Небо было ясным, стояла теплая погода. Главной моей напастью в те дни стало солнце, потому что спрятаться от него было негде. Лицо у меня покрылось волдырями, а еще я изнывала от жары, потому что, в отличие от моих спутников, не могла сорвать с себя одежду, чтобы хоть немного охладиться. Рыбаки часто прыгали в волны, обвязавшись веревками. Микел особенно любил купаться, а с ним и Юлен и их младший товарищ Беньят. На втором корабле тоже нашлись купальщики. Лучше всех получалось у Иона: ему даже не нужна была веревка. Он ловко нырял и умел плавать и на поверхности, и глубоко под ней. Проворный и сильный, как морской угорь, он исчезал под водой, а потом всякий раз удивлял товарищей внезапным появлением. Я завидовала веселым играм мужчин, но редко осмеливалась открыто за ними наблюдать. Возвращаясь на палубу, рыбаки стряхивали с себя воду, точно собаки, а я всякий раз опускала взгляд, чтобы лишний раз не расстраивать и не смущать их.

Я старалась жить скромно. Если мужчины справляли нужду прямо в море, стоя или сидя, я брала маленькое ведерко и пряталась за ящиками с соленой рыбой. Мое тело скрывалось под длинной ветхой одеждой, но руки делали все, чтобы заслужить расположение спутников. Когда они затаскивали на борт новый улов, я помогала чистить и жарить рыбу. Когда сети рвались, я связывала поврежденные нити. И, развернув образ Девы Марии, молилась о безопасном пути.

Мои суровые спутники делились со мной пищей, как и я делилась с ними еще на острове. Микел, мой переводчик, угощал меня рыбой, вином и галетами. Он один не смеялся надо мной в первые дни, когда меня особенно сильно одолевала морская болезнь; напротив, подбадривал и даже усадил на носу корабля, где не так сильно укачивало. Там я и осталась, даже когда недомогание отступило. Ночевала я тоже на носу, убаюканная движением волн. Постельного белья у меня не было, пришлось довольствоваться плащом, но спала я крепко, умиротворенная мыслями о том, что больше не нужно охотиться или собирать хворост. В плавании мне пришлось целиком довериться рыбакам и положиться на волю Господню.

Около месяца мы плыли по спокойной воде. Азнар указывал нам путь, сверяясь со звездами. Одежда на мне часто промокала от брызг, но я не мерзла. Спала я всегда с ножом под рукой, но нападений не боялась, ведь спутники видели во мне не просто женщину, а почти святую, посвятившую себя Господу, и верили, что именно я приношу им удачу и хорошую погоду.

Увы, они сильно переоценили мое влияние. На пятой неделе нашего плавания небеса омрачились. Поднялись такие волны, что оба корабля заходили ходуном. Солнце побледнело. Микел с тревогой смотрел на беспокойную воду.

– Что случилось? – спросила я.

– Беда, – коротко ответил он

Начался ливень. Моряки бросились закреплять на палубе ящики с рыбой.

Нарастающие волны подкидывали корабль все выше и выше, да так резко, что душа уходила в пятки. Дул сильный ветер, хлесткие капли дождя летели нам в лицо. Судно вновь взмыло к небу на гребне волны, а потом рухнуло вниз, и его повело в сторону. Корпус накренился, палуба ушла у нас из-под ног. Еще мгновение – и все, кто был на корабле, попадали бы в воду, но в последний миг корабль выровнялся.

– Держите! – Микел протянул мне конец веревки, обвязанной вокруг мачты. – Держите и не отпускайте!

Я вцепилась в веревку. Ветер усилился. Волосы у меня растрепались, дождь хлестал по лицу и насквозь промочил изорванное платье. Рыбаки пытались устоять на ногах, схватившись кто за канат, а кто за рею, но усилия оказались тщетными. Следующая волна сбила меня с ног. Если бы не веревка, я полетела бы за борт. Пальцы и предплечья уже болели от напряжения, но я понимала: если разожму руки, мне конец.

– Прошу, не губи нас! – вскричала я сквозь вой ветра. – Сохрани жизнь этим рыбакам, когда‐то спасшим меня! Разве же они не добрые самаритяне? Молю, не дай нам утонуть!

Еще не успев закончить свою молитву, я почувствовала, как палуба снова вздымается. Нас подхватила волна, высокая, будто гора, и я краем глаза увидела, как накренился второй наш корабль. Моряки, плывшие на нем, испуганно закричали.

Я увидела, как перекосилось от ужаса лицо Иона.

– Господи, спаси! – выкрикнул он, и тут корабли нырнули в короткий просвет между волнами.

Сперва наши корабли ринулись вниз, а потом их снова подбросило. Теперь суда шли совсем близко друг к другу, и казалось, что они вот-вот столкнутся или опрокинутся. У нас не было над ними никакой власти: они подскакивали, точно кукурузные зернышки в жерновах. Палубы залило водой, ящики с рыбой ходили ходуном. Нас поднимало выше и выше. Все, что не получилось закрепить веревками, взмыло в воздух.

Глаза у меня сильно щипало от соли, но я с замиранием сердца смотрела, как ветер треплет соседний корабль. Новая волна подхватила его, накренила и едва не утопила, но судно смогло выпрямиться, снова приподнялось – и вдруг опрокинулось, отчего все, кто был на палубе, полетели в бушующую пучину.

Мы закричали от ужаса, увы, не в силах помочь нашим несчастным товарищам, ведь и нас самих подхватила волна.

Уже не было сил молиться. Я держалась за веревку что было мочи, пока ветер так и норовил сорвать меня с корабля. Выживем ли мы, если упадем в морскую бездну? Корабль ведь того и гляди разлетится в щепки, думала я. Но нет: наше судно не разбилось и не опрокинулось. Не знаю как, не ведаю почему, но мы смогли выровняться.

Ветер, казалось, и не думал стихать. Нас снова подхватила волна. Я уже не осмеливалась подняться на ноги и стояла на коленях, а моряки вокруг меня тоже изо всех сил сжимали веревки. Их глаза поблескивали во тьме. Мы все хором, хоть и на разных языках, молили Небеса о помощи. Просили Бога о милости, каялись в грехах под громкий вой ветра. А корабль то поднимался, то опускался, снова и снова. Господь карал и испытывал нас, словно хотел обнажить сами земные основания, как когда‐то писал псалмопевец.

Не знаю, сколько длилось испытание. В самом сердце шторма было так темно, что и не отличишь день от ночи. Но понемногу шквалы ветра стали утихать, а волны – уменьшаться. Теперь они были размером с холмы, а не с высоченные горы. Море понемногу успокаивалось, а дождь слабел.

И куда только делась буря? Неужели у ветра наконец кончились силы? Дрожа от холода, мы, насквозь вымокшие, огляделись по сторонам. Увы, от второго корабля и его экипажа не осталось ничего. На волнах не было ни щепки от мачты или носа, ни обрывка рубашки, ни шляпы. Море поглотило наших товарищей, даже Иона, который так ловко плавал.

С тоской и печалью смотрела я на бескрайнюю водную ширь, а потом вдруг поймала на себе взгляд Азнара. Капитан сделал знак, что хочет со мной поговорить.

Я испугалась, что сейчас он обрушит на меня весь свой гнев, скажет, что несчастье случилось по моей вине, ведь я женщина, а мои молитвы оказались слабыми. Наверняка капитан накажет меня, а то и бросит за борт. Но я ошибалась: в ту минуту его душой владело совсем другое убеждение. Микел перевел мне слова Азнара:

– Ваши молитвы спасли нас от верной смерти.

Я не знала, что ответить. Вряд ли я и впрямь была наделена особым молитвенным даром, но не станешь ведь спорить с самим капитаном. Лучше помалкивать, рассудила я и без лишних слов пошла помогать рыбакам вычерпывать воду из трюма и наводить порядок на палубе.

Ветер и море забрали весь груз, который мы не успели закрепить. С половиной улова пришлось попрощаться, как и с сетями и оружием. Я опустила взгляд на свою руку и с удивлением обнаружила, что золотое кольцо Клэр по-прежнему со мной. Проверила подвесной мешочек: в нем по-прежнему лежали монетки, жемчуга, кулон и медвежий коготь, но стихия унесла образ Девы Марии, четки моей няни, Новый Завет и сборник псалмов.

Интересно, где сейчас наши книги? Мне представилось, как они раскрылись под водой, как медленно перелистываются странички. А Дева Мария? Обращены ли Ее глаза к солнцу, или Она лежит ликом вниз? Краски быстро поблекнут, морская вода размоет черты. Так я думала, но совсем не чувствовала горечи потери. Моя утрата не могла сравниться с гибелью шести рыбаков.

Я долго ломала голову, в чем же крылось тайное предназначение недавнего шторма, но понять его не смогла, как не смогла и совладать с изумлением, когда на следующий день установилась прекрасная погода. Небо стало ясным, а вода – спокойной. Казалось, никакой бури не было и в помине, как и второго корабля. Но он был, и погиб вместе с экипажем.

Когда стемнело, Азнар обратился к своим товарищам. Микел не стал переводить мне этот разговор, но по лицу и жестам капитана я догадалась, что из-за шторма мы сбились с курса и теперь нужно как‐то понять, куда нас занесло.

Измученные, разбитые, исполненные скорби рыбаки и их капитан спорили, что делать дальше. Дело дошло до ругани и громких криков, а потом Беньят и Юлен вдруг вскочили и вцепились друг другу в глотки. Азнар попытался их растащить, но его оттолкнули. Микел тоже ринулся в драку.

– Хватит! – взмолилась я, пусть и никто, кроме Микела, не мог понять моих предостережений. – А то за борт упадете и утонете!

Драка прекратилась только после того, как Азнар достал нож и пригрозил им участникам потасовки. Рыбаки, конечно, могли бы напасть и на капитана, но сдержались и разошлись в разные концы корабля. Однако в их глазах читалось столько гнева, что я ни капли не удивилась бы, сцепись они еще разок.

Дальше мы поплыли в тишине. Каждый сидел в своем углу и не смотрел на других.

Мнимое спокойствие меня пугало: страшно было, что опять начнется драка. А ведь нам важен каждый член экипажа. Мне очень хотелось напомнить об этом вслух и сказать: если вы друг друга передушите, мы точно не найдем дорогу домой и умрем от голода или утонем. Но что толку в таких речах? Меня бы только подняли на смех. Я решила пойти другим путем: вернуться к роли отшельницы, которую рыбаки согласились пустить на борт. Я встала и сказала:

– Давайте помолимся за наших погибших товарищей.

Микел перевел мои слова, и Азнар согласился.

Мы преклонили колени, и я прочла заупокойную. Некоторые из рыбаков молчали, но кто‐то вторил мне на общем языке молитвы: «Даруй им вечный покой, Господь наш, освети их негаснущим светом…» Священные слова постепенно успокоили рыбаков, и они с мрачной торжественностью вернулись к работе. А утром, когда поднялся бойкий ветер, мы поплыли навстречу рассветному солнцу.

Мы рассекали водную гладь с невиданной прежде скоростью. Ветер, уничтоживший второй наш корабль, теперь наделил нас завидным проворством. В первый же день у нас появились удивительные спутники. Первыми их заметил Юлен. Это были крупные юркие серые создания с длинными мордами и изогнутыми хвостами. У каждой был большой плавник на спине и еще два поменьше, похожие на крылышки, по бокам. Рыбаки называли этих существ морскими свиньями. Они ловко выпрыгивали из воды, а потом снова в нее ныряли. Вокруг нас собралась целая стая – штук десять, не меньше, – но бояться их не стоило. Моряки заверили меня, что эти создания приносят удачу. Один предложил поймать и съесть свинью, но Азнар ему запретил: сказал, что тогда нас ждут несчастья. Никто не посмел с ним спорить.

Какое‐то время серые рыбины сопровождали нас, точно почетный караул, и я любовалась их задором и проворством, прыжками и танцами среди волн. Отрадно было за ними наблюдать: они будто затеяли с нашим кораблем веселую игру. Но когда ветер ослабел и мы поплыли медленнее, морские свиньи потеряли к нам интерес и удалились.

Еще две долгие недели мы продолжали путь в одиночестве. Рыбаки уже не купались в волнах, а на палубе не было слышно ни смеха, ни веселых возгласов. Плавание отняло у моих спутников добрых товарищей и половину улова. Они понимали, что экспедиция никакого заработка не принесет, и работали молча, омраченные этими мыслями. Дни были жаркими, а ночи – звездными. Я лежала на носу и любовалась небесными светилами, вспоминая, как мы перешептывались с Огюстом и как он говорил, что верит в равновесие.

Как‐то утром мы увидели в небе черные точки. Сразу стало понятно, что это птицы, но сколько мы ни всматривались в горизонт, суши так и не разглядели.

Корабль продолжил путь. Каждому из нас хотелось первым заметить берег, но и через пять дней он так и не появился. Я уже начала сомневаться, что нам не почудились черные крылья в небе, как вдруг услышала крик Азнара. Мы все поспешили к нему и увидели, что в нашу сторону плывет еще один корабль, куда крупнее нашего, но тоже баскский, как оказалось, когда мы подошли поближе. Моряки с большого судна поприветствовали нас криками, а вскоре к нам уже подплыл на лодке их капитан.

Это был невысокий, закаленный ветрами, как деревца на моем острове, человек. Он проворно взобрался к нам на борт и заговорил с рыбаками. Микел переводил мне его рассказ. Оказалось, что зовут капитана Бартольд и что судно у него китобойное. Одного кита они с экипажем уже убили: пронзили гарпуном толстую плоть, и все море окрасилось алым.

Мне вспомнился черный кит, огромный, как корабль моего опекуна, и грозный хвост, поднявшийся на высоту целого дома. С трудом верилось, что пожилой капитан и его команда могли убить такое чудовище. Еще Микел рассказал, что его соотечественники добывают китовый жир, китовый ус и амбру и продают это все во Франции.

Тут заговорил Азнар. Он рассказал Бартольду о шторме, указав сперва на небо, потом на меня. Бартольд серьезно выслушал его и прикоснулся к обшивке нашего корабля, точно к священной реликвии, а потом с любопытством посмотрел на меня.

– Вы и впрямь так религиозны? – спросил он на безупречном французском.

Я потрясенно уставилась на него и кивнула.

– И в самом деле жили на острове?

Я кивнула еще раз.

– И там взяли обет молчания?

– Нет, – прошептала я, вдруг ощутив странную уязвимость. Впервые за долгое время я говорила с человеком, который мог понять каждое мое слово.

– Как же вы там вообще оказались? – спросил капитан китобойного судна.

– Меня высадили… Но Господу было угодно сохранить мне жизнь. И спустя два года Он послал мне спасителей.

– А вы теперь в благодарность приносите им удачу.

– Дело совсем не во мне, – искренне ответила я.

– Ошибаетесь, – возразил Бартольд. – Благодаря вам они пересекли океан. – Обернувшись к рыбакам, он снова заговорил на их наречии, а они вдруг радостно заулюлюкали и затопали.

– Что он вам сказал? – спросила я у Микела.

– Мы поплывем с ними и дня через три прибудем в Ла-Рошель! – торжественно объявил Микел. – Осталось всего ничего!