Когда Дамьен увидела, как я расправилась с медведем, она сокрушенно покачала головой, но ругать меня не стала. Склонившись к земле, она собрала то, что осталось от изувеченного тела Огюста.

Когда няня со мной заговорила, голос у нее был мягкий и тихий. Я не сразу разобрала слова.

– Пойдем, нужно его перезахоронить.

В этот раз я не стала засыпа́ть могилу мелкими камнями, а набрала несколько крупных кусков гранита и сложила их горкой; получилось нечто вроде монумента, который воздвигла в память о Мавсоле царица Артемисия, разве что главной моей целью было не прославить возлюбленного, а защитить его тело.

Пока я сооружала гранитный «памятник», Дамьен взяла длинный нож и стала снимать с медведя шкуру. Она сделала надрезы на плечах, распорола по бокам лапы – широкие, как ствол дерева, и такие большие, что одним ударом могли бы снести человеку голову. Потом няня раскроила бока, оттягивая в сторону шкуру. Кожа у медведя оказалась удивительно толстой, но няня работала терпеливо. Можно было бы еще почистить шкуру с изнанки осколками от винной бутылки, срезав лишнее, но в тот день Дамьен сказала:

– На сегодня хватит. Возьмем шкуру в пещеру и ночью накроемся ею.

– Нет, – отрезала я. – Не буду я под ней спать.

– Тебе нельзя мерзнуть. И себя, и ребенка застудишь.

– Не могу, – упорствовала я.

– Я смою кровь, – пообещала Дамьен.

Мыла у нас совсем не осталось, но она принялась оттирать шкуру снегом, и вскоре алые пятна превратились в коричневые, а потом изрядно посветлели. Вывести их совсем няня не смогла: по ее словам, такое чудо было подвластно только Христу. Дальше она разложила шкуру на снегу, чтобы та высохла, но этим ее труды не закончились. В угасающем свете дня Дамьен срезала несколько кусков медвежьего мяса, чтобы его пожарить. Жир она тоже сберегла: у этой хозяйки ничего не пропадало.

– Поешь, – велела она, протягивая мне кусок медвежатины. Но я не могла: мясо казалось мне мерзким и отравленным. Как няня меня ни уговаривала, я не соглашалась.

Она решила, что закончит разделывать тушу завтра, а сперва поспит.

Я легла рядом с ней, но, как только Дамьен накрыла нас медвежьей шкурой, тут же откинула полог в сторону, мигом позабыв об усталости.

– Чего ты боишься? – проворчала няня.

– Ничего.

– Тогда откуда столько злобы на останки животного?

– Ты не видела, что сотворила эта зверина, – дрогнувшим голосом объяснила я.

– Зверь на то и зверь, чтобы поступать по-звериному, – со вздохом заметила Дамьен.

Утром она вышла на улицу, но вскоре вернулась и рассказала, что медвежий труп обглодали дочиста. Какие‐то хищники явились к пещере под покровом ночи и сожрали грозного пожирателя. Няня предположила, что на наш остров по замерзшему морю пришли волки.

– Увы, я не успела запасти медвежье мясо, и теперь мы остались без еды.

Я непонимающе уставилась на нее. В голове пронеслось: «Неужто сейчас надо переживать о еде?» Покрепче закутавшись в плащ Огюста, я уснула – и проспала два дня.

Меня разбудил холод: трудно спасаться в мире грез, когда зима гложет тело. Я села и стала растирать саднящие ладони.

– Это обморожение, – определила Дамьен. Я посмотрела на нее и с ужасом заметила, что и у нее руки растрескались и кровоточат.

Няня намазала себе руки медвежьим жиром, потом обработала и мои ладони, но холода усиливались, и скоро появились новые кровоточащие ранки. Даже Дева Мария не выстояла: от мороза лик покрылся тонкой сетью трещинок, а позолота стала хлопьями осыпаться с короны.

– Ничто не вечно, – печально заметила я, указав няне на крупинки золотой краски на земляном полу.

Дамьен вздохнула, но даже в эту горькую минуту вера не изменила ей.

– А вдруг это знак? Разве не так Непорочная Дева проливает свет во мрак нашей греховной жизни? – предположила Дамьен. Она умела разглядеть сияние Божественной истины даже во тьме. В отличие от меня.

Мне снилась пальба, снилось, что я поджигаю фитилек на ружье, аркебуза вспыхивает и вскоре огонь охватывает весь остров. Снилось, что я в отчаянии бросаюсь к скалам. Во сне я дернулась и заревела, как медведь.

Дамьен потрясла меня за плечо.

– Если будешь так орать, тебя заберет сам дьявол!

– Так он ведь уже это сделал.

– Нет, – возразила Дамьен. – Вспомни, кто ты такая. И будь к себе бережнее, а то потеряешь малыша.

Напоминание пронзило меня, словно острый нож. Я же обещала Огюсту защищать нашего сына!

Я саму себя не узнавала, но чувствовала, как внутри шевелится малыш. Он будет высоким. Мудрым. И бесстрашным. Мне живо вспомнились все наши с Огюстом разговоры о сыне.

Утром я проснулась от голодных спазмов, а во время одевания у меня закружилась голова, пришлось даже опереться на стену.

– У нас осталась рыба? – спросила я няню.

– Почти нет.

Дамьен развела огонь, растопила снег и сварила суп из остатков рыбы и сушеных водорослей.

– Выпей, – сказала она мне.

Я сделала несколько глотков из кружки. По телу разлилось тепло, но голод разыгрался только сильнее.

– Если к нам по льду приходят звери, значит, можно отправиться на охоту, – заключила я.

– Боже упаси! – Дамьен всплеснула руками, испугавшись моего ледяного тона. – Это очень опасно!

Но я твердо знала: если мы не найдем пищу, погибнем.

И снова мне пришлось обуться в башмаки Огюста, только в этот раз я обернула стопы тканью, чтобы обувь сидела лучше. Потом я надела его плащ, а на грудь повесила тяжелый бандольер с запасами пороха.

– Это мужские атрибуты, и женщине не пристало их носить, – ворчала Дамьен.

– Я пообещала, что буду жить дальше, – напомнила я. – Мне придется стрелять, другого выбора нет. А раз так, я буду носить все необходимое.

Я шагнула в глубокий снег и огляделась. Подступали сумерки, ружье и бандольер неприятно оттягивали плечи. Хотелось сбежать подальше, лишь бы не видеть этого бледного, заснеженного мира, но я упрямо двинулась вперед. Сверкающий, точно бриллианты, снег сминался и хрустел у меня под ногами. Я выдохнула, и изо рта вырвалось облачко пара. Попытка не пытка, сказала я себе. Подошвы ботинок Огюста оставляли на земле следы. «Теперь они у нас одинаковые», – пронеслось у меня в голове.

Казалось, ружье с каждым мигом лишь сильнее наливается тяжестью; спина болела от бандольера. Иногда приходилось останавливаться, чтобы немного перевести дыхание, но даже тогда я продолжала выискивать взглядом зверя, которого можно подстрелить. Нам необходимо есть. Эти слова эхом звенели в голове. Чтобы выжить, нужно есть. Преодолевая слабость и головокружение – долгий сон не пошел телу на пользу, – я мысленно заговорила с Огюстом и пообещала, что найду пищу.

Дорогу мне перебежала какая‐то тень. Присмотревшись, я увидела олениху с огромными испуганными глазами. Перебирая длинными тонкими ногами, она пробежала мимо меня так близко, что можно было легко коснуться ее рукой. Что это, знак? Я не стала тратить время на раздумья, а дрожащими руками нащупала огниво.

Оказалось, что оно отсырело, как и фитиль. А через секунду стало ясно, почему олениха так спешит: за ней гналось целых пять, нет, шесть волков – белых, но с серыми отметинами на шкуре. Морды у них были вытянутые, а тела – мускулистые и приземистые. Они в два счета нагнали жертву и обступили со всех сторон. Олениха попыталась вынырнуть из кольца хищников, но они отрезали ей путь к отступлению. Она бросилась в другую сторону – и ее опять окружили. Копыта потонули в глубоком снегу, и олениха упала. Двое волков тут же напрыгнули на нее сзади и вцепились в лодыжки, а третий повис на горле.

Голова оленихи безжизненно поникла, а голодные хищники тут же стали делить ее тушу. По снегу растеклась большая кровавая лужа.

Месяц назад это зрелище внушило бы мне ужас. Год назад – отвращение. Но теперь я смотрела с завистью. Голод так измучил меня, что подмывало распугать волков выстрелом и забрать их добычу себе. Я подняла аркебузу, и хищники с любопытством вскинули головы и уставились на меня желтыми глазами. Набросься они на меня, в два счета перегрызли бы мне глотку, но обошлось: звери вновь отвлеклись на трапезу.

Я сделала несколько осторожных шагов назад и убежала. Волки не помчались меня догонять.

Когда я вернулась, Дамьен не стала расспрашивать, как прошла охота: в этом не было никакой нужды. Я стряхнула снег с плаща и юбки, опустилась на нашу низенькую кровать и сбросила Огюстовы башмаки. Няня молча растерла мне стопы, намазала растрескавшиеся руки медвежьим жиром, а я в это время плакала от отчаяния и разочарования.

Потом Дамьен начала молиться Деве Марии, но я не стала присоединяться, как и читать книгу Огюста и отмечать дни в его календаре. Я думала лишь о своем обещании. Чтобы выжить, нужно непременно найти и убить оленя.

Вскоре мне выпал такой шанс. Я увидела целое стадо оленей, а не одного, как в прошлый раз. Пятнистые создания рыли носом снег в бледном зимнем свете, выискивая прошлогоднюю листву и замерзшие ягоды, но увы: я не успела зарядить аркебузу. Услышав щелчок огнива, олени всполошились, а когда заметили мою черную тень, поспешили прочь по замерзшему морю. Вот бы и мне убежать вместе с ними, думала я, провожая их взглядом.

Чем больше оленей в стаде, тем выше шансы на выживание. Птицы тоже предпочитают держаться вместе. Волки охотятся стаей. Мне вспомнилось, как ездили на охоту Монфоры: брали с собой трубы и собак, а слуги нарочно били палками по кустам, чтобы напугать оленей и согнать дичь поближе к охотникам.

– Вот бы чем‐нибудь их приманить, – сказала я позже Дамьен.

В мешках, где мы раньше хранили семена, нашлось немного пшеничных зерен. Я насыпала приманку неподалеку от нашей пещеры и затаилась.

В первый день олени не пришли. Во второй тоже.

Я уже начала подумывать, что стадо, должно быть, убежало с нашего острова насовсем, но третий день доказал обратное. Проснувшись утром, я заметила, что лучи солнца, пробивавшиеся в нашу пещеру, будто стали пунктирными. Выглянув наружу, я увидела на снегу длинные тени шести оленей: звери нашли мою приманку.

Я бесшумно опустилась на одно колено и стала заряжать аркебузу. Дамьен позади меня затаила дыхание. Я выбрала жертву: стройного молодого самца с большими глазами и вытянутой мордой. Он не был самым крупным в стаде, но стоял ко мне ближе других.

Прицелившись, я выждала немного – было страшно, что выстрел распугает стадо, – но потом все же нажала на курок. Руки у меня тряслись, поскольку я понимала: есть только одна попытка.

Олень рыл носом снег, но в какой‐то момент вскинул голову, подергивая ушами, и настороженно прислушался. Наши взгляды встретились.

И тогда я выстрелила.

Грянул гром, и стадо как ветром сдуло. Только моя подстреленная жертва дергалась на снегу, пытаясь встать. Как жаль, думала я, что у меня нет охотничьих собак: они бы взяли оленя в кольцо и не позволили сбежать! Страшно было даже представить, что раненый зверь сейчас поднимется и ускачет далеко-далеко, и я уже не догоню свой трофей, или волки, почуяв кровь, сцапают его первыми. Пусть он будет только моим, молилась я. Пожалуйста. Нам очень нужно мясо.

Как только олень затих, я схватила нож и побежала к нему по глубоким сугробам, сама не своя от голода. В огромных глазах животного еще теплилась жизнь, но я беспощадно перерезала ему горло. По тонкой шее побежала темная кровь.

Я притащила тушу к пещере, и мы с Дамьен разобрали ее на кожу, мясо, сухожилия и кости. Няня освежевала оленя, а потом мы вместе развели костер и поджарили нежирное мясо. Все, что осталось, положили в жестянку, где раньше хранилась рыба. Соли у нас уже не было, но в такой мороз можно было не переживать, что мясо испортится.

Оленина наполнила нас новыми силами. Мы доели мясо, обглодали косточки, высосали из них костный мозг. Дамьен растопила снег в котелке и приготовила бульон на оленьих костях – теплый и питательный. За все время на острове я не ела ничего вкуснее. Если бы Огюст подкрепился таким бульоном, то непременно бы выздоровел, подумалось мне. На душе стало еще тяжелее. Одно дело понимать, что человека тебе не хватает, и другое – осознавать, чего же не хватало ему самому.

Зимние холода не спешили отступать. Едва сугробы начали немного подтаивать, как случилась еще одна снежная буря, и остров снова замело. Со снегом вернулся и голод. Олени убежали прочь по замерзшему морю, а никакого другого мяса у нас не было, как не было и вина с галетами. Осталась только початая банка с айвовым вареньем. Каждый вечер Дамьен давала мне его по чуть-чуть, как лекарство.

– А сама чего не ешь? – спросила я ее как‐то.

– Тебе нужнее, – ответила няня. – Слишком уж ты худенькая.

Обычно беременные поправляются, но на мне теперь одежда болталась, а кольцо, подаренное Клэр, так и норовило свалиться с худенького пальца. Стоило бы спрятать кольцо вместе с жемчугом, но я не хотела с ним расставаться, ведь когда‐то его носила моя дорогая подруга.

Клэр часто мне вспоминалась – но скорее как персонаж из сна. Мне вспоминалось, как она прикрывала рот рукой, чтобы не засмеяться, пока мы гуляли под солнцем, какой мудрой была ее мать, как мы читали книгу о великих женщинах, но все это осталось где‐то далеко-далеко, в прошлой жизни, и потому словно бы уменьшилось и потускнело. Померкли и мои былые чувства: зависть, досада, даже разочарование в подруге. Теперь я понимала, что молчание Клэр, как и ее план остаться в поместье, были попросту необходимы. Раньше я этой необходимости не видела, но теперь все изменилось.

Да, теперь я лучше понимала подругу, но сомневалась, что она поняла бы меня, исхудавшую, одичавшую, погрязшую в отчаянии. Я даже радовалась, что Клэр меня сейчас не видит, да и сама не горела желанием на себя смотреть, поэтому меня ни капельки не расстраивало, что наше зеркало потемнело и стало мутным.

На этом острове портилось и погибало все. Единственным исключением было кольцо Клэр: чистое золото на нем по-прежнему ярко сверкало. Иногда я крутила украшение на пальце и пускала солнечных зайчиков. А иногда забывала о нем и потом удивлялась, вдруг заметив его блеск. А однажды днем, выйдя из пещеры, опустила взгляд на руку и увидела, что никакого кольца на ней нет.

Мы с Дамьен тут же бросились искать украшение и в пещере, и в окрестных сугробах, но тщетно. Когда же оно упало? – гадала я. Когда реликвия из прошлой жизни решила меня покинуть, соскользнуть с чересчур исхудавшего пальца, с моей недостойной руки в холодный снег?

– Невелика беда, – тихо сказала Дамьен.

– Ты права, – согласилась я. – К тому же Клэр никогда не узнает, что случилось с ее подарком, ведь и я потерялась, да так, что не найти.