Огюст забылся сном, а потом и впрямь проснулся, но уже не мог ни есть, ни пить. Он попытался немного приподнять голову, но тут же обессиленно откинулся назад. Мой любимый весь побелел как мел. Тепло и свет понемногу угасали в его теле. Все, что он знал, говорил и ценил, все, во что он верил, утекало по капле, и я словно бы тоже умирала вместе с ним, ведь всей душой и телом принадлежала Огюсту.

– Пожалуйста, останься со мной, – молила я, но Огюст лишь болезненно скривился: ему тяжело было слышать эти слова. Тогда я поспешила сказать то, во что и сама пока не могла поверить: – Я сделаю всё, как ты говорил. Буду сама охотиться и защищать себя и Дамьен – и нашего малыша. – Пытаясь согреть ледяные руки больного, я молилась, как никогда в жизни. Просила Господа спасти моего Огюста, но взгляд любимого делался все рассеяннее. – Ты меня хоть видишь? – чуть не плача, спросила я.

На это он не ответил. Пробормотал только:

– А где лиса?

– Та, белая? – переспросила я. – Она от нас убежала.

– Нет, все же это была не лиса… – проговорил Огюст.

– Вернись ко мне, – взмолилась я.

– А где мой инструмент? – спросил он.

Страшно было отвернуться от больного даже на мгновенье, но я пошла за цистрой, а когда показала ее Огюсту, глаза у него заблестели.

– Ты была права. Ее лучше сжечь.

– Нет.

Огюст заглянул мне в глаза.

– Что тебе еще с ней делать?

– Я выполню любую твою просьбу, но цистру сжигать не стану.

Он улыбнулся, а я взяла его за руки.

– Останься со мной.

Дышать ему было все тяжелее.

– Жаль, тут нет священника, – едва выговорил он.

Когда Дамьен это услышала, она расплакалась от сочувствия, я же не проронила ни слезинки, устроилась рядом с Огюстом и накрыла его тело своим. Легонько подула ему в нос, в рот, на глаза.

– Вернись, – повторяла я. – Вернись ко мне. Поговори со мной!

Но Огюст молчал.

Я крепко его обнимала, растирала ему ноги, пыталась поделиться с ним своим теплом и жизнью, но оказалась бессильна против холода. Вскоре Дамьен оттащила меня в сторону.

Она закрыла Огюсту глаза и завернула его в простыню, на которой он лежал все эти дни, а я сидела рядом, как громом пораженная, и твердила: нет, нет, не может быть! Еще неделю назад мой любимый был крепок и здоров. И часа не прошло с нашего последнего разговора. А теперь он лежит без движения, белый как полотно. Как же так? Он ведь совсем недавно шептал мне на ухо нежные слова и целовал меня в губы. И гладил мне запястья под тканью рукавов.

Это было мое первое близкое знакомство со смертью. Я сочувствовала храбрецу Николя Монфору, но со стороны. Мои родители умерли, но я этого не помнила. И потому не понимала, чего от меня хочет Дамьен.

– Нужно вынести тело, – сказала она.

Я тупо уставилась на нее.

– Его надо похоронить, – пояснила няня. Но когда она вышла на улицу, оказалось, что земля так промерзла, что лопатой ее не раскопать, даже при всем усердии. – Пока что придется просто засыпать его снегом, другого выхода нет, – вздохнула няня, вернувшись.

Тех, кто погибнет на этой земле, никто и не вспомнит, сокрушался Огюст. Ведь здешняя земля не освящена.

– У него должна быть могила, – твердо сказала я.

– Увы, мы не сможем ее устроить, – покачала головой Дамьен.

А я поспешила на улицу. В лицо дул пронзительный ветер, но я нашла дорогу вслепую. Отсчитав нужное число шагов, я опустилась на корточки и стала раскапывать один из сугробов.

– Что ты делаешь? – крикнула няня.

Я не ответила, только продолжила рыть руками снег, пока не нащупала камни, лежавшие на сундуке.

Я расчистила крышку лопатой и открыла сундук. Когда‐то в нем хранилось постельное белье, а теперь он пустовал.

– Мы похороним Огюста здесь, – заключила я.

Мы вынесли Огюста, завернутого в простыню, на улицу. Сундук оказался коротковат для него, но Дамьен слегка согнула тело, и в итоге мы смогли уместить покойника.

Я закрыла крышку, навалила сверху дерна и крупных камней, а из мелких выложила крест. На это ушло много сил и времени, да и снег сразу же засыпал мою работу. Тяжкий труд казался бессмысленным, а жизнь – разодранной в клочья.

Я побежала в пещеру, где спряталась под нашей периной.

Дамьен пыталась со мной поговорить, но я ее не слушала и не отзывалась, даже когда она звала меня по имени.

Когда няня легла рядом, я отвернулась и сжалась в комочек.

– Нет, нет! – шептала я сквозь всхлипы, хотя слез не было: их выжег невыносимый холод. Мне показалось, что я тоже заболела, заразилась от Огюста страшной хворью. Что мне отказывают и зрение, и слух, что я скоро умру, как и мой любимый. Но нет, я была здорова. И стоило мне закрыть глаза, как я сразу забылась глубоким сном – впервые за много дней.

Я спала так долго и крепко, что, когда наконец проснулась, решила, что мне просто привиделся страшный сон, и возблагодарила Господа.

Но потом в тусклом свете увидела, что мы с Дамьен одни в пещере. Няня сидела неподалеку от входа.

– Уже утро, – сказала я.

– Да, – подтвердила она.

Ее голос был пропитан печалью, а во взгляде читалось сочувствие, но я все равно сказала себе: нет, это был просто страшный сон. Я убедила себя, что Огюст просто ушел за хворостом и теперь протаптывает себе тропу. Мне даже почудилось, что я слышу, как поскрипывает снег у него под подошвами.

– Значит, он сегодня ушел пораньше, – продолжала я.

– Бедное дитя, – прошептала Дамьен.

– Ты разве не слышишь? – спросила я.

– Нет.

– А ты прислушайся.

Нет, мне не показалось. Через мгновение мы обе услышали какое‐то копошение, шуршание гравия, стук камешков друг о друга.

– Это животное! – догадалась Дамьен. – И оно роет землю.

Мы прокрались к самому входу в пещеру и осторожно выглянули наружу.

Сперва нам почудилось, будто сам снег пришел в движение или это просто причудливая игра света и тени, но, присмотревшись, мы поняли, что никакой это не снег и не тень, а медведь, белый-белый, только глаза и нос черные, а на морде – кровавые пятна. Мохнатый великан раскидал камни, раскопал толстый слой снега, пробил когтистыми лапами крышку сундука и с аппетитом накинулся на тело Огюста.

Медведь почувствовал, что мы за ним наблюдаем, и повернулся к нашей пещере. Оказалось, что грудь у него тоже перепачкана кровью. Дамьен испуганно всхлипнула, и я оттолкнула ее назад.

Мне это не приснилось. И медведь, и кровь – всё взаправду.

Ярость вспыхнула во мне, прогнав остатки сна. Я задрожала от злости, точно от холодного ветра. Мой возлюбленный умер, и уже невозможно было делать вид, что это не так. Огюста никак не вернешь, думала я. Быть с ним я уже не смогу, остается одно: самой стать им.

Я схватила плащ Огюста и набросила себе на плечи. Влезла в его истоптанные башмаки, покрытые вмятинами. Схватила ружье.

Подпалила огнивом фитилек, хоть это и было опасно делать в пещере.

Дамьен возражала, заклинала меня остановиться, но мне было все равно.

– Да ты ведь даже ни разу не стреляла, – напомнила она.

Но я только оттолкнула ее, дунула в ствол, засыпала туда порох и примяла его шомполом.

– Остановись, – умоляла няня. – Ты же сама убьешься!

– Отойди, – приказала я, опустилась на колено у самого входа в нашу пещеру и прицелилась.

Медведь двигался в мою сторону – проворно, но бесшумно. Расстояние, которое я преодолела бы за десять шагов, он прошел всего за два.

Он был огромен, только ненависть моя была еще больше. Медведь казался мне воплощением самой смерти – ненасытной, кровожадной, готовой сцапать любого, кто только встретится ей на пути. Видел ли он, как я опускаюсь на колено, или заметил лишь дуло, торчащее из пещеры? Мне хотелось внушить зверю страх. Хотелось, чтобы в нем проснулся смертельный ужас, но, когда я нажала на курок, медведь глядел на меня с любопытством.

Грянул выстрел. Меня откинуло назад, но я смогла устоять на ногах.

Когда дым немного рассеялся, я увидела черную медвежью пасть и острые клыки, но, оглушенная выстрелом, не сумела уловить ни звука.

Пока я пыталась выровнять дыхание, медведь, раненный в плечо, завалился набок, но потом смог подняться, встал на задние лапы и заслонил собою весь мир. Все мои мысли тут же остановили свой бег. Я видела перед собой зверя, и только зверя.

Он прыгнул на меня.

Я отпрянула, точно лучник от края башни.

Медведь стал готовиться к новой атаке.

Я опять подожгла фитиль и взяла новую порцию пороха.

Под звуки хищного рычания я зарядила ружье. Горящий фитиль испускал едкий запах, от которого щекотало в носу.

Второй выстрел получился плавным и тихим: когда ружье пальнуло, я не услышала ни звука. Сила залпа заставила меня пошатнуться, но я не упала. Мне показалось, что у меня за спиной кричит Дамьен. Я опустилась на колени и подползла к самому краю пещеры.

Медведь, пошатываясь, доковылял до развороченной могилы Огюста и упал в снег. Тело животного сотрясали конвульсии, несколько раз он пытался поднять голову, а я смотрела на него и ждала. Я видела, как зверь испустил последний вздох и замер, но и этого мне показалось мало.

Я выскочила на улицу и поспешила по сугробам к огромной туше. Медведь смотрел прямо перед собой невидящими глазами, а его распростертое тело уже успело немного одеревенеть. На растопыренных лапах поблескивали когти – длинные и острые, как кинжалы. Я ощупала кровавые раны, оставленные моими выстрелами, потрогала обгоревшие участки плоти на плече и груди. Уничтожитель уничтожен, подумала я, его злодеяниям пришел конец. Но гнев во мне пока не стих.

Дамьен и впрямь кричала – теперь, когда ко мне вернулся слух, я отчетливо слышала, как она умоляет меня остановиться. Няня взывала к моему благоразумию, просила вернуться к ней в пещеру, уверяла, что мне пора отдохнуть, но я не обращала на нее внимания.

Взяв шпагу Огюста, я перерезала медведю горло, потом принесла топор и стала рубить зверю шею. Вязкая кровь быстро заляпала мне руки и намочила плащ, растеклась алыми лужами по белой шкуре, но я не останавливалась, пока медвежья голова не откатилась от туловища. Я рубила и рубила, так что руки заболели и онемели, но и тогда мне не стало легче. В душе разверзлась пустота.