Мы с Огюстом пошли прогуляться вдоль берега – нам нужно было поговорить наедине о том, что уготовил нам Господь. Недавно начался прилив, и, глядя на волны, мы гадали, как же воспитывать тут ребенка.

– Это невозможно, – сказала я.

– У нас нет выбора, – возразил Огюст.

– Если бы мы жили в другой стране, и притом независимо…

– Мы и тут ни от кого не зависим, – невесело усмехнувшись, напомнил Огюст.

– Я не об этом. Вот если бы у нас были средства…

– Как‐то многовато «если».

– Если бы мы были дома…

– …То тебя отдали бы замуж за кого‐то другого.

– Думаю, у нас был бы шанс…

– Ни единого, – заявил Огюст. – Господь свел нас в странствиях.

– А сюда мы тоже по Его воле попали?

– Вероятно, так.

– Ты хоть когда‐нибудь в Нем сомневаешься?

– Да.

Я посмотрела на возлюбленного с мыслями о том, как же редко можно встретить человека, который разом и верит, и сомневается. Я всегда завидовала Дамьен и Клэр, чья вера была непоколебимой, но Огюста полюбила всем сердцем за противоречивость души.

Мы стояли среди скал и смотрели на океан. Его воды отливали серебром, а небо было белое, точно жемчуг. Кроме нашего острова, безлюдного и одинокого, вокруг ничего больше не было. Здесь хозяйничали птицы, а земля не могла нас прокормить. Такова была печальная участь тех, кого судьба забросила на самый край света.

– Это ведь жестоко, – произнес Огюст, и я догадалась, о чем он сейчас думает: жестоко обрекать ребенка на жизнь в этой тюрьме.

– Что же нам делать?

– Работать, охотиться, пытаться выжить, – выдержав долгую паузу, ответил он.

Огюст стойко принял нашу беду, я же была ужасно напугана. Какие только страшные мысли не донимали меня. Хоть бы я упала на камни, думала я. Хоть бы у меня случился выкидыш.

В глубине души я надеялась, что так и случится: как ни крути, питалась я скудно и толком не отдыхала. Нам приходилось трудиться не покладая рук, чтобы выжить, и отлеживаться было попросту некогда. Пока Огюст охотился, я таскала воду. Когда Дамьен разделывала мясо, я разводила огонь.

– Мне ребенка не выносить, – сказала я как‐то няне.

– Что это ты говоришь такое? – испугалась она.

– Сама посуди, я же постоянно по скалам лазаю.

– У нас в стране немало женщин, которые трудятся в поте лица и недоедают, но при этом становятся матерями.

Ее слова меня потрясли. Теперь и я одна из многих, подумалось мне. Теперь и я тружусь в поте лица.

Прошло немного времени, и я начала чувствовать, как шевелится ребенок у меня внутри. Сперва ощущения были едва уловимыми, а потом пинки стали решительнее и отчетливее.

Какой же он сильный, удивленно думала я. Наверное, сын родится. А дальше мне представилось, что волосы у него будут светлые, как у Огюста. И мечтания захватили меня.

Я грезила о том, что мой сын станет принцем, поселится в каменной башне и будет править нашим островом. Океан будет плескаться у его ног, птицы присягнут ему, маленькому ребенку, на верность. Он будет кататься вдоль берега на своем коне, и голубоглазая птичья стая расступится перед ним, взмоет в небо по одному мановению его руки, точно десять тысяч острых стрел.

Как‐то ночью я проснулась оттого, что ребенок зашевелился особенно резко. Казалось, мои внутренности – это барабан, а младенец – музыкант, который со всей силы по ним колотит.

– Чувствуешь? – спросила я Огюста. Он накрыл ладонью мой живот и тоже заметил, как толкается наш малыш. Точно вырастет смельчаком, думала я.

– Он будет высоким, – заявил будущий отец.

– И мудрым, – добавила я.

В нас стала просыпаться любовь к нашему чаду, хоть мы и не могли его видеть. Отныне мысль о том, что я могу потерять ребенка, меня страшила, хотя раньше я за нее цеплялась, – и это была самая удивительная из перемен, произошедших во мне. Мне не терпелось поскорее взять свое дитя на руки и прижать к груди.

– Между женщинами и их детьми существует особая связь, – сказала Дамьен, когда мы устроились у пещеры вечером после работы. – Твоя мать тоже ее чувствовала, но ее глаза, увы, закрылись, когда ты явилась в этот мир.

– Увы… – прошептала я. Дамьен не раз рассказывала мне эту историю, но только сейчас я смогла осознать всю ее трагичность.

– А от чего она умерла? – спросил Огюст.

– Ее погубила лихорадка, – ответила Дамьен.

– Ты мне нарочно напоминаешь, чтобы меня запугать? – нахмурилась я.

– Нет, чтобы напомнить, что и ей не терпелось поскорее обнять свое чадо. Этим вы очень похожи, – вздохнула Дамьен.

– Обычно, когда ты меня с кем‐то сравниваешь, исход вовсе не в мою пользу, – сказала я, стараясь свести разговор к шутке.

Но Дамьен будто меня и не слышала.

– И лет ей было столько же, сколько сейчас тебе. Двадцать.

Когда няня ушла спать, Огюст остался со мной под звездным небом.

– Если бы ты умерла, я бы это себе никогда не простил, – признался он.

– Я могу умереть по тысяче причин, – заметила я.

– И все равно виноват был бы я, ведь это я тебя сюда притащил.

– Никуда ты меня не притаскивал, – напомнила я. – Мы приплыли на остров вместе.

К концу сентября вся трава пожухла, а с колючих кустов облетели листья. Ягоды тоже опали и сгнили, остались одни лишь шипы.

В октябре птицы покинули свой город среди скал. Случилось это неожиданно: накануне они еще с криками кружили над водой, а утром вдруг расправили белые крылья и устремились вдаль.

– Вот бы и нам… – начал Огюст, но осекся. Впрочем, ему не было нужды заканчивать свою мысль, ведь я думала о том же: вот бы и нам улететь с ними.

А когда мы проснулись на следующее утро, мир окрасился белым. Даже ветер и тот побелел. Солнце скрылось за снежной дымкой. И откуда только птицы узнали об этом? Как им удалось улететь в последний бесснежный день?

Скалы и камни поменьше быстро покрылись тоненькой коркой льда. Снег похоронил под собой все тропы, к которым мы уже привыкли. Сперва мы думали, что буря скоро уляжется, – сложно было представить, что сугробы наметет так рано, – но ветер и не думал слабеть, а снег все падал и падал.

Нам пришлось утеплиться. Огюст стал носить по две рубашки, а я – по две нижние юбки, и Дамьен тоже. Мы достали из сундука с постельным бельем все, что там оставалось, и постелили на нашу кровать, а сверху еще и парусину положили. В холодные утренние часы особенно тяжело было покидать это теплое гнездышко.

Разводить костер в пещере мы боялись, но разожгли его у самого входа. На нем мы весь день грели камни, а ночью клали их между простыней.

Ветер был таким сильным, что мы уже и не отваживались лишний раз выходить на улицу, а сидели в пещере. Огюст расчертил новую страницу календаря, разметил на ней ноябрь, декабрь и январь. Дамьен, ощупав мне живот опытной рукой, заключила:

– Ребенок родится в марте. Весной.

Весна казалась далекой-далекой страной, до которой не добраться.

Солнце будто подменили: теперь оно почти не грело. Пока мы собирали хворост, стряхивая налипший снег с веточек, вокруг царило безмолвие. Наш белоснежный остров сиял ярче серого неба. Быстро спустились сумерки, и мы начали спотыкаться.

– Держись за меня, – велел Огюст.

– Это все башмаки: подошва у них слишком скользкая, – начала объяснять я, но тут он жестом прервал меня.

По снегу юркнула маленькая тень. В пяти шагах от нас – так близко, что при желании можно было дотянуться, – замер зверек. Он походил на лису, но был весь белый, от усов до самого кончика пушистого хвоста. У нас во Франции такие не водились.

Мы застыли, и диковинное создание тоже. Трудно было поверить, что зверек нам не приснился. Держался он царственно, хоть был и мал. А какая у него была теплая и пушистая шубка! Огюст медленно положил хворост и проворно зарядил ружье, но лис тут же пропал. Слишком уж он был благороден, ловок и умен, чтобы погибнуть от нашей пули.

– Будь я одна, не поверила бы своим глазам, – призналась я.

– Двоим не могло привидеться одно и то же, – заверил меня Огюст. – Так что он настоящий.

Мы притихли, точно нам довелось увидеть ангела. Может, лис им и был. Иначе как он так быстро исчез? – так я рассуждала, пока мы не пошли дальше и не увидели на снегу следы, похожие на маленькие сметочные стежки: доказательство, что зверек и впрямь ступал по земле.

– Значит, и он смертный, – заключила я, пока свежий снег заметал звериные следы. Через несколько мгновений их совсем не осталось. Зима превращала в загадку всё вокруг.

Наши следы тоже замело снегом. Он укрыл все камни и растения, окутал остров целиком. Мы растапливали его и пили талую воду. А еще лунный свет, отражаясь от снега, не давал заплутать в темноте. Но скоро намело такие высокие сугробы, что невозможно было далеко отойти от нашей пещеры.

Мы с Дамьен штопали одежду у входа в жилище, устроившись на подушках для молитв и стараясь успеть как можно больше, пока слабый свет совсем не иссяк. Иногда мы разговаривали, а иногда – молились, повторяли литургические тексты и добавляли кое-что от себя.

Я просила Бога об избавлении – только не от грехов. Молю, помоги мне родить здорового малыша и выжить самой, шептала я. И робко добавляла: и пожалуйста, пошли нам хорошую погоду, чтобы мы не замерзли насмерть.

Увы, в первую же неделю декабря Господу было угодно послать нам очередную бурю. Небо стало белым, как молоко, а снег валил так густо и быстро, что в глазах мутилось. За считаные часы вход в нашу пещеру завалило.

– Лучше пока его не раскапывать, – решил Огюст. – Снег защитит нас от ветра.

Мы просидели в темной пещере три долгих дня: ели соленое мясо, допивали последние остатки вина и пытались совладать со страхом.

Свечей у нас не было, так что мы не могли ни шить, ни читать, ни даже разглядеть лицо Девы Марии. Только и оставалось, что молча жаться друг к дружке в нашем гнезде.

– Почитай нам псалмы, – попросила Дамьен, повернувшись ко мне.

– Прямо сейчас?

– Время самое подходящее, разве нет?

И я стала вспоминать строки Маро.

– «Таится Он во тьме ночной, скрывают тучи лик святой…»

– Воистину Господь всегда с нами, – поддакнула Дамьен.

– «С праведником чище станешь…» – продолжала вспоминать я.

– А как там дальше? – спросила няня.

– «С грешным – душу запятнаешь».

– Бог везде: и во мраке, и в черных тучах, – заключила Дамьен.

– Неужели и буря – тоже Он? – спросила я.

– Конечно, – заверила она меня.

– Но зачем Бог ее на нас наслал? Чтобы наказать?

– Чтобы научить смирению.

– Слушайте, – вмешался Огюст.

Мы навострили уши, но ничего не различили.

– Тишина, – сказала Дамьен.

– Вот именно, – подтвердил Огюст. – Ветер слабеет.

Он взял топор и пробил ледяную корку, закрывшую вход в нашу пещеру, а потом проделал в ней брешь с неровными, рваными краями. Я увидела пепельно-серое небо. Огюст расширил дыру и вылез наружу. Я последовала его примеру. Весь наш остров завалило снегом: он устлал плотным одеялом и крутые скалы, и высокие заросли травы. Лишь кое-где – там, где ветер успел немного разметать сугробы, – торчали отдельные тоненькие травинки.

Мы думали, что нам хватит припасов до весны, вот только и предположить не могли, что зима в этих краях такая долгая, темная и холодная. Соленое мясо быстро закончилось, и мы перешли на сушеную треску. Ели мы теперь значительно меньше, чем летом, а спали куда дольше, как и прочие живые создания. Ночи стали такими долгими, что казалось, будто весь мир погрузился в сон.

Белым было все кругом: и земля, и небо, и море. Оно в те холодные дни тоже покрылось ледяной коркой. Теперь водный простор уже не отделял наш остров от материка.

И до чего странно было осознавать, что можно вот так просто взять и уйти с него по льду, вместо которого когда‐то бушевал океан. Ведь делают же так животные! Вот только по ту сторону моря нас ждали такие же необжитые, дикие места, а мы до того обессилели, что просто не унесли бы с собой все наши вещи.

Я целыми днями спала, и мне снилось, что мой малыш растет, округляется и наливается соками, будто дыня на грядке. Он расцветал внутри меня, а я чахла и увядала.

Меня разбудила боль – такая резкая, что я села на постели. Кровотечения не было, но все тело ломило, а ребенок яростно пинался. Я свернулась калачиком в темноте. Уснуть больше не получилось.

– Вот, подкрепись, – сказала мне чуть погодя Дамьен, подавая воду и соленую рыбу. Я охотно приступила к завтраку, хоть мы и ели одно и то же день ото дня. А вот у Огюста совсем пропал аппетит.

Его донимали боль и слабость. Когда я стала ощупывать Огюсту живот, он застонал, а после того, как мы дали ему поесть, его стошнило. От нескольких глотков воды Огюста тоже вырвало. И даже когда желудок совсем опустел, рвотные позывы не утихли, а изо рта хлынула черная желчь.

– Это из-за рыбы, – заключила Дамьен. – Ему от еды так плохо.

Но никакой другой пищи у нас не было.

Нужно было подкрепиться, но мой любимый не мог. Нужно было сесть и взбодриться, но ему едва удавалось приподнять голову.

– Еда ни при чем, – едва слышно возражал Огюст, трогая свой живот. – Просто мне очень больно.

Дамьен завернула нагретый камень в ткань и приложила к его животу, но облегчения не наступило. На следующий день Огюсту стало хуже. Живот у него сильно вздулся, а больное место стало твердым.

Лицо раскраснелось от жара, глаза будто остекленели, а губы пересохли и растрескались. Тут могло бы помочь кровопускание, но у нас не было ни инструментов, ни пиявок, ни даже спирта или вина. Все бутылки давно опустели, осталась только банка айвового варенья. Мы с няней открыли ее и дали Огюсту несколько кусочков айвы. Он съел их с большим удовольствием, сказав, что варенье очень вкусное, и заметно повеселел, а мы с Дамьен очень обрадовались, что угощение пошло ему на пользу.

Руки у него не дрожали, зубы не стучали. Он не впадал в беспамятство и не забывал, кто мы такие. Отчетливо осознавал, что с ним происходит, и очень хотел поскорее выздороветь.

– Я еще поборюсь, – обещал он, но тело все больше слабело.

Жар усиливался и становилось труднее дышать.

– Будто в гору карабкаюсь, – жаловался больной.

В те дни я ела совсем мало, а если и забывалась сном ненадолго, то и сама этого не замечала. Сутки напролет я просиживала у постели Огюста, пока он боролся за жизнь – да что там, за каждый вдох. Мне казалось, что, пока я смотрю за любимым, Господь не заберет его душу, поэтому мы с Дамьен несли неусыпный дозор. Дни и ночи слились для меня воедино. Я не вела календарь, начатый Огюстом, так что совсем утратила чувство времени.

В какой‐то из дней мой возлюбленный вдруг вскинул голову и вскрикнул, а потом снова лег и задышал гораздо легче и спокойнее. С его тела словно бы спало напряжение.

Я решила, что самый страшный этап болезни миновал.

– Тебе легче? – спросила я.

– Да.

– Поспи, – взмолилась я.

Огюст взглянул на меня с печалью и тревогой.

– Боюсь, если усну, то уже не проснусь.

– Я за тобой присмотрю.

– Ты не сможешь помешать неизбежному.

– Ты обязательно проснешься, – твердо сказала я.

– Прости меня, – пробормотал Огюст тоном человека, готового исповедоваться.

– Тебе не за что просить прощения, – с тревогой возразила я.

– Это ведь я тебя соблазнил тогда, на корабле.

– А мне кажется, все было наоборот.

– Нет, это я во всем виноват, – твердил он, взяв ответственность на себя: поистине мужской поступок.

– К чему вообще рассуждать о вине, – отмахнулась я.

– Случившееся – наказание за мои ошибки.

– Тебе надо отдохнуть, – вмешалась Дамьен, стараясь успокоить юношу.

Но Огюст пропустил ее слова мимо ушей.

– Послушай, – сказал он мне.

– Что такое?

– Дрова всегда должны быть под рукой.

– Знаю, – кивнула я.

– А порох лучше экономить. Когда на море вскроется лед, можно будет начать рыбалку.

– Без тебя не начнем.

– Возьмешь мой плащ, – продолжал он, – и ботинки.

– Нет, – возразила я.

– Ты же видела, как я стреляю.

– Да.

– Возьми ружье и заряди.

– Что?

– Возьми ружье.

– Она же покалечится! – заволновалась Дамьен.

Огюст приподнялся на локтях и продолжил быстро и нетерпеливо:

– Скорее неси его сюда и покажи, что умеешь.

Я взяла разряженную аркебузу и принесла к постели.

– Теперь бери шнур, – велел Огюст. Я послушно взяла кусочек веревки, который служил фитилем. – И покажи, как его поджигать.

Я изобразила, как щелкаю огнивом и подношу к искорке кончик шнура.

– Хорошо, а теперь покажи, как засыпать порох.

Я дунула в ствол – при мне сам Огюст не раз так поступал – и сделала вид, будто засыпаю туда порох.

– А теперь встряхни, – велел Огюст.

Я встряхнула аркебузу и поставила ее вертикально, чтобы приклад упирался в пол, а дуло смотрело вверх.

– Забей порох.

Я достала металлический шомпол, сунула его в длинный ствол и примяла порох, потом вынула шомпол и еще пару раз повторила все с начала.

– А теперь покажи, как ты целишься. Только держи ружье подальше от лица.

Дрожащими руками я вскинула аркебузу на плечо и прицелилась куда‐то во мрак пещеры.

– Возьми фитиль и открой пороховую полку.

Я приподняла дверцу маленького отсека, в котором скопился порох, и просунула под нее кусочек веревки.

– Курок чувствуешь?

Я нащупала курок, и металлический холод обжег мне пальцы.

– А теперь еще разок, все сначала, – велел Огюст.

И я опять изобразила, как заряжаю аркебузу и стреляю из нее.

– Давай заново.

Я повторила действия еще дважды. И четырежды. Оттачивала каждое движение, пока не начали болеть руки, а в душу не прокралось отчаяние.

– Что ж, теперь я спокоен: ты сможешь сама себя защитить. И охотиться тоже, – наконец произнес Огюст.

– Ты же говорил, что это слишком опасно.

– Надо же тебе как‐то выживать, когда меня не станет.

– Прошу, прекрати…

– Всегда носи с собой нож.

– Хватит! – взмолилась я.

– Пообещай.

– Хорошо, я что угодно сделаю, только закрой глаза. Тебе надо немного отдохнуть. А потом ты непременно проснешься.

– Пообещай.

– Обещаю.