Теперь, когда я твердо решила, что отныне буду жить ради Дамьен, во мне проснулось небывалое трудолюбие. Каждый день я наполняла котелок водой, скопившейся в выбоинах на камнях, приносила посудину в пещеру, потом шла искать дрова. Дамьен следила за огнем, ощипывала и разделывала мою добычу, а я охотилась.

Неужто когда‐то я и впрямь боялась этих голубоглазых птиц и пряталась от их пронзительных взглядов? Прожив на острове целый год и претерпев многие лишения, я распрощалась с прежними страхами. Теперь я смело шла на берег, повесив нож на пояс и вскинув аркебузу на плечо, и без тени боязни стреляла прямо в птичью стаю. Я такая же, как и вы, думала я: убиваю, чтобы не умереть с голоду. Разве что летать и нырять не умею, потому‐то и приходится палить из ружья.

Подобно тому, как моряки отмеряют время, наблюдая за песочными часами, я всякий раз подсчитывала, сколько пороха у меня еще осталось. По моим прикидкам, его должно было хватить только до конца сезона, но Дамьен я об этом не рассказывала: мне следовало помогать ей, а не умножать печали.

На рыбалку я брала два оставшихся крючка, насаживала на них птичьи потроха и уже гораздо увереннее стояла на скалах. А после помогала няне заготавливать птичье мясо и треску. Следующей зимой мы голодать не будем, говорила я себе, а там уж как Бог управит.

Я начала понимать философию неустанной работы, которую разделяла Дамьен: пока заняты руки, толком нет времени горевать. Но во сне скорбь возвращалась.

Мне снилось, что птицы накинулись на Огюста и стали клевать его плоть. Я пыталась их отогнать, но они впились в моего возлюбленного длинными когтями и унесли в небо. Потом приснилось, что он сам обратился в птицу, расправил крылья и воспарил к облакам, и я последовала его примеру, после чего мы долго летали над волнами и пытались отыскать наше пропавшее дитя.

Я проснулась и резко села, хлопая ресницами. Сердце болезненно сжалось, но я натянула потрепанную одежду и, спотыкаясь, пошла за водой, а после – охотиться на тех самых птиц, что унесли моего возлюбленного. Еще недавно, во сне, я и сама была белым пернатым созданием, а теперь убила одного из них метким выстрелом.

В дневные часы мы запасали мясо. Соль у нас закончилась, но Дамьен придумала, как возобновить ее запасы. Мы набирали в котелок морской воды и наполняли ею несколько углублений на камнях. Солнце выпаривало влагу, оставляя белесую корку, которой мы и приноровились подсаливать пищу.

Няня оказалась настоящей изобретательницей. Нам нечем было заточить нож, но Дамьен нашла на берегу два гладких камушка и так заострила лезвие, что им теперь можно было рассечь что угодно. Она ужасно гордилась своим достижением, да и я сполна разделяла ее гордость, а о том, как опасно иметь под рукой столь острое оружие, никто из нас не думал.

Долгие летние дни няня штопала нашу одежду, а еще выстирала и высушила на кустах все постельное белье, сказав, что нельзя даром упускать солнечные деньки. Почти все время мы проводили на улице, а длинными вечерами устраивались на скалах, и я читала няне.

Мы прочли притчу о женщине, у которой было десять монет, но одна вдруг потерялась: «Разве тогда женщина не зажжет свечи и не обыщет весь свой дом? А найдя пропажу, разве не позовет соседок отпраздновать удачу? Так и ангелы радуются об одном кающемся грешнике».

– Нравится мне представлять радость ангелов, – поделилась со мной Дамьен. – Надеюсь, после смерти я смогу вернуться, как та потерянная монетка.

– Разве же тебе есть в чем раскаиваться? – удивилась я.

– Раньше я была очень капризна, – призналась Дамьен.

– На то были причины.

– Теперь я и храбрей, и мудрее, – заявила няня. И это была чистая правда. Теперь, когда старой женщине пришлось самой убираться, затачивать ножи, запасать еду на зиму, в ней обнаружились ум и смекалка, которых я не замечала дома, когда нас обслуживали повара, мясники, прачки. – И высохла, как тростиночка, – добавила она. И это тоже была чистая правда: некогда пышное тело стало легким, а кожа посмуглела и обветрилась. Никто из домашних попросту не узнал бы мою няню.

– А я вот мудрее не стала, но и во мне просыпается храбрость, – заметила я и, взяв нож, повернула его под лучами солнца. Лезвие сверкнуло ярче и наряднее самого изысканного бриллианта. – Теперь я понимаю, как живется мужчине.

– Господи помилуй, – испуганно прошептала Дамьен.

– Настоящий мужчина всегда добивается своего, – продолжала я.

– Разве же это хорошо и правильно? – спросила няня.

– Это приятно, – парировала я.

Теперь я, наравне с мужчинами, сама решала, что мне делать. Сама ловила и потрошила рыбу, собирала хворост и разводила костер. Я горстями ела терпкие островные ягоды и уже не пугалась их горечи. Дамьен с голоду тоже к ним пристрастилась, и мы быстро привыкли к необычному вкусу. Мало того, эти сочные плоды стали для нас своеобразным деликатесом, ведь других сластей на острове не было. Мы собрали их так много, что я предложила:

– А давай их высушим, как изюм!

Мы рассыпали ягоды по камням, и вскоре они сморщились от солнечного жара. Мы сложили их в пещере, рядом с соленой рыбой и мясом. Лето оказалось щедрым на дары, и мы их не упускали.

Нашу тесную темную обитель мы украсили белыми цветами, растущими среди кустов. Они были мелкими, с ноготь на мизинце, а формой напоминали ровнехонькие пятиконечные звезды. Больше на острове ничего не цвело. Я нарвала целую охапку цветов, и няня разложила их на нашем алтаре.

А когда пришла осень, Дамьен собрала большой букет пестрых листьев и поставила перед образом Девы Марии.

– Святая Дева, прими мой дар, – пробормотала она. – Ничего прекраснее я в жизни не видывала!

Я разделяла ее восторг. Даже самый прекрасный сад не сравнился бы с нашим островом, разодевшимся в золото, пурпур и умбру.

В погожие ночи мы спали на улице, не боясь ни волков, ни лис, ни медведей: они все равно не смогли бы добраться до нас вплавь. Дамьен говорила, что слаще всего ей спится под открытым небом.

– Вспоминается, как мы с родней сено заготавливали, – глубоко вздохнув, поделилась она со мной, когда мы устроились у костра и стали жарить мясо. – Я тогда была еще совсем кроха. Мы ночевали прямо в полях, а с первыми лучами солнца вставали и начинали косить.

– И ты помогала старшим? – спросила я.

– Сперва только траву собирала, а потом и косить научилась.

– Отец тебе разрешал?

– Когда матушка покинула наш мир, у него не осталось помощников, кроме меня и моего младшего брата. Старшие‐то сестры уже замуж повыходили.

– Ты мне никогда о сестрах не рассказывала, – удивленно подметила я.

– Ну да. У меня было три сестры.

– Такое чувство, словно я толком тебя и не знаю, – задумчиво отозвалась я. – Знаю только, как ты мне помогаешь.

– Это ведь и есть моя работа, так? – сказала Дамьен. – И не просто работа, а смысл всей жизни.

– Как же отец тебя к нам отпустил, если ему самому не хватало помощников?

– Выбора не было: он уже не мог меня прокормить, – просто ответила няня.

Я посмотрела на мясо на нашем самодельном вертеле.

– Наверное, ему было очень больно с тобой расставаться.

– Он не хотел, чтобы я голодала, поэтому моя тетя, которая прислуживала у вас на кухне, привела меня к вам в дом.

– Выходит, сперва ты работала на кухне?

– Да, но однажды, когда твоя матушка была еще маленькой, она заболела, и мне велели прислуживать ей. Остальные служанки тоже захворали, а я вот не заразилась. А когда твоя матушка поправилась, оставила меня при себе насовсем.

– Как благородно, – порадовалась я.

– Она с детства такой была.

– Вот уж кто заслуживал твоей любви.

– А ты разве ее не заслуживаешь? – возмутилась Дамьен, готовая защищать меня от меня самой, до того непоколебима была ее преданность.

– Просто ты так описываешь мою мать, что она представляется ангелом во плоти.

– Красота, благородство – все было при ней, – подтвердила Дамьен. – Мне она стала любимой хозяйкой, но ты – совсем другое дело. Ты мое дитя.

Дамьен, как и всегда, трудилась в полную силу, поддерживала наш быт, как могла. Она по-прежнему не теряла веры и неутомимо убирала пещеру, шила, разделывала мясо. Увы, как раз за разделкой она сильно поранилась.

Я стояла у воды и ловила рыбу, когда вдруг услышала ее громкий крик. Быстро смотав удочку, я приподняла полы ободранного платья и побежала к няне.

– Дамьен, что случилось?

Она была вся в крови. Как оказалось, пока няня чистила рыбу, нож, который она незадолго до этого так ловко наточила, распорол ей ладонь, и теперь алые ручейки струились по всему предплечью.

Я замотала ладонь тряпкой, но та мгновенно пропиталась кровью. Тогда я оторвала кусок от рубашки Огюста и зажала рану сильнее, второй рукой обнимая Дамьен за плечи.

– Я ничего не чувствую, – пожаловалась она.

Когда кровотечение наконец удалось остановить, няня была бледна как мел. Ее пальцы, когда‐то такие ловкие и проворные, застыли и онемели. Она с трудом ими шевелила и уж точно не смогла бы совладать с ножом, потому что рана зияла на правой руке.

– Ты непременно поправишься, – сказала я ей.

– Боюсь, что нет, – прошептала няня. – И работать уже не смогу.

– Я поработаю за тебя, – пообещала я. – И буду за тобой ухаживать, как тогда, дома, помнишь? Когда у тебя зуб болел. Господь ведь в тот раз тебя исцелил.

Старушка покачала головой.

Я сняла повязку с ее руки и наложила новую. Сварила похлебку из водорослей и накормила мою преданную защитницу, потом уложила в пещере и поднесла ей образ Девы Марии, чтобы няня могла к нему прикоснуться. Но, несмотря на все мои старания, рана загноилась. День ото дня Дамьен становилось только хуже. Рука опухла, кожа стала горячей.

– Моя кровь отравлена. Я скоро умру, – бормотала она.

– Нет, я этого не допущу!

– Не тебе решать, милая.

– Бог нам поможет, и ты поправишься.

– А может, Ему угодно избавить меня от земных тягот.

Дамьен вся горела, но при этом дрожала и жаловалась на холод. Я обложила ее всеми кусками медвежьей шкуры, что у нас были, но зараза распространялась по телу быстро, точно огонь, и через три дня моя старая нянюшка уже не могла сидеть сама. Я приносила ей еду, но она почти ничего не ела. Я держала Дамьен голову, чтобы она попила хоть немного воды, и помогала справлять нужду, поскольку даже это у нее уже не получалось.

А еще я читала ей псалмы по памяти: «Господь – и крепость, и твердыня. Избавит Он меня от бед».

– Избавь меня… – молилась Дамьен и, притрагиваясь к образу Святой Девы, просила о мирной смерти, об упокоении души, о том, чтобы ее страдания наконец прекратились.

Я же втайне просила Бога сохранить ей жизнь.

– Не уходи, – шептала я, думая, что няня спит. – Пожалуйста, не уходи.

Вот только она не спала и все слышала.

– У меня нет выбора, – тихо проговорила она.

– Я тут одна не выживу, – заплакала я.

– Увы, придется.

– Слишком тяжело, – сквозь всхлипы ответила я.

Дамьен посмотрела на меня. Болезнь так измучила ее, что не осталось сил даже взять меня за руку. Ее тело увядало, а душа гасла.

– Надеюсь, уже скоро, – прошептала она.

Только тогда я поняла, до чего же эгоистично с моей стороны продолжать надеяться на лучшее. Я встала на колени у кровати и стала декламировать вслух:

– «Кто на гору взойдет Господню? Кто на святое место сможет встать? Лишь тот, чьи руки неповинны, сердце чисто, заслужит Божью благодать».

– Да… – эхом вторила мне Дамьен. – Кто на гору взойдет?

– Ты, – ответила я, уверенная, что моя спутница сполна соответствует описанию, приведенному в псалме.

– А я тебе такого желаю, – призналась няня.

– Нет, – прошептала я, – я гораздо хуже тебя. Много сомневаюсь. Да и слабая.

– Ты не слабая, – возразила Дамьен. – Твоя беда как раз в силе. – Она поманила меня левой рукой, точно хотела поделиться со мной чем‐то важным.

– Что такое? – с волнением спросила я.

– Ничего, – сказала няня.

Я навострила уши, чтобы только не упустить ее наставления или благословение. Подсказку, как же мне жить дальше.

– Нет, няня, скажи.

– Благ Господь, – проговорила няня, обращаясь словно бы к самой себе.

Я опустила голову и пробормотала:

– Воистину благ, если подарил мне тебя.

Дамьен замолчала, а я уже не пыталась ее разговорить. Она и так каждый день давала мне бесценные уроки и посвятила мне всю жизнь – это ли не благословение Небес? И разве можно требовать большего?

Умерла она тихо, без единой жалобы. Я закрыла ей глаза, как когда‐то она закрыла их Огюсту, и завернула тело в простыню, а потом вынесла на улицу и похоронила в третьем сундуке.

Погода еще не успела испортиться, и осенние краски не померкли. Я присыпала могилу золотыми листьями, встала на колени и вознесла молитву Деве Марии:

– Божья Матерь, упокой ее душу, ведь на этой земле она заменила мне мать.