Начались затяжные ливни. Под их напором высокие сугробы таяли, превращаясь в бурные ручейки. На острове начался самый настоящий потоп. Он добрался даже до нашего очага и загасил его, я же лишь безучастно наблюдала за разгулом стихии.

Через три дня ливни закончились. Все кругом сверкало и искрилось, а лучи солнца наконец потеплели, но для меня весна стала настоящей пыткой. С горечью смотрела я на тонкие, нежно-зеленые травинки, проклюнувшиеся из земли.

Дамьен взяла пучок сухих веток, служивший ей метелкой, и затеяла уборку в пещере. Она вымела грязь, вытрясла нашу перину, повесила ее на улице проветриться. Я же сидела в стороне и молчала, а в голове крутилось: зачем она суетится? Какой смысл? Я вышла из пещеры и отправилась на берег. У скал уже вовсю плескались волны, а от толстого ледяного щита, который прежде сковывал море, почти ничего не осталось.

Вечером, когда мы с няней устроились у огня, она предложила мне рыбу с похлебкой, но я отказалась.

– Эдак и с голоду умереть недолго, – проворчала няня, взывая к моему здравомыслию.

Я молчала.

– Вспомни-ка про Дидону, – продолжала Дамьен. Видимо, намекала, что губить себя из-за любви – большой грех.

Я отвернулась.

– Ладно, – продолжила няня чуть погодя, – если разговаривать не хочешь, может, почитаешь? – Она вынесла из темных недр нашей пещеры «Новый Завет» Огюста. – Вот это.

Я так разозлилась, что не смогла и дальше отмалчиваться.

– Не буду я читать о Боге, который меня оставил!

– Он тебя не оставил, – возразила моя старая няня. – Он все видит и знает!

– Раз так, чего ж не помогает? Почему Он не исцелил Огюста и не спас моего сына? Христос ведь уже творил такие чудеса.

– Неужели я ничему тебя так и не научила? – со вздохом спросила няня.

– Почему же. Научила красиво сидеть, слушать, украшать прическу жемчугом.

– Ты знаешь куда больше, – возразила няня. – Может, все‐таки почитаешь святые слова?

Сколько она меня ни упрашивала, я никак не соглашалась. Гнев разгорался во мне жарким пламенем, хотя весь вечер и последующий день я старалась его сдержать.

Няня заметила, что ее слова ожесточили меня, и замолчала совсем, запрятав печаль глубоко в сердце, и так отягощенном другими тревогами. А ночью я услышала, как она тихо всхлипывает.

Я повернулась к Дамьен. На лице у нее блестели слезы.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего.

– Чего же ты плачешь? – Она ничего не ответила, но мириться с ее молчанием я не собиралась и потому спросила еще раз: – В чем дело? Рассказывай.

– Мне очень жаль, что сама я читать не умею, – призналась Дамьен.

Ее горе потрясло меня. Меня, привыкшую думать только о себе. Да, моя душа ранена, но зачем ранить еще и мою бедную няню? Да, слова Писания не могут меня утешить, но разве же это значит, что и Дамьен они не помогут? Как жестоко я обошлась с ней – с человеком, от которого ничего, кроме любви, не видела!

– Прости меня, – повинилась я. – Мы непременно почитаем вместе.

Едва в пещеру пробились первые лучи солнца, я достала и открыла книгу Огюста.

– Стой! – потребовала няня. – Нужно привести тебя в порядок. – Она расчесала мне волосы, распутав колтуны, принесла чистой воды, вымыла и высушила мне руки, чтобы я не запятнала страницы. Я не сопротивлялась, видя, какое облегчение и радость дарят няне эти хлопоты. Мы словно готовились к самой настоящей литургии. Когда мы наконец устроились у входа в пещеру – там было светлее всего, – Дамьен попросила:

– Почитай про блудного сына.

– Это что, урок для меня? – настороженно спросила я.

– Для всех нас, разве не так? – ответила няня.

И я стала читать притчу о человеке, у которого было два сына. Один был трудолюбив и усердно работал, а другой сбежал из дома и растратил все свое состояние. Когда денег совсем не осталось, ему пришлось пойти в свинопасы – и даже свиньям он завидовал, потому что те питались куда лучше него. Измученный голодом, блудный сын решил вернуться к отцу и попросить прощения. Он отправился в путь, «а отец, еще издали заприметив его, бросился ему навстречу, обнял и расцеловал. И сказал ему сын: “Отец, согрешил я против Неба и пред тобою и уже недостоин зваться сыном твоим”. Отец же отдал приказ слугам: “Принесите сыну моему лучшие одежды, дайте перстень на руку его и обувь на ноги его. Заколите самого откормленного тельца, и да будет пир и праздник. Ибо мой сын был мертв и ожил, пропадал и нашелся”».

– О да… – протянула Дамьен, и я подняла глаза от книги. – Мертвые непременно воскреснут.

– А как же второй сын? – спросила я. – Тот, что вел достойную жизнь. Он ведь рассердился, увидев, какой праздник отец закатил в честь блудного брата?

– Зря он так, – покачала головой няня.

– А вот и урок! – подхватила я. – Награждают всегда недостойных.

– Только если они покаются, – уточнила Дамьен. – И попросят прощения. Не иначе.

Спорить я не стала: не хотелось ее ранить. В те дни я старалась быть с няней бережнее и даже радовалась, что могу утешить ее чтением, но нисколько не стыдилась своего гнева и нехватки веры. Искренне молиться Богу я уже не могла, ведь Он явил мне свое равнодушие. Дева Мария же оставалась безучастной и молчаливой, как и образ, стоявший у нас на алтаре. Если Она и наблюдала за нами с сочувствием, то ни во что не вмешивалась.

Наконец пришли теплые дни и вернулись птицы. Они заполонили весь остров, а гнезда, как и в прошлом году, понастроили у самого берега, где опять развернулся настоящий птичий город. Деревья и кусты зазеленели. Солнце согревало мне плечи, вот только знака Господней милости я в этом не видела и не благодарила Создателя за погожие деньки. Да, мы с Дамьен пережили зиму, но двое моих любимых не дотянули до весны.

Мысли о лете страшили и терзали меня, ведь я поняла то, о чем раньше и не догадывалась: изобилие и красота скоротечны, и нужно охотиться и запасать дрова, если мы хотим протянуть еще год, вот только у меня не было на это никаких душевных сил. Для трудов нужна надежда, а ее во мне совсем не осталось. Так что я только рыбачила у берега, чтобы нам было чем подкреплять силы, и читала для Дамьен.

Как‐то раз, когда я в часы отлива перебиралась через скалы, я заметила вдали какое‐то пятнышко. Сперва мне показалось, что это просто блик на спокойной воде, но тут появилось второе, а за ним и третье пятнышко.

Я присмотрелась и различила три судна, три огромных корабля, гордо рассекающих морскую гладь. Они понемногу приближались и росли на глазах. Мне это что, снится? – подумала я и окликнула Дамьен, собиравшую водоросли неподалеку.

– Видишь что‐нибудь?

Няня изумленно застыла.

– Три корабля!

Еще совсем недавно я не хотела ничего в этой жизни; меня даже толком не заботило, выживу я или погибну, но теперь душа вдруг проснулась. Сердце застучало чаще, дыхание тоже ускорилось. Я не гадала, чьи это корабли и куда они держат путь: все мысли были лишь о том, что на них мы сможем уплыть и от зимнего мрака, и от бесконечных поисков топлива и пищи.

– Разводи огонь! – велела я Дамьен и побежала в пещеру за оружием и порохом.

Вскоре в небо уже взвился дым сигнального костра. Я зарядила аркебузу и выстрелила в воздух. Громовое эхо выстрела прокатилось по всему острову. Напуганные птицы с криками вспорхнули со своих мест.

Дым, гром выстрелов, целое облако белых птиц. Моряки наверняка нас заметили. Корабли подошли уже так близко, что мы разглядели флаги: французский, с крестом, и голубой с золотыми лилиями – гербом моего рода. Это были наши же корабли: «Анна», «Лешефрей» и «Валентина».

Я замахала руками, и Дамьен последовала моему примеру. Я кричала так, что скоро сорвала голос. Жан Альфонс не мог не заметить дым от нашего костра, думала я. Наверняка он уже разглядел нас в свое волшебное стеклышко и понял, что мы выжили!

– Сюда! Помогите! Спасите! – кричала я, горячо веря, что Жан Альфонс нас пожалеет, даже если опекун не смягчится.

Но, несмотря на мою беготню, прыжки и крики, корабли продолжили путь как ни в чем не бывало и вскоре начали отдаляться.

Я выстрелила еще, размахивала руками, вопила как можно громче, но никто меня не услышал. Три корабля вошли в залив и вскоре совсем пропали из виду, как далекие звездочки на рассвете.

– Неужели они не слышали выстрелов? – удивилась Дамьен.

– Еще как слышали. Ублюдки. Трусы, – процедила я.

Мой опекун провел в чужом краю всего одну зиму – и решил вернуться домой.

Значит ли это, что он отыскал несметные сокровища или нашел золотую жилу? Или же, наоборот, разочаровался в Новом Свете? Этого я знать не могла. Знала только, что Роберваль, наделенный и властью, и статусом хозяина корабля, сам решал, куда ему плыть, на что смотреть и кого слушать. И предпочел сделать вид, будто никаких выстрелов не было, а нашего острова не существует. Бросил нас наедине с опустевшим горизонтом.

Я обозленно стиснула кулаки, на миг позабыв о своей беспомощности. Роберваль путешествовал якобы во имя короля, но на деле действовал исключительно в собственных интересах – и так было всегда. Он без конца только брал, а потом, разбазарив свое состояние, взялся за мое. Прибрал к рукам все имущество, а меня поспешил увезти туда, где никто не найдет: так воришка спешит выбросить ключ от ограбленного жилища.

– Чтоб ты утонул! – крикнула я, хотя корабли уже пропали из виду и никто, кроме няни, не мог меня услышать. – Пусть океан заберет тебя! – Вот только мои слова ничего не меняли, да и ветер мгновенно заглушил проклятия.

Я попыталась представить, какой меня видели с борта корабля. Крошечной, отчаянной, растрепанной. Потом вообразила, какой суетливой и ничтожной кажусь Богу. Вот ведь дурочка. Если Христос не услышал моих молитв, то и проклятиям вряд ли внемлет.

– Ладно, неважно, не имеет значения, – всхлипнув, прошептала я и опустилась на камни.

Дамьен села рядом со мной.

– Увы, такова Господня воля, – печально заключила она.

– Мы умрем на этом острове, – продолжала я.

– Да, – ответила няня.

– Что ж, лучше так, чем снова взойти на тот корабль, – скривилась я.

– Ты правда так думаешь?

– Рядом с моим опекуном спокойной жизни нам не будет. Так что лучше тут остаться, – с горечью объяснила я.

Дамьен обдумала мои слова и вздохнула.

– Как бы то ни было, выбора у нас нет.

Ее смирение поражало, как и храбрость пред лицом разочарования. Удивительно, но теперь, когда жизнь стала куда тяжелее, няня жаловалась гораздо меньше прежнего. Не сетовала на несправедливость, хотя судьба обошлась с ней жестоко. Всецело доверяла Богу. Почему же я только и делаю, что жалею себя? Почему совсем не думаю о Дамьен? Она ни в чем не виновата и, если бы не я, не оказалась бы на этом острове. Нужно хотя бы постараться искупить свою вину перед ней.

Мне вспомнились слова Огюста: трудиться, охотиться, постараться выжить.

– Мы непременно выживем, – заявила я. – Этого довольно для отмщения.

– Господи помилуй, – прошептала Дамьен. – Надеюсь, мы все же не станем никому мстить…

– Идем. – Я помогла моей старой няне подняться. – Наберем воды и хвороста. А завтра я отправлюсь охотиться.

– Одна?

– Ты во мне сомневаешься? – спросила я, прочищая аркебузу.

– Я боюсь за тебя, дело‐то непростое.

– А мне не страшно, – отмахнулась я и, сбросив с плеч тяжкое бремя печали, потушила сигнальный костер.

Дамьен дивилась перемене, столь резко произошедшей во мне, а я пошла собирать хворост. Во мне уже не было места скорби, ведь жизнь обрела смысл: Дамьен заботилась обо мне с тех самых пор, как я была беспомощным младенцем, и теперь пришло время отплатить ей тем же.