Солнце ушло совсем, будто в наказание за убийство медведя. Посреди холодной белизны я не могла ни читать, ни молиться. Спала я одна, ела тоже. Ни одно живое существо не приближалось ко мне. Некем было любоваться, не с кем было сражаться. Я обгладывала мясо с костей, точно дикий зверь, и жила для себя одной.

Когда дни стали удлиняться, я не вышла из своего укрытия, а продолжила прятаться, словно не желая прощаться с зимой. Я много спала, и мне снились сны. Почти все они были о животных – может, потому что я и сама уже им уподобилась.

Мне снилось, как кровожадный зверь распахнул челюсть и впился мне в виски острыми клыками с такой силой, что глаза выскочили из орбит. Я открыла рот и закричала. Враг ослепил меня, но я видела себя со стороны, видела, как кровь заливает мне лицо, как я иду и несу собственные глаза на блюдце, подобно святой Луции.

Еще снилось, что я умерла посреди заснеженного поля. Кто‐то сорвал с меня платье, и по голому телу ходил белый лис, осторожно притрагивался маленькими лапами к груди, животу и шее, оставляя черные обугленные следы.

А потом я превратилась в птицу, и опекун отправил меня жариться на костре. Огонь мгновенно охватил мое тело, да так, что косточки захрустели, а крылья тут же почернели.

И тут я проснулась. Тело было невредимым. Я больше не слышала треска пламени, но уловила новый звук: далекий рев, не похожий ни на звериные крики, ни на вой ветра, ни на бурю. Ничего подобного я в жизни не слышала. Тут были и скрежет, и треск, словно осыпались сами горы.

Сначала я подумала, что, наверное, еще сплю. А потом – что я, должно быть, сошла с ума и мне только чудится этот мерный рев. Что одиночество помутило мой разум и я уже не в силах отличить сон от реальности. Я и выглядела как умалишенная: нечесаные волосы спутанными космами лежат на плечах, платье изорвано. А теперь еще этот непонятный гул.

Но когда я, навострив уши, подобралась к выходу из пещеры, а звук стал только громче, я поняла, что он доносится из внешнего мира.

– Наверное, это начался шторм, – рассудила я вслух. – Что же еще?

Вот только не было слышно ни шума дождя, ни раскатов грома.

Я выбралась наружу. Остров был залит тусклым утренним светом, а холод пробирал до костей. Я сделала несколько шагов. Шум стал еще громче. Я пошла на него, перебираясь через влажные скользкие камни, спустилась к самому берегу и с тяжело колотящимся сердцем остановилась у кромки воды.

Море уже начало оттаивать, и волны рвались на свободу, вот только воздух был таким холодным, что они сразу же замерзали и разлетались ледяными осколками.

Ветер бил мне в глаза, но я отчетливо видела удивительную картину, как приливная волна, добравшись до берега, обрастала тонкой ледяной каймой, затем отступала и вновь превращалась в ледяную корку.

Я опустилась на колени и собрала несколько острых ледяных осколков, а потом бросила их на камни. Они разбились на маленькие кусочки, нарядно сверкая среди мрачных скал.

Волны вздымались, а потом разбивались, точно стекло. Прилив словно вобрал в себя и жизнь, и смерть. Как зачарованная, я наблюдала за бегом волн и слушала ледяной треск.

Мир куда удивительнее и страшнее, чем мне представлялось, подумала я, опустив голову. Море полно тайн, а я не ценю дара, которым меня наградили. Стать свидетелем такой красоты – подлинное благословение, и как же я раньше этого не понимала? Я не заслужила узреть такое чудо, но оно творилось у меня на глазах. Куда острее, чем в минуты скорби и гнева, я ощутила Божественное присутствие – ощутила, несмотря на все свое ничтожество. Я впустила в душу отчаяние, но Господь явился мне среди зимы и льда, среди тьмы и невзгод.

Я в изумлении спрашивала себя, как такое могло случиться, но и сомневаться в том, чему сама стала свидетелем, не хотела. Верь ушам и глазам своим, твердила я себе.

– Прости меня! – крикнула я во весь голос, раскаявшись в своем неверии, гневе, своеволии, но больше всего – в том, что пряталась в пещере. Укрепи меня, молила я, помоги вернуться к жизни. Собери меня, как волна собирает осколки льда.

Такой была моя молитва. Я просила не о том, чтобы Бог помог мне сбежать с острова, а об исцелении моей души. Пока я наблюдала за тем, как вздымаются, замерзают и разлетаются ледяными осколками волны, во мне крепла решимость. Нельзя забывать о себе, думала я. Господь ведь тоже обо мне не забывает.

Я стояла на берегу, пока совсем не замерзла, и только потом поспешила в свое скромное жилище.

В пещере я взяла гребень и принялась расчесывать волосы. Если справиться с колтуном не удавалось, я брала нож и отрезала прядь. Не беда, думала я, волосы отрастут, так пусть будут не спутанными.

Потом я выбросила изорванную одежду и облачилась в платье Дамьен. Сшито оно было из грубой ткани, да и корсаж оказался мне великоват, но я постаралась зашнуровать его потуже.

Дальше я затеяла в пещере уборку. Вымела рыбные кости, фекалии, засохшие листья, после чего аккуратно разложила все мое добро: стеклянные бутылки, ящички, инструменты. Потом вытрясла постельное белье и разгладила медвежью шкуру, служившую мне матрасом. А кусочком меха протерла рамку образа Девы Марии и Ее святой лик.

– Видишь? – спросила я Деву. – Понимаешь, что я делаю?

Потом я взяла из запасов Огюста бумагу и повернула чистой стороной вверх. Развела костер, растопила немного снега, разбавила водой засохшие чернила и заново начала календарь. Какой сегодня день, я не знала, но начала отсчет с первого апреля и назвала его Пасхой, потому что именно сегодня я вернулась к жизни.

Праздник я отметила двойной порцией медвежатины и горсткой сушеных ягод, а потом открыла книгу Огюста и прочла главу о Лазаре, которого похоронили в пещере: «Но Христос сказал: “Отвалите камень от гроба”, а потом повелел: “Лазарь, выйди вон”. И тот, кто был мертв, ожил».

Правда, Лазарем я не была и жизнь моя не преобразилась в одночасье. Да, я прибралась, переоделась, стала снова вести календарь, но к молитвам не вернулась. Я смотрела на Деву Марию и не чувствовала дарованной мне благодати. Матерь Божья не стала мне ни святой заступницей, ни компаньонкой. Это было исключено: ведь Она допустила смерть Огюста и смотрела, как умирает от голода мой сын. Она улыбалась, пока Дамьен испускала последний вздох.

Море растаяло и растеряло свою ледяную таинственность. Начались дожди, и влага пропитывала одежду и дрова. Ко мне снова вернулась печаль, но я продолжала бороться за жизнь – только не дико и яростно, как прежде, а как‐то беспорядочно. Иногда я трудилась, иногда прозябала в лени; иногда верила, что Господь меня благословил, а иногда мне казалось, что я проклята, иначе не оказалась бы на этом острове.

Как‐то раз я поскользнулась на подтаявшем снегу и упала. Это было у самого берега. Лодыжка сразу распухла. От боли я сперва не смогла и шагу ступить, а потом, собрав последние силы, со слезами на глазах поковыляла к пещере. Целых три дня я не могла ни рыбачить, ни охотиться, ни искать пресную воду. Пришлось довольствоваться остатками сушеного мяса и воды на дне бутылок.

Боль изводила меня, и в голову даже закрадывались мысли: неужели это и есть конец моей жизни? Раньше я очень боялась замерзнуть, но теперь поняла, что даже талый снег может таить смертельную опасность. Как и всякий зверь, поранивший лапу, я могла погибнуть от голода. И это очень меня пугало, ведь умирать мне теперь не хотелось.

Солнце пробивалось в мою пещеру. Голод не давал покоя. Перевязав больную ногу, я все‐таки выбралась наружу. Сперва я перелезала через камни с большой робостью, но на следующее утро уже осмелела и ступала куда увереннее. С каждым днем у меня прибавлялось сил, и наконец боль совсем стихла, и я вернулась к охоте. Хотелось бы сказать, что я молила Христа об исцелении и Он меня услышал, но увы. Если честно, пока у меня болела нога, я не молилась ни разу. Но когда все прошло, поблагодарила Бога за выздоровление.

Я была полна благодарности, но вместе с тем понимала, что не заслужила ни солнца, ни весны. Я бродила по своему острову, смотрела, как он просыпается ото сна, и не чувствовала ни радости, ни горечи – лишь облегчение, ведь страх, державший меня в своих цепких лапах, наконец разжал когти. Теперь я встречала каждый новый день со спокойной душой.

Просыпалась я рано и жадно впитывала утренний свет. Остров начал понемногу зеленеть; нежные молодые травинки уже пробивались сквозь землю, а птицы вернулись огромным белым облаком. Впрочем, в те дни я редко охотилась: берегла порох. Прихватив шпагу Огюста, я приходила на берег, в птичий город, и забирала яйца, но не стреляла. Еще ловила треску и ждала, когда же созреют терпкие ягоды.

Если зима была проклятием, то лето – благословением. Сочные плоды, возможность спать в сухой пещере – чем не Божественный дар? В один из дней я открыла сборник псалмов и перечитала тот, что давно выучила наизусть: «Во время бедствий Он меня укроет, от участи жестокой защитит, на камень вознесет и укрепит».

Давным-давно, когда от меня требовали читать эти строки по памяти, они вселяли в меня ужас. Теперь же, когда я смотрела на те же слова, напечатанные на бумаге, мне казалось, что псалом написан именно для меня.

И я смело жила под жарким солнцем, ловила треску, запасала пресную воду в бутылки и даже начала снова добывать соль из морской воды, разливая ее по выемкам на скалах. Это было короткое время изобилия, пускай и не во всем: к примеру, платье Дамьен уже так истрепалось, что невозможно было его починить, а ботинки Огюста совсем растрескались, и носить их было почти бессмысленно.

Я подумывала сшить себе новую обувь из оленьей кожи, но отказалась от этой затеи. Не будучи сапожником, вряд ли удастся подогнать кожу по размеру и аккуратно ее сшить. Так что, пока погода еще не испортилась, я ходила босиком, даже чулок не надевала, и подол платья щекотал мне голые лодыжки. Я изучила весь остров на ощупь: и острые края гранитных скал, и травянистые островки, по которым так приятно ходить, и гальку у самой воды.

Лазать по скалам босиком оказалось даже удобнее, чем в обуви, хотя Дамьен наверняка сказала бы, что так делать не стоит. А еще отчитала бы меня за то, что не заплетаю волосы. Она любила повторять: «Не забывай, кто ты такая», – но куда лучше я помнила саму няню. И, чтобы хоть как‐то оправдать небрежность платья и прически, старательно подметала пещеру и проветривала перину.

Как‐то погожим утром я вытряхнула медвежью шкуру, выстирала и выжала простыни, а потом, убедившись в их чистоте, повесила на кусты сушиться.

И вдруг увидела какую‐то золотую вспышку.

Я удивилась. Что же это может быть? Все мои монетки лежали в пещере, я никогда их с собой не брала и ни разу не встречала на острове золота. Уверенная, что глаза меня обманывают, я все же опустилась на колени и раздвинула травинки. Под ними меня ждало утраченное сокровище: кольцо Клэр, нисколько не испорченное снегом, льдом и ручейками талой воды.

Надев подарок подруги на палец, я подумала: «Так я и есть та золотая монетка! Потерянная, а потом найденная». Мне вдруг стало очень смешно: выходит, я и монетка, и прачка, вот так сочетание!

Только вновь обретя кольцо, я сообразила, какой тяжелой была бы эта потеря для Клэр. И тогда еще больше обрадовалась, представив, в какой восторг пришла бы подруга от моей находки. Она наверняка возблагодарила бы Господа, я же благодарила растаявший снег. Клэр увидела бы чудо в том, что я назвала бы просто переменой погоды. Даже если бы минувшей зимой я умерла от голода или замерзла на льду, кольцо все равно обнаружилось бы и блестело себе среди травы. Огюст наверняка меня понял бы. Будь он рядом, мы тут же принялись бы обсуждать чудеса и случайности. Но теперь я осталась одна наедине с размышлениями, и опыт подсказывал, что дела Господни творятся неожиданно, а Его благодать порой непросто постичь.

Мысли дикие, верно, но и я одичала. Вздорные, неприличные идеи – но ведь и я сама уже стала такой. В своем одиночестве я уподобилась острову. В саду моем росли колючие кусты и цветы, похожие на пятиконечные звезды. Камни заменяли мне мебель. Волны учили меня жизни. Печаль то переполняла меня, то отступала, и тогда радость, подобно приливной волне, вновь ко мне возвращалась.

Я устроилась у пещеры и стала наблюдать за восходом луны и за тем, как понемногу всё ярче загораются звезды. На память пришли строки:

Прочитав вслух кусочек псалма, я задумалась. А ведь звезды и есть слова, и я поняла это только на острове.

Глядя на море, я думала: ты ничего обо мне не знаешь, тебе совсем нет до меня дела, но сколько же радости ты мне приносишь! А потом обратилась и к волнам: а вы – настоящая загадка! Вы постоянны, но всегда меняетесь! Вы и пленяете, и утешаете.

Я продолжила жить, понемногу свыкаясь с одиночеством, но Богу было угодно снова нарушить мой покой.

Ранним утром я готовилась идти на рыбалку: надела коричневое платье Дамьен, привычно повесила нож на пояс.

Вышла из пещеры и направилась к берегу, напевая гальярду, которую когда‐то играл Огюст. Мне вспомнилось, какой звонкой и чистой у него получалась мелодия, вспомнился задумчивый, вопросительный взгляд любимого, голос во тьме, и вдруг… я услышала чей‐то крик.

Что это, эхо? Или у меня просто разыгралось воображение? После смерти Дамьен я ни разу не слышала человеческой речи. Крик повторился. Мужчина звал кого‐то на незнакомом языке – и ему ответили.

Я подскочила и со звериным проворством вскарабкалась повыше на скалы и спряталась там, а потом, осторожно выглянув из-за камней, оглядела берег.

Передо мной были два двухмачтовых судна, но не узких и вытянутых, как у местных народов, и не таких высоких, как корабли у нас на родине, а широких и округлых, доверху заваленных сетями с серебристой рыбой. На корабликах не было ни знамен, ни флагов.

На ближайшем к берегу судне двое мужчин чистили рыбу, опустившись на колени. А еще один, в красной шляпе, раскладывал треску на берегу сушиться. Гости моего острова были далеко внизу и с высоты казались совсем маленькими. Увидеть меня они никак не могли, но я не на шутку перепугалась, ведь раньше на мой остров никто не заплывал. Я насчитала двенадцать мужчин: восемь трудились на кораблях, трое – на суше, а один шел к берегу по мелководью.

Два года назад я со всех ног бросилась бы бежать к незнакомой лодке с криками: «Спасите!» Теперь же затаилась среди камней и тихо наблюдала за незнакомцами. Они были загорелые, мускулистые, суровые на вид; с длинными растрепанными волосами. Впрочем, я и сама, скорее всего, выглядела не лучше с моими‐то босыми ногами и обгоревшим лицом.

Чужаки перекрикивались, громко смеялись, справляли нужду, где хотели, а вовсе не в расщелине, где мы устроили уборную. Они беззастенчиво швыряли на землю рыбьи кишки, разоряя мой остров, но притом работали так ловко, что успели почистить несколько сотен тресковых тушек. Одним точным движением ножа они вспарывали брюхо одной рыбе, а через мгновение уже брались за следующую. Оставалось только дивиться такому мастерству и проворству.

А как уверенно они держались! Видно было, что рыбаки проделали огромный путь, пересекли на двух открытых суденышках расстояние, которое мой опекун смог преодолеть лишь на флотилии из трех больших кораблей и при помощи толпы моряков и опытного штурмана. Как же им удалось сюда добраться? Наверное, со своими корабликами они управлялись так же искусно, как с ножами. И куда они поплывут дальше? Может, в Африку или в Китай… А если во Францию, возьмут ли меня с собой?

Еще не поздно вернуться в большой мир и возвратить себе утраченное положение в обществе – или хотя бы свое доброе имя. Но хотела ли я вернуться? Будь со мной мой возлюбленный, няня и сын, я бы не задавалась таким вопросом. Разве не об этом мы просили Господа? Но дикая жизнь посеяла в моей душе сомнения. Я чувствовала себя чужой и одинокой.

Мне хотелось и заговорить с рыбаками, и спрятаться. Хотелось узнать, возьмут ли они пассажирку, и в то же время было боязно показываться незнакомцам. Ведь тогда я буду всецело в их власти. Да и как мне с ними путешествовать, даже если они согласятся? Я ведь буду единственной женщиной в толпе мужчин – без убежища, без защиты, без своего укромного уголка.

Мужчина в шляпе посмотрел наверх, и я тайком сбежала из своего убежища и спряталась в пещере.

Оттуда не было видно, что происходит на берегу. За все время жизни на острове я не видела других кораблей – флотилия Роберваля не в счет. И теперь думала о том, что, возможно, никогда уже не увижу гостей. А вдруг они уже уплыли? Эта догадка пугала, но не меньше ужасало и присутствие чужаков. А вдруг они разобьют на моем острове лагерь? Вдруг нападут?

Я посмотрела на образ Девы Марии. Та, как и всегда, глядела на меня с улыбкой.

– Слишком уж их много, – сказала я.

Их двенадцать, а я одна. У них два корабля, а у меня ни одного. Меня могут похитить, изнасиловать, убить и преспокойно уплыть. Никто ничего не узнает.

– Это слишком опасно, – продолжала я.

Мне на глаза попался черный медвежий коготь, и я взяла его с алтаря и положила на ладонь. Он походил на изогнутый кинжал, маленький и острый, словно игла. Заостренный кончик легонько царапнул кожу. Я тебя добыла, подумала я. Забрала у своего врага. Ты мой трофей. В той битве я победила. Так чего же мне бояться?

Я сжала коготь, вспоминая медведя. Он меня преследовал, но не из жестокости, какая порой встречается у мужчин. И не ради удовольствия, как опекун. Что привело ко мне зверя, если не голод? Почему он вступил со мной в схватку? Да потому что зима – это дуэль, битва против холода и нужды. Скоро улетят птицы, а море покроется льдом. Запасы пороха у меня почти иссякли. Я поклялась, что буду выживать любой ценой, но без пороха меня ждет верная смерть. Выйди на берег, сказала я себе. Давай. Или упустишь свой шанс.

Я спешно натянула чулки, надела и зашнуровала потрескавшиеся ботинки. Собрала волосы, пускай и небрежно, ведь у меня не было ни времени, ни помощников, как не нашлось и головного убора – пришлось повязать на голову кусок льна, как иногда делают пожилые женщины. Я так торопилась, что мало переживала о внешнем виде.

Я добралась до своего наблюдательного пункта и посмотрела вниз. Рыбак в красной шляпе, рыба, два маленьких корабля – все было на месте. Я прихватила с собой нож и повесила его на пояс, хотя он вряд ли помог бы мне против такой толпы. В горле пересохло. Я не понимала, с чего начать разговор с чужаками. Мне вообще казалось, что я и слова выдавить не смогу, до того долго прожила в одиночестве. Но я заставила себя спуститься, нашла тропу, ведущую к берегу, и, полная ужаса и надежды, вышла навстречу рыбакам.