– Пожалуйста, пустите меня к нему. Пустите меня вниз! – молила я, не отдавая себе отчета в собственных словах, пока Жан Альфонс вел меня в каюту.

– Не могу, – сказал штурман.

– Что мне делать? – в отчаянии вопрошала я.

– Когда опекун вернется, молите его о прощении. О милосердии, – посоветовал он.

Когда Дамьен, по-прежнему сидевшая за столом, увидела меня, растрепанную и напуганную, она так и ахнула.

– Что ты натворила?

– Лучше спроси, что натворил Роберваль. Я ни при чем, – с горечью ответила я.

– Тсс… – шикнула няня и кивнула на штурмана. Но тот уже и так все знал.

– Если Картье ему подчинится, он подобреет, – заверил Жан Альфонс.

Нет, подумала я. Роберваля так просто не просчитаешь. Он куда непредсказуемее морских течений.

Весь день я ждала и воображала себе страшные наказания: опекун повесит Огюста, а потом убьет и меня. Угрожать начальству оружием – это предательство. Устраивать тайные свидания – неповиновение. Я попыталась представить, каково умирать от удушья на виселице или барахтаться за бортом, понемногу теряя силы, и наконец утонуть. Наверное, опекун захочет убить Огюста первым, а меня заставит смотреть. Вот какой будет моя пытка. Впрочем, она уже началась, ведь я во всех подробностях пыталась представить себе страшный финал. Когда Роберваль вернулся на корабль, я была уже вконец измучена невыносимыми видениями. Знай об этом опекун, наверняка бы возликовал.

В этот раз мой мучитель ступал проворно и весело. Голос у него был звонким и беспечным, но меня опекун очаровать не мог: я знала, что передо мной убийца. Человек, загубивший на виселице четыре души.

– Ну что ж, завтра утром поплывем в Шарльбур-Руаяль, – сообщил он.

– А Картье? – уточнил капитан.

– Он отправится с нами.

– Как же вы его уговорили? – спросил Жан Альфонс.

– Угрозами. Силой. Именем короля, – ответил мой опекун, а потом приказал принести вина и еды, после чего стал с большим аппетитом пировать.

Мне же кусок не лез в горло. Я слушала, как Роберваль рассказывает капитану подробности.

– Я напомнил Картье, что я его начальник и что людей у меня гораздо больше. Напомнил также про трусость и ее последствия. – Голос опекуна торжествующе звенел. – А потом объяснил, что разумнее всего повернуть назад и поплыть с нами в Шарльбур-Руаяль.

– А что будет с вашим секретарем? – рискнул спросить Жан Альфонс, когда Роберваль доел.

Тот ответил не сразу. Потом отодвинул стул и отдал приказ юнге:

– Принеси поесть моему помощнику, который сидит в трюме.

У меня защипало глаза от слез. Хотелось взмолиться, чтобы он пощадил Огюста, но я сдержалась. Робервалю ведь только и нужно, что увидеть, как я страдаю, насладиться этим сполна, думала я. Собрав последние силы, я встала и направилась в каюту. Дамьен поднялась следом за мной.

– Тебя никто не отпускал, – тихо произнес опекун.

– Мне нехорошо, – пояснила я.

Он налил мне бокал вина.

– Вот, выпей.

Я покачала головой.

– Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Пей.

Но к бокалу я так и не притронулась: твердо решила, что ничего больше из рук опекуна не возьму.

В его льдисто-голубых глазах сверкнул гнев.

– Так и будешь там стоять? – спросил он. Казалось, еще немного – и он меня ударит или с силой усадит на стул. Но опекун выбрал другую тактику. – Хорошо. Ступай.

Пока я раздевалась у себя в каюте, во мне крепло презрение. Мне совершенно все равно, что там думает этот человек, говорила я себе, и понимала, что он нарочно позорит меня при всех.

Я легла на матрас, а Дамьен, как всегда, устроилась рядом. Мы прочитали молитвы, а после я замолчала. Мне нечем было утешить няню, ведь причиной ее горестей была я сама.

Хоть я и ослушалась опекуна, он решил не сажать меня под замок, а сохранить, как и прежде, иллюзию моей свободы.

В ту ночь я думала только о том, что непременно надо действовать. Но как? Пробраться в трюм и найти Огюста? Нет: тогда я еще больше разозлю его начальника, и моему возлюбленному будет только хуже. Я решила тайком выйти на палубу и дождаться рассвета там.

Вокруг еще было темно. Наш корабль, стоявший на якоре, плавно покачивался из стороны в сторону. Если бы это все оказалось сном, с тоской думала я. Вот бы проснуться и увидеть, что мой мрачный мир преобразился! Но я понимала, что это попросту невозможно.

Забрезжило слабое рассветное солнце, и небо стало бледно-серым. За бортом отчетливее проступила водная гладь, над которой стелилась легкая дымка тумана. Я различила очертания еще двух наших кораблей, стоявших совсем рядом. А за ними… Я замерла и удивленно моргнула: мне вдруг показалось, что мир и впрямь преобразился. Не веря своим глазам, я схватилась за бортик и выглянула наружу. Там, где еще недавно стояли три судна Картье, теперь было пусто. Только золотистые рассветные блики плясали по воде.

Вскоре на палубе раздались крики – это моряки, проснувшись, увидели то же, что и я. Все три корабля исчезли. Словно бы растворились в воздухе, а на самом деле просто уплыли под покровом ночи. Картье дерзнул сделать то, о чем мне приходилось только мечтать, – ушел у Роберваля из-под носа.

Когда солнце поднялось еще выше, осветив окрестности, рассеялись последние тени сомнений. Разбуженные шумом, на палубу вышли штурман с капитаном. Мой опекун явился последним: все боялись сообщить ему новость.

Он остановился посреди палубы и потрясенно уставился туда, где еще недавно стояли корабли Картье.

– Он ведь дал мне клятву, – изумленно пробормотал опекун, а через мгновение уже гневно накинулся на подчиненных: – Как так получилось, что вы целых три корабля проворонили? Эй, вы! – Он грозно ткнул в ночной караул. – Проспали, да?

– Нет-нет, господин! – возразил один из матросов. – Мы…

– Лжешь, – отчеканил Роберваль.

– Клянусь, мы не спали! – подхватил второй матрос.

– Мы ничего подозрительного не слышали, – добавил третий.

– Быть такого не может, – отрезал Роберваль, намекая на то, что тяжелый брашпиль обычно протяжно скрипит, когда поднимают якорь.

Однако моряки поклялись, что никаких звуков не было, и даже перекрестились в подтверждение своих слов.

– Может, выпороть вас? – подумал вслух опекун. – Выбить правду силой?

Моряки в ужасе уставились на него.

– Можете нас избить, – сказал один особенно смелый. – Но это ничего не изменит.

– Идите сюда, проверим, – процедил опекун.

Тут вмешался капитан:

– Матросы не лгут. Они правда ничего не слышали.

– Они стояли на палубе в карауле! Как можно не услышать отплытия? – строго спросил Роберваль.

– Картье перерезал канаты, – пояснил капитан.

Опекун удивленно посмотрел на него.

– Вы это лично видели?

– Нет, но другого объяснения найти не могу. Наверняка ровно так его люди и поступили.

Роберваль замолк, обдумывая слова капитана. Выходит, чтобы не поднимать тяжелый якорь и не скрипеть брашпилем, Картье просто перерубил канаты и, подобно рыбе, порвавшей сеть, ускользнул.

– Картье – дезертир. Во Франции его ждет казнь, – поклялся Роберваль, и все, кто слышал его слова, поверили, что так оно и будет. По возвращении он непременно разыщет обманщика, но пока дезертиру и его кораблям ничего не угрожает. В открытом море их никак не выследить.

Если раньше у Огюста был крошечный шанс на помилование, теперь его не осталось: Роберваль пребывал в немой ярости, молить о прощении было бессмысленно.

Он молча расхаживал по палубе и, казалось, никого и ничего не замечал. Вокруг начали собираться колонисты – ремесленники, фермеры, искатели приключений. Увидев, что на месте кораблей Картье теперь пустота, они сразу догадались, что случилось, и с тревогой посматривали на главу экспедиции. Боялись ли они, что он опустит руки? Вряд ли такое вообще могло прийти хоть кому‐то в голову. Но верно было и другое: Картье сбежал не один, а вместе со своими людьми и кораблями и вдобавок увез с собой знания о здешних краях.

– Мы поплывем дальше, – наконец объявил Роберваль. – И трусов в своих рядах не потерпим. Все богатства, что только встретятся нам на пути, заберем себе. И земли поделим сами: никому, кроме нас, они не достанутся.

Колонисты возликовали и стали готовиться к высадке, но у ветра были другие планы. Если ночью он был сильным, то наутро исчез, словно решил сбежать от нас вместе с Картье, так что корабли наши неспешно покачивались на спокойной воде. Колонистам и морякам оставалось одно: ждать. Ждала и я, ведь Роберваль пока так и не вынес приговора Огюсту.

Опекун вообще стал вдруг на редкость молчаливым, спрятался за маской хладнокровия.

– Используем это время с умом, – сухо сказал он капитану со штурманом и вернулся в каюту, где сел перечитывать записи в бортовом журнале.

Кажется, раньше он хвалил почерк секретаря, но теперь глядел на строчки с презрением. Прежде он поручал Огюсту линовать листы и очинять перья, но в тот день не стал освобождать помощника из заточения для этой работы, а сам взял перо и стал быстро записывать подробности преступления Картье.

Я сидела за тем же столом и с неизбывной тоской наблюдала за Робервалем, а он не удостоил меня ни единым взглядом.

Когда юнга принес обед, опекун и крошки в рот не взял, а продолжил работать. Никто не осмелился пить и есть без него. Еще полчаса Роберваль скользил пером по страницам, покрывая их крупными черными буквами, и только потом взял бокал вина.

Тогда штурман отважился обратиться к нему с просьбой:

– Мой господин, пока не поднялся ветер, мне хотелось бы еще раз взять лодку и ненадолго отлучиться.

– Зачем? – спросил Роберваль.

– Чтобы продолжить составлять карту островов и побережья.

Роберваль смерил штурмана таким долгим взглядом, что мне даже стало казаться, будто он и его в чем‐то подозревает и что любые просьбы и предложения под строгим запретом. Но я ошиблась. Опекун искренне одобрил начинание Жана Альфонса.

– Замечательно! – похвалил он. – Окажите мне взамен небольшую услугу, – добавил он и крикнул юнге: – Эй, приведи-ка сюда нашего пленника!

У меня екнуло сердце, но я старалась не подавать виду. Не двигайся, строго сказала я себе, а то еще хуже будет. Но когда на пороге появился Огюст, бледный, измученный тьмой холодного трюма, я схватилась за спинку стула.

Все взгляды тут же устремились на секретаря. Роберваль посмотрел на него с каким‐то странным выражением и стал удивительно бережно перерезать веревки, которыми он был опутан: так охотник освобождает свою жертву из силков.

– Я подарил тебе дом. И профессию. Многому научил тебя, воспитал и наградил доверием. А ты мне чем отплатил?

Роберваль выждал немного, точно рассчитывал на ответ, но Огюст молчал: он не спешил извиняться и молить о пощаде.

– Ты пообещал, что больше не будешь встречаться с моей подопечной, – продолжал хозяин, – что даже заговорить с ней больше не посмеешь. Но ваши свидания продолжились. Ты так обезумел, что дерзнул наброситься на меня, – Роберваль испытующе взглянул на своего слугу. – Что ты на это все скажешь?

– Делайте со мной что хотите, – хриплым голосом начал секретарь, – но я не позволю вам ее оскорблять.

Нет, с ужасом думала я, нельзя так разговаривать с Робервалем! Меня объял такой страх, что я решила сама вмешаться, раз Огюст не хочет унижаться перед своим господином. Я рухнула перед опекуном на колени.

– Умоляю вас…

Роберваль взглянул на меня с тенью удивления, будто вообще позабыл о моем существовании.

– Умоляешь? О чем?

– Простите вашего слугу!

Опекун заглянул мне в глаза.

– Может, мне тогда и тебя простить? – задумчиво спросил он.

– Накажите меня, а ее не трогайте, – тут же вмешался Огюст.

Роберваль устало посмотрел на него и заметно помрачнел.

– Вижу, ты к ней очень привязался. И ты, – тут он снова взглянул на меня, – тоже к нему прикипела. По этой причине я разрешаю вам жить вместе.

Я вскочила на ноги вне себя от радости и изумления, но тут Роберваль вскинул руку.

– Я высажу вас на острове.

На острове? Сперва я даже не поняла, к чему он клонит.

– Жан Альфонс подыщет вам подходящий, – продолжал опекун. – Там мы вас обоих и оставим.

– Что? Прямо здесь, посреди залива? – спросил капитан.

– А сколько… – запинаясь, начала я. Выходит, Роберваль задумал очередную жестокую шутку, унизительный урок вместо жестокого приговора. – Сколько мы должны будем там прожить?

– А сколько получится, – насмешливо ответил опекун.

Сколько получится? Мне страшно было и с сотней колонистов поселиться – мысли об одиночестве и безлюдье внушали мне ужас, – но жить и умереть вдвоем на целом острове… Так вот какую кару замыслил для нас Роберваль.

У меня закружилась голова. Наш корабль стоял на якоре, но мне вдруг показалось, что бурное течение уносит меня далеко-далеко. Я посмотрела на Огюста. Тот побледнел еще сильнее и затих. Я перевела взгляд на капитана. Он тоже молчал. Юнга, стоявший в дверях, потрясенно округлил глаза. Казалось, все в ужасе от услышанного, но оспорить приказ Роберваля никто не отважился.

Один только штурман осмелился подать голос:

– Неужели вы им даже ничего с собой не дадите? Как насчет еды и питья?

– Взять, – тут же приказал опекун. Сперва я подумала, что он велит своим людям схватить нас и увести, но, как оказалось, это был приказ собрать нам провизию. А через секунду опекун уже отдавал указания мне: – Возьми все, что только сможешь увезти. Все, что принадлежит тебе, – тут он кивнул на Дамьен.

У меня защемило в груди. Неужели я и няню обрекла на изгнание? Ну почему я не подумала о ней, когда рисковала собственной жизнью?

– Она ни в чем не виновата, – тут же возразила я и схватила Дамьен за руку. – Пожалуйста, не выгоняйте ее.

– Мне она не нужна, – отрезал Роберваль.

– Но как же она… – начала я, но он меня не дослушал.

– Иди собирайся.

– А как быть с оружием? – спросил Огюст.

– Можете вооружиться чем пожелаете, – беспечно бросил опекун. В его тоне угадывалось облегчение. Да, он не в силах был искоренить чувство, проснувшееся в нас, но нашел другой способ: изгнание. Он не мог принародно казнить нас, но обрек на медленную смерть вдали от людей.

Роберваль не потребовал моего раскаяния и не стал дальше читать Огюсту нотации. Казалось, он даже позабыл горечь обиды. Достав цистру, он протянул ее секретарю.

– И вот это не забудь, – напомнил он любезным и в то же время вызывающим тоном, точно хотел добавить: «Будешь играть, если удастся».