Наварры.

– Но я не могу служить примером для ваших читателей.

Взгляд королевы ожесточился. В чем дело? Я была так близка к прощению, но вновь допустила оплошность.

– Будешь решать за меня, о чем мне писать, а о чем нет?

– Боже упаси!

– Какие истории оставить, а какие вычеркнуть?

– Я просто хотела донести до вас, что не достойна такой чести.

В покоях снова воцарилась тишина. Фрейлины наблюдали за своей хозяйкой с зоркостью мореходов, следящих за ветром.

Когда ее величество наконец заговорила, ее голос был тих и мягок. Все подались вперед, чтобы расслышать ее обращение ко мне.

– Твои чувства мне ведомы, – сказала королева. – Я знаю, что такое сомнения и отчаяние. Каково это, когда чувствуешь, что твоя душа погрязла во грехе, и ищешь утешение в Писании. Знакомы мне и одиночество, и лишения, но я точно знаю, что уединение, знания и слово Божие помогают нам отыскать свой путь. Не удивляйся, мне тоже доводилось отчаянно искать правды и уверенности. И я поняла, что это редчайшее сокровище, куда более ценное, чем самоцветы и жемчуга.

Она бросила взгляд на фрейлин, и те согласно закивали, хотя их наряды сияли драгоценностями.

– Поистине мудр тот, кто знает свои грехи, – продолжала Маргарита. – А тот, кто многое пережил, становится лучшим учителем. Так что не говори, будто твоя история не заслуживает упоминания. Скажи лучше, как мне вознаградить тебя за откровенность.

В душе моей всколыхнулась волна радости. Хоть сперва я и допустила ошибку, мои речи убедили саму королеву! Я поставила правду на кон, рискнула – и выиграла.

– Какой награды ты хочешь? – повторила Маргарита.

– Мне ничего не нужно.

– Ничего?

– Я хочу попросить за другого человека, куда добродетельнее меня самой. У меня есть сестра – не по крови, но по духу. Мы с ней очень дружны. Ее зовут Клэр ДʼАртуа. Мы вместе росли и учились, пока меня не увезли из поместья. Ее мать, мадам ДʼАртуа, служила вам многие годы, а потом стала моей преподавательницей.

Королева помрачнела, но я смело продолжила:

– Клэр – истинное воплощение скромности и достоинства. Когда она была еще маленькой девочкой, вы подарили ей кольцо, и она дала мне его с собой в путешествие. На острове оно потерялось под снегом, но потом, с Божьей помощью, я нашла его. По этому украшению Клэр и узнала меня, когда я вернулась. Ни морская соль, ни кровь, ни снег не навредили золоту. Так и с обещаниями. Давным-давно я поклялась, что однажды Клэр станет невестой Христовой. Своих денег у нее нет, но я жила надеждой, что скоплю для нее приданое [15] и она сможет уйти в монастырь.

– Какой благородный шаг – отдать другому свой подарок. Верю в мудрость твоего выбора и хорошо помню дочурку Жаклин ДʼАртуа, эту милую, славную девочку. Принесите мне кошелек, – приказала она слуге.

Через минуту тот вернулся с увесистым кожаным мешочком, который ее величество передала мне.

– Отдайте эти деньги аббатисе Нонтронской и скажите, что я передаю Клэр ДʼАртуа под ее опеку.

– Спасибо большое, – поблагодарила я с поклоном.

Королева поднялась с трона, и придворные тоже встали. Перед уходом государыня задержала на мне добрый взгляд, довольная моим благородным поступком, и произнесла:

– Задам последний вопрос. А что ты сама будешь делать?

– Отправлюсь в Нонтрон вслед за моей названой сестрой и буду там преподавать, если получится, и не только детям из богатых семей, но и беднякам и сиротам вроде меня. Я хочу помогать им, как когда‐то помогла мне Жаклин ДʼАртуа. – Я выдержала паузу, обдумывая, не слишком ли страшную дерзость собираюсь сказать, но решила быть честной до конца. – Подобно Кристине Пизанской, придумавшей град женский, я мечтаю о строительстве школы для девочек.

Ответом мне были тишина и встревоженный шелест фрейлинских платьев.

– Не припомню других таких школ, – наконец произнесла королева.

Я опустила голову.

– Зачем вы беретесь за такую сложную задачу?

– Хочу послужить людям.

– Чему же вы будете учить бедных сироток? Прясть и шить?

– Не только. Еще и читать и писать. Как знатные дамы.

– Это непрактично, – нахмурилась ее величество, имея в виду, что бедным девочкам куда больше пригодились бы уроки домоводства.

– Мне хочется попробовать, – честно призналась я.

– Но зачем таким девочкам уметь читать?

Чтобы учиться, мысленно ответила я. Чтобы думать и познавать. Но вслух сказала другое, вспомнив мою дорогую няню:

– Чтобы они могли молиться и глубоко изучать Писание. И находить в нем утешение.

Маргарита посмотрела на меня с одобрением.

– Но правильно ли учить бедняков бок о бок с богатыми? – спросила государыня.

– Разве же бедных Господь не благословляет? – парировала я. – Разве они не наследуют Царствие Божие?

Королева кивнула, а следом закивали и ее фрейлины.

– Ты хочешь эту школу сама?

– Да.

– Не женское это дело.

– Я справлюсь. Буду класть кирпичи своими руками. Сама обставлю комнаты, сама буду готовить еду, собирать хворост и каждое утро разводить огонь.

– Это тебе не понадобится.

Королева что‐то шепнула одной из своих служанок, и та спешно удалилась. Все с нетерпением ждали ее возвращения.

Вернулась она с серебряным ларцом, до того тяжелым, что даже нести его было трудно.

– Открой, – велела мне королева.

Я подняла крышку. Фрейлины вокруг тут же зашептались, а я изумленно уставилась на сверкающие золотые экю.

– Это подарок тебе, – сказала Маргарита. – Не трать деньги на возвращенье земель, корабли или свадьбу, отправляйся в Нонтрон со своей подругой, а я подпишу указ о создании твоей школы.

– Ваше величество, никто не сравнится с вами в великодушии… – залепетала я, не в силах выразить меру благодарности и трепета. Какой недостойной я чувствовала себя в ту минуту!

Но королева остановила меня взмахом руки:

– Мне хватит того, что я уже от тебя услышала.

Тут я вдруг поняла, что шумная благодарность утомляет государыню, как и светские развлечения, поэтому поблагодарила ее величество коротким благоговейным поклоном, и она поднялась и направилась к выходу.

Фрейлины потянулись следом за госпожой. Они молчали, но глаза у них поблескивали. Дамы спешили разойтись по комнатам, умащенным ароматными травами и украшенным пахучими помандерами [16], чтобы вдоволь посплетничать о случившемся, поболтать и посмеяться.

Я же осталась с сеньорой Екатериной и ее падчерицами. Дамы едва не подскакивали от восторга.

– Я ведь говорила, что твоя история понравится королеве больше любых развлечений! – самодовольно заключила мадам Монфор. – Ты прекрасно выступила…

– Была так скромна и учтива, – подхватила Анна.

Луиза тронула меня за рукав.

– И смотрелась просто восхитительно!

Благосклонность королевы окутала меня манящим облаком, точно дорогой парфюм, но я знала, что скоро оно рассеется. И страшно было потерять дарованное мне сокровище.

– Можно я в прежнее платье переоденусь? – попросила я. – Это слишком уж роскошное для меня.

– Вовсе нет, – великодушно возразила сеньора Екатерина.

– Мне неуютно в золоте и жемчугах. Я должна поскорее вернуться к себе в покои, и совсем не хочется привлекать к себе чужие взгляды.

Тогда хозяйка замка позвала своих горничных, и они расшнуровали корсаж, отцепили булавки и помогли облачиться в голубое платье Клэр. Коллетт умыла меня, вытерла лицо мягким льняным полотенцем, и кожа утратила безупречную белизну, а губы – алый оттенок.

– Какая же ты была красавица, – сокрушалась Луиза.

– Не хочу пугать близких такими роскошествами, – улыбнулась я.

Одна из служанок взяла свечу и повела меня наверх по лестнице. Ларец с деньгами я несла сама. Мое будущее наконец было в руках у меня самой.