С Дамьен ушел и мой сон. Без старой няни пещера опустела, кровать стала холодной и неуютной, а тишина давила на виски. Даже собственное тело казалось мне чужим, а все потому, что впервые за всю жизнь я осталась одна.

Ждать от нарисованной Девы Марии слов упрека или утешения не стоило: она лишь молча смотрела мне в глаза. Ее лицо покрылось тонкой сеткой трещинок, а корона потускнела.

Я вышла на берег. Волны поблескивали в лучах яркого солнца, а во мне царила одна лишь пустота. Как же я буду жить, если рядом больше ни души? – думала я. А потом пришла другая мысль: ради чего мне вообще жить?

Я весь день смотрела на море, но ни разу не забросила удочку. Потом отправилась к бухте глядеть на птиц, но ни одной не убила. Я обошла весь остров, исходила вдоль и поперек свою крошечную страну.

Пейзажи сливались у меня перед глазами в нескончаемую череду кустов, скал и деревьев. Я бесцельно бродила по берегу до тех пор, пока не перестала понимать, где вообще началось мое путешествие. Только тогда я спохватилась и огляделась. Понять, в какой точке острова я нахожусь, по положению солнца не получилось: оно уже клонилось к закату. Я сильно проголодалась, но с собой у меня были только сушеные ягоды. Больше есть было нечего, а куда идти, я не понимала.

– Э-э-эй! – закричала я что было силы. Мой крик подхватил ветер, но никто не отозвался.

В конце концов я набрела на обугленный островок земли – все, что осталось от нашего сигнального костра. Рядом еще лежали кривые ветки, из которых мы сложили себе самое первое убежище, и высился кусок гранита, служивший нам полкой, а неподалеку темнела расщелина, ставшая уборной. Узкая извилистая тропка привела меня к моей пещере. Я забралась внутрь и подкрепилась сушеной рыбой, а потом устроилась под периной и медвежьей шкурой.

Со смертью няни ушла и осень. Дни таяли один за другим, и некому уже было напомнить мне о том, что надо поесть, помыться или переодеться. Я бродила по острову в грязном платье и с тоской смотрела, как ветер обрывает последнюю листву с приземистых деревьев.

Я перестала охотиться, рыбачить, засаливать мясо. Прежде я старалась только для Дамьен, а вовсе не для себя.

Глядя, как птицы кружат в небе, я думала: чем же мне утешить душу?

Волны шумели все громче. Снова вернулись беспощадные бури, а лицо и руки у меня растрескались от холода. Я ведь обещала Огюсту, что выживу, разве не так? Разве не слышала я, как Дамьен говорит, что Господь благ?

Вскоре выпал снег. Я бродила по острову в темноте, не зная, куда себя деть. Если бы Огюст был жив, мы бы утешали друг друга. Если бы не погиб мой сын, я бы прятала его от непогоды и холода. Будь Дамьен рядом, мы бы молились вместе – ради нее, а не ради меня. Но я осталась совсем одна. Мне не хотелось ни есть, ни разводить костер, ни молиться. Никто за мной не приглядывал, никто не знал, что я делаю, мне больше некого было любить.

Будь я монахиней-отшельницей, меня питали бы собственные мысли. Возможно, тогда, поселившись одна вдали от мирских соблазнов, я открыла бы для себя новый мир, исполненный Божественного света. Будь я святой, наверное, увидела бы картины, сокрытые от глаз обычных людей. Святая Екатерина видела ангелов и Христа и стала Его невестой. Святая Цецилия даже в самые страшные минуты воспевала Господа. А я ничего не видела. Моя любовь оказалась смертной и ограниченной. Святой я не была, и петь мне совсем не хотелось.

За стенами пещеры валил снег. Вскоре у входа намело огромные сугробы, и уже нельзя было выйти на улицу. Отрезанная от внешнего мира, замерзшая до онемения, я лежала в полузабытьи – но ангелы не спешили мне являться. Я была низменным созданием, лишенным чистоты и раскаяния: уже не невинная девушка, но больше не мать. Пока снаружи ярилась снежная буря, я лежала недвижно и представляла, что промерзла насквозь и даже сердце превратилось в кусочек льда. Волосы у меня давно спутались, а одежда насквозь прогнила. Свет в пещеру не проникал, и я не видела лика Девы Марии. Перед глазами была одна тьма, а в уши завывал ветер.

Но вскоре все стихло.

Я вдруг почувствовала, будто превратилась в бесплотного и невесомого призрака.

Может, я умерла? Когда я встала с постели, мне показалось, будто я парю в воздухе.

Нет. Спустя мгновенье я ощутимо ударилась головой о низкий каменный потолок и, вскрикнув от боли и разочарования, рухнула на колени. Раз больно, значит, живая.

Я подползла ко входу в пещеру и стала раскапывать снег, замуровавший меня. Я рыла по-звериному, так исступленно, будто надеялась, что за снежной пеленой ждет другой, новый мир. Увы, когда я выбралась наружу, меня встретил знакомый остров, пустой и белоснежный.

Я закуталась в плащ Огюста и отправилась на берег.

Все кругом было белым – и остров, и небо, и море, скованное льдом и засыпанное снегом. При взгляде на эту безупречную чистоту мне вдруг тоже захотелось очиститься, захотелось пересечь океан и затеряться в этой белизне.

Я ступила на лед и пошла по нему, проваливаясь в снег по колено, а то и по пояс. Главное, думала я, что лед здесь крепкий – не утонешь. Сперва холодный ветер обжигал, но потом даже стал успокаивать, а вскоре кожа так онемела, что я больше ничего и не чувствовала.

Я покидала остров со спокойной душой. Густой снег валил с неба, налипая на плащ и на ресницы.

Стану белой и чистой, твердила я себе. Буду идти и идти, пока не упаду, а потом снег укроет меня, словно саваном. Я буду лежать под ним, не чувствуя ничего: ни боли, ни сожалений. Так думала я и шла все быстрее. Шаги стали уверенными, потому что теперь у меня наконец появилась цель, пусть я и осталась одна.

Одна, да не одна. Внезапно я увидела тень, а потом что‐то мелькнуло – быстро, как огонек свечи. Я различила узкую мордочку и черные глазки. Передо мной замер белый лис.

Я смахнула снег, налипший на ресницы, а существо в пушистой шубке зорко наблюдало за мной, подергивая ушками.

– Мы ведь с тобой уже встречались, а, лисичка? – спросила я, поддавшись порыву – слишком уж долго я ни с кем не разговаривала.

Зверек не ответил.

– Скажи, ты ангел?

И снова никакого ответа.

А мне так хотелось, чтобы произошло чудо. Чтобы лис заговорил, передал мне спасительное послание. Произнес хоть слово.

– Кто тебя ко мне послал? – спросила я.

Лис неподвижно смотрел на меня.

– Увы, я ни во что не верю, так что ты мне помочь не сможешь, – продолжала я.

Тут лис подскочил, испугавшись моего голоса, отбежал немного, потом резко остановился и снова повернулся ко мне.

Он впервые в жизни слышит человеческую речь, догадалась я. И прежде никогда не видел людей. Выходит, это я для него чудо, а не он для меня.

Бросив на меня последний взгляд, лис поспешил прочь, едва касаясь лапами земли. Пушистый хвост послушно вился за ним.

Вот бы и мне такое проворство, думала я. Зверек казался таким легким, таким неуловимым – не сравнить со мной, неуклюжей, дрожащей, потерянной, увязшей в снегу по пояс. Я оглядела себя и тут же очнулась от забытья. Резко пришло понимание, что надо двигаться, иначе просто замерзну насмерть.

Я повернула и поплелась назад по проложенной мною же тропе, стараясь наступать в собственные следы. Ноги у меня насквозь промокли, как и одежда, и заледеневшее платье только сильнее сковывало движения.

Не раз я спотыкалась и падала, не раз ударялась о камни, притаившиеся под снегом, и проваливалась в ямы между ними, но маленькое пушистое создание уверенно бежало передо мной, огибая сугробы с проворством ткацкого челнока. Сверкнув черными глазками и махнув пушистым хвостом, лис направился прямиком к моей пещере, а у входа уселся и стал ждать меня. Удивительно, думала я, а ведь лис остановил меня на льду и привел домой. Получается, он мой спаситель!

Медведя я заметила только после того, как он двинулся на меня. Сперва я увидела какое‐то белое пятно, а потом вдруг сверкнули хищные зубы. Медведь прыгнул вперед, распахнув смертоносную пасть и грозно рыча.

Он зацепил зубами подол моего плаща и край платья, но я успела юркнуть в пещеру.

Неужели спаслась? Голодный зверь всеми силами пытался разрыть вход, чтобы пролезть следом за мной. Я видела его когти, клыки, черные десны. Нет, догадалась я, лис не спас меня, а заманил в лапы к хищнику. Тот в два счета откусил бы мне голову, выпотрошил внутренности и оторвал руки и ноги, если бы только смог протиснуться внутрь.

Медведь заслонил собой весь свет, так что больше я ничего не видела, только слышала прерывистое дыхание и щелканье зубов и чувствовала, как зверь всем весом наваливается на стены моего убежища, подобно тарану.

Я вся дрожала в изодранной, промокшей одежде, холод обжигал руки и ноги. Еще совсем недавно я словно погрузилась в забытье, но голодный хищник разбудил меня. Смерть уже не казалась блаженным избавлением: она обрела клыки и когти и жаждала моей крови.

Я сдернула с себя мокрую одежду, забилась в самый дальний угол пещеры, в спешке уронив и разбив несколько бутылок, и спряталась под сухими простынями.

Сиди тихо и жди, велела я себе.

Медведь был силен, а я слаба. Но, несмотря на ярость хищника, пробить гранитные стены он никак не мог. Другой на его месте прервался бы на отдых, но мой враг несколько часов подряд неутомимо прокапывал себе путь.

А потом вдруг стало тихо. Может, зверь наконец устал и уснул? В пещеру пробился слабый свет, и я догадалась, что медведь отлучился.

Я оделась, взяла аркебузу и медленно направилась к входу. Выпал свежий снег, и округа так и сияла чистотой. Снаружи было тихо и спокойно. Я огляделась: хищный враг куда‐то подевался. Лис тоже пропал.

Я подобралась чуть ближе ко входу в пещеру. Еще и еще ближе, и вдруг увидела черный кончик медвежьего носа. А потом уши, глаза и все тело.

Я отскочила назад.

Медведь бросился за мной и снова начал исступленно орудовать лапами, пытаясь проникнуть в пещеру.

Я упала на колени, зажгла фитилек, зарядила ружье и выстрелила вслепую, зажатая в узком закутке, словно в тисках.

Густой дым ослепил меня, а гром выстрела, сотрясший всю пещеру, оглушил. Глаза сильно защипало. Я протерла их и выглянула наружу.

Мой враг шатался, но оказалось, что я попала ему в лапу и рана не так серьезна. Боль разъярила зверя пуще прежнего. Когда я высунула ружье из пещеры, он вцепился в ствол зубами и вырвал оружие у меня из рук с такой силой, что я чуть не упала.

У меня в арсенале остались еще три аркебузы. Не сводя глаз с хищника, я зарядила следующую. Медведь тем временем выплюнул ружье, отнятое у меня, и направился в мою сторону.

Нужно убить его с одного выстрела, думала я. Если раню еще раз, он от злости станет только сильнее. Вот только прицелиться было трудно, ведь медведь расхаживал у пещеры из стороны в сторону. На снегу оставались кровавые следы, но мой враг, точно обезумев, и не думал останавливаться.

Я подожгла фитилек, и хищник поднял голову. Неужели почуял дымок? Он остановился и развернулся ко мне, притаившейся в темном закутке. Черные глазки чудовища полыхали огнем. Я быстро прицелилась, выстрелила и попала ему в самое сердце.

Зверь застыл и рухнул как подкошенный. По снегу растеклось огромное алое пятно.

У меня звенело в ушах. Я подождала немного, удостоверяясь, что хищник действительно мертв и больше не встанет, а потом осторожно выбралась наружу и остановилась перед безжизненным телом. Кругом не было ни лис, ни волков, ни птиц.

Сжимая нож в руке, я благоговейно разглядывала белого медведя. У меня в сердце не было злости, ненависти или отвращения – скорее удивление. Теперь мой противник больше походил на рыцаря, убитого в бою, а не на зверя. Не на чудовище.

Я благоговейно взрезала тушу крест-накрест, а потом, подражая Дамьен, сделала еще два длинных надреза и стянула шкуру с плеч.

Руки горели от мороза, а слабость – следствие долгого голода – замедляла движения. Думать я не могла и толком не понимала, что этого огромного хищника убила именно я. Но твердо знала одно: нельзя допустить, чтобы его жизнь пропала даром.

Помогая себе ножом, я содрала с медведя шкуру и затащила ее в пещеру. Потом, вновь припомнив уроки Дамьен, развела костер и поджарила часть мяса, чтобы без промедления утолить голод, а остальное спрятать в моей темной кладовке. Я жалела, что не могу разделить этот пир с Огюстом и Дамьен, что не могу накормить свое дитя, как меня накормил медведь.

Несмотря на усталость, я решила оттащить остов медведя на самый берег, если запах крови вдруг привлечет сородичей или голодных волков, но сперва отрезала побежденному врагу коготь. Заветный трофей я унесла в пещеру, смахнула с алтаря Девы Марии засохшие цветы и листья и положила коготь на клавиши моего навеки замолкшего инструмента.