Живот не переставая ныл от голода. Иногда его сводило от спазмов, и я, стиснув кулаки, ждала, пока приступ закончится. Я не сразу поняла, что у меня начались схватки: осознание пришло позже, когда спазмы участились и стали еще беспощаднее.

– Теперь ты в руках Господних, – сказала мне Дамьен.

Я лежала на нашей неказистой кровати, оцепенев от боли. Казалось, меня безжалостно потрошат изнутри. Вскоре хлынули воды, смешанные с кровью, промочив всю одежду. Чувство было такое, словно тело вот-вот лопнет, а мышцы порвутся. Я слышала, что многие женщины вот так страдают, но ни разу не видела родов своими глазами и не понимала, нормально ли то, что со мной происходит. Меня била дрожь, да такая сильная, что даже зубы и те стучали.

Боль снова нахлынула мощной волной, свилась узлом вдоль позвоночника, а потом узел вдруг распустился, и я выдохнула с облегчением. Однако спокойствие длилось недолго: вскоре боль возвратилась и впилась в меня с новой силой. Тогда‐то я поняла, почему роды подчас называют женским проклятием.

Холод не отступал, а вдобавок появилась странная жажда.

– Дамьен… – прошептала я.

– Что, что такое? – всполошилась няня.

– Дай воды…

Дамьен поднесла к моим губам горсть снега, но во рту он быстро растаял, нисколько не утолив моей жажды. Потом няня попробовала меня усадить в надежде, что так боль хоть немного ослабнет, но мне трудно было удерживать равновесие – совсем как тому оленю, что спотыкался среди глубоких сугробов. В короткие паузы между схватками очень хотелось спать, но боль возвращалась так быстро, что я даже опомниться не успевала. Казалось, конца пытке не будет.

Как я ни тужилась, как ни напрягала измученное спазмами тело, мне никак не удавалось вытолкнуть из себя младенца. Казалось, я угодила в ловушку, из которой нет выхода.

– Вон уже и головка виднеется! – воскликнула Дамьен в попытках меня ободрить. – А на ней волосики.

– Светлые? – спросила я.

– Нет, каштановые, как у тебя, – ответила няня.

Мне не терпелось поскорее увидеть мое дитя, даже несмотря на страшную боль, но я боялась, как бы он не появился на свет изувеченным, а то и вовсе мертвым.

– Тужься, – велела Дамьен. – Еще. Еще.

Я снова попыталась вытолкнуть ребенка, и опять ничего не получилось. Измученная, я откинулась на спину в ожидании новой волны боли.

– Еще разок, – потребовала няня.

А потом бережно подхватила крошечную головку и руками помогла моему малышу поскорее появиться на свет.

– Это мальчик, – объявила она, вытирая пепельно-серое личико младенца куском ткани. Дамьен протерла ему глазки, после чего мой сын открыл рот и закричал. Он был совсем крошечный, но без единого телесного изъяна, и голос у него был сильный и звонкий. Он жалобно оплакивал свой приход в этот мрачный, жестокий мир, и его нетрудно было понять.

Няня перерезала пуповину швейными ножницами, потом отпорола ножом кусок медвежьей шкуры и запеленала в нее малыша. Я приложила сына к груди. По-прежнему трудно было поверить, что он живой.

Мое же состояние оставляло куда больше вопросов. Я вся дрожала, а еще, по словам Дамьен, нужно было дождаться, пока выйдет послед. Она села рядом и стала массировать мне живот, пока тело не исторгло наконец кровавую массу. Няня унесла ее на улицу и присыпала снегом.

Потом Дамьен как могла отмыла меня, не забыв поблагодарить Деву Марию за то, что помогла мне родить так быстро.

«Быстро?» – пронеслось у меня в голове, но я промолчала. Слова просто не могли описать моих страданий и радости, которую я испытала, когда сокрушительная боль вдруг стихла. Тяжесть, изнурявшая тело, ушла, а новорожденный теперь лежал у меня на руках.

Пальчики у него были тоненькие, будто ниточки, ушки – мягкие, глаза – темные и задумчивые. Казалось, он не понимает, где же оказался.

– У тебя, наверное, много вопросов… – начала я.

– У тебя жар, – всполошилась Дамьен, услышав, как я говорю с сыном. – Ты бредишь.

Но я продолжала:

– Так вот, я назову тебя Огюст в честь отца. Обещаю, я не дам тебе замерзнуть. – Я приложила сына к груди, вот только в ней не нашлось и капельки молока. Младенец громко заплакал, а я стала его укачивать в надежде успокоить, но это не помогало.

– Тебе надо поесть, – решила Дамьен и, собрав остатки овса, растопила снег и сварила кашу, которую я тут же с жадностью проглотила. Сама же Дамьен почти не притронулась к еде: она видела, как изголодалась я и как отчаянно требует пищи мой сын.

Увы, даже после трапезы молоко не появилось. Целых два дня мой бедный малыш отчаянно пытался высосать у меня из груди хоть что‐то, но я не могла его накормить: тело слишком устало и исхудало.

– Я не могу допустить его смерти, – сказала я няне на третий день.

– Будем молиться, – решила она.

– Нет, – отрезала я. – Пойду на охоту. – Я отдала няне сына, закуталась в плащ Огюста, взяла с собой нож и аркебузу.

– Не вздумай! Ты же столько крови потеряла. Она вон до сих пор идет. Нельзя тебе на улицу! – уговаривала меня Дамьен, но я ее не послушала.

Снег уже начал таять, и одежда быстро промокла. Тело мучительно болело, но я упрямо шла вперед, а голод – теперь уже не только мой – подгонял меня с удвоенной силой.

Сколько ни искала, я не нашла ни оленей, ни птиц. На берегу, где пернатые гнездились летом, было пусто. Море еще сковывал лед, но кое-где он растрескался, обточенный водой, и я решила порыбачить.

Я бросилась назад, к Дамьен. Мой сын уже уснул у нее на руках. Я не решилась к нему притронуться – слишком уж холодными были у меня пальцы, – но задержалась рядом, удостоверяясь, что он дышит. Потом достала удочку, леску, крючок и сеть. Задумалась, где взять наживку. У меня не было ни требухи, на которую часто ловил Огюст, ни червей, ни мальков, так что пришлось раскопать в снегу послед. Прихватив его с собой, я поспешила на берег, а там насадила на крючок несколько кровавых ошметков.

Затем влезла на одну из скал, высмотрела поблизости трещину среди льдов, забросила в нее леску и стала молиться. Я не за себя прошу, тихо шептала я. Господи, я не заслуживаю твоей милости. Спаси мое дитя. Сынок ведь ни в чем не виноват.

Обломки льда покачнулись на волнах, и я затаила дыхание. А вдруг это целая стая трески и скоро мы снова будем пировать? Но нет, чуда не случилось. Тогда я вскарабкалась на другую скалу и забросила удочку снова, а потом еще и еще, с каждым разом все больше удаляясь от той точки, где началась моя рыбалка. Один раз я поскользнулась, упала и едва не свалилась в воду, но в последний момент успела зацепиться за скользкий гранитный уступ. В те минуты я думала только о крючке и леске, а потому даже не заметила, что распорола себе рукав и сильно порезала руку.

Не знаю, сколько я простояла у замерзшего моря. Я твердо решила, что не уйду, пока светло. Когда крючок цеплялся за лед или камни, я всякий раз его освобождала, проверяла наживку замерзшими онемевшими пальцами и снова забрасывала удочку.

Череда неудач выдалась длинной, и, когда наконец клюнула настоящая рыба, я сперва решила, что крючок опять зацепился за лед, и, только заметив, как натянулась леска, поняла, что мне повезло. Пальцы уже болели от холода, но я стиснула удочку что было сил и стала тянуть на себя. Вскоре из воды уже показалась серебристая спинка рыбы, но тут леска щелкнула и порвалась, и улов ушел под воду – вместе с одним из трех драгоценных крючков, которые у нас были.

Я остолбенела, не зная, что предпринять, и рассеянно уставилась на воду. Разочарования я не чувствовала – только тревогу и страх новой неудачи. Когда я вбежала в пещеру, Дамьен, окунув палец в снег, дала его моему сыну – вместо пустышки. Малыш жадно к нему присосался.

– Что у тебя с рукой? – ахнув, спросила няня, стоило ей увидеть мой изодранный и окровавленный рукав, но я не стала ждать, пока она перевяжет мне раны, а быстро отрезала новую леску и взяла второй крючок.

Уже сгущались сумерки, но я все равно отправилась на берег, насадила наживку на новый крючок и забросила его – один раз, другой, третий. Ноги уже подкашивались. В голове крутилось: Господи, ну зачем Ты сохранил нам жизнь, если теперь мы погибнем от голода?

И вдруг треска наконец клюнула! Едва я почувствовала, как натянулась леска, у меня будто бы второе дыхание открылось. Я уверенно потянула удочку, молясь, чтобы на этот раз рыба не сорвалась. Треска дергалась и подпрыгивала, пыталась высвободиться, но мое отчаяние было куда сильнее. Я вытащила рыбину из воды, быстро опутала сетью и прикончила камнем.

А потом с гордостью понесла трофей домой. Дамьен быстро почистила мою добычу и поджарила белое филе. Мы поели немного, а часть оставили на завтра. Потом я устроилась под медвежьей шкурой, а Дамьен подложила мне под ноги камни, нагретые у костра. Той ночью я спала долго и крепко, но молока у меня так и не появилось.

– Его и не будет, если продолжишь суетиться. Тебе надо лежать, – наставляла Дамьен.

Весь следующий день я отдыхала, прижимая сына к груди, чтобы он не замерз. Мы подкрепились рыбой, а потом Дамьен преклонила колени у алтаря и стала молиться о нашем здравии и хорошей погоде. Смиренно опустив голову, она просила, чтобы Дева Мария помогла нам выжить. Та, как и всегда, глядела на нас с нежностью, но на следующее утро зарядил град.

Когда он закончился, я опять пошла на рыбалку. Скалы заледенели, но ветер как будто бы стал послабее, чем в предыдущие месяцы. Я рыбачила каждый день, а Дамьен с маленьким Огюстом, завернутым в медвежью шкуру, ждали меня в пещере. Мы никогда не клали малыша на холодные камни, опасаясь его застудить. Он всегда был на руках либо у меня, либо у моей няни.

Увы, несмотря на все наши хлопоты, сынок день ото дня становился все тише, а спал все дольше. Его карие глазки закрылись, и плакал он уже не требовательно, как в первые дни, а жалобно, а потом и вовсе затих. Казалось, он понял, что я не в силах его прокормить.

– Весна уже у порога, – говорила я, укачивая сына. – Снег тает, лед на море сходит. Через считаные недели мы сможем выйти из этой темной ямы и ты увидишь солнышко! – Тут мой малыш открыл глаза и внимательно на меня посмотрел. – Пожалуйста, – молила я шепотом. – Я ведь обещала. И для чего мне жить, если тебя не станет?

Я прижимала его к груди, согревала своим теплом, говорила с ним.

– У тебя папины глаза, – шептала я. – Ты такой же умный и наблюдательный.

Но малыш продолжал терять силы. Как‐то ночью у него вдруг остановилось дыхание, а тельце похолодело. Он умер прямо у меня на руках, точно птенец, выпавший из гнезда.

– Господи, помилуй, – пробормотала Дамьен и печально вздохнула. – Он ведь и правда был не жилец.

А я смотрела на свое дитя, гладила его тонкие пальчики и не могла поверить, что он погиб. Мальчик родился, чтобы жить и расти. Зачем же Господь его забрал? Зачем отнял мое чадо, смотревшее на мир так задумчиво и удивленно?

– Он был сущим ангелом, – продолжала Дамьен.

– Нет, – резко возразила я. – Он был человеком из плоти и крови, потому и мучился от голода.

Я взяла цистру Огюста и наступила на длинный гриф. Он тут же отломился. Потом я схватила топор и отделила переднюю часть инструмента от полукруглой спинки и положила в нее тело малыша, чтобы сын упокоился в отцовской цистре. Потом я открыла второй сундук и опустила туда ребенка. На крышку я насыпала побольше камней и, вооружившись аркебузой, весь день сторожила могилу от диких животных, а потом без сил вернулась в пещеру и уснула как убитая.

Больше я не ходила ни на рыбалку, ни на поиски дров. Только сидела у входа и смотрела, как падает с веток капе́ль.

– Тебе надо поесть, – твердила Дамьен, а я не видела в этом и капли смысла. – Ты сделала все, что могла, – убеждала она меня. – Это только к лучшему. Ну какая ребенку жизнь в столь суровых краях?

– Ничего не к лучшему, – с болью возразила я.

– Он теперь среди ангелов, – заверила меня няня. – И рядом со своим отцом.

Она думала меня утешить, но стало только больнее.

– Зачем же он тогда родился, если в раю ему лучше? Зачем? Отвечай! – накинулась я на нее в отчаянии.

Мне не хотелось ни есть, ни пить. Я не позволяла няне к себе притрагиваться, даже просто расчесывать мне волосы, как она всегда делала раньше.