В бочках с мукой, которые мы везли, завелись червяки. Крысы, подъедавшие наше зерно, расплодились и так осмелели, что повадились наблюдать, как мы едим. Моряки хватали их за хвост и выкидывали за борт, соревнуясь, кто больше поймает. Ночами я лежала без сна, но не осмеливалась выйти на палубу. Мы с Огюстом по-прежнему ели за одним столом, но я боялась поднять на него глаза. Мы больше не разговаривали, и Дамьен, тоже это заметив, держалась тише обычного. Она больше не сыпала предостережениями, только смотрела на меня со страхом и сочувствием.

Пять томительных дней наш корабль стоял посреди неподвижного моря, и лишь на шестой капитан объявил:

– Ветер усиливается!

Вот только никто ему не поверил.

– Что‐то не похоже, – заметил штурман.

– Не стоит принимать желаемое за действительное, – с усмешкой добавил опекун.

Но капитан стоял на своем:

– Говорю же, ветер крепчает. Моряки вам подтвердят.

Роберваль встал.

– Проверим.

Он направился к лестнице, жестом позвав нас за собой. Когда мы вышли на палубу – все, кроме Дамьен, – капитан достал и поднял свой носовой платок.

Тот безвольно повис в неподвижном воздухе.

– Я же говорил, – насмешливо протянул Роберваль.

– Погодите, – сказал капитан и взобрался на квартердек.

– Думаете, там ветер посильнее? – издевательски спросил опекун.

Мы все взмокли от пота. В каюте было ужасно душно, а на палубе нестерпимо пекло солнце. В той части корабля, где раньше стояли клетки с козами и свиньями, остались только куры. Некоторых животных мы съели, а некоторые попросту погибли от зноя и жажды, ведь за все это время не было дождя и запасы пресной воды не пополнялись. Наполовину облезлые куры дрались за жалкие объедки до крови.

– Подождите! – крикнул нам капитан с квартердека.

– О, мы само ожидание, – с деланой беззаботностью заверил его опекун. – Ждем не дождемся.

Капитан с упорством лозоходца, ищущего под землей воду, снова поднял платок.

И тут я вдруг почувствовала легчайший зефир, легкий, как само дыхание. Платок капитана шевельнулся.

– Вот, я же говорил!

Мой опекун тоже поднялся на квартердек и достал свой платок. К его изумлению, тот тоже колыхнулся на ветру.

Тогда Роберваль ушел на другую сторону корабля и проверил ветер там – и зефир снова подхватил легкую ткань. Сперва Роберваль смотрел на платок удивленно, а потом его взгляд вдруг стал уверенным, точно он ни секунды не сомневался, что так все и обернется.

– Пора, – объявил он. – Восславим Господа.

Через секунду капитан уже бросился отдавать распоряжения, а матросы побежали поднимать паруса. Я же прислонилась к стене кубрика и закрыла глаза. Как жаль, что сейчас не ночь и я не могу остаться одна, думала я. И мечтала о нежных прикосновениях Огюста.

Вдруг кто‐то прижал ладонь к моей щеке. Я испуганно открыла глаза.

– Что такое? – прерывистым шепотом спросила я.

– Нечего труп изображать, – отчитал меня Роберваль и отвел руку в сторону, словно бы для удара.

Я успела пригнуться за миг до того, как его ладони сомкнулись прямо у меня перед носом.

Вопреки опасениям, он не стал читать мне нотации, а молча удалился: у него и без меня было много дел.

Наш корабль пробуждался ото сна, вздымал паруса к небу. Вскоре «Лешефрей» с «Валентиной» последовали его примеру. Наши суда напомнили мне птиц, расправивших свои белые крылья. Солнце жгло нещадно, но ветер и впрямь стал крепчать.

На этом везение Роберваля не иссякло. Через два дня юнга крикнул:

– Вижу чайку!

Тут встрепенулись все моряки. Посыпались вопросы. Где, где она? В какую сторону полетела? Увы, мальчишка, взобравшийся высоко на мачту, не смог ответить. Сперва даже поговаривали, что ему просто почудилось, но мой опекун дал юнге серебряную монету, ведь птицы – первые предвестники суши.

В тот день, да и на следующий мы продвигались быстро. Матросы взобрались на снасти, колонисты столпились у борта, а в этой большой толпе укрылись и мы с секретарем. Мы по-прежнему боялись заговорить друг с другом. Что с нами будет? – тревожно думала я. Чем закончится это плавание? Тогда я даже не подозревала, какой исход нас ждет.

Всем не терпелось поскорее увидеть сушу, но Жан Альфонс разглядел ее первым. Едва с неба упали первые лучи солнца, как он закричал: «Земля!», а моряки побежали звонить в колокол, возвещая кораблям-спутникам долгожданную новость. Даже самые измученные и уставшие из моряков оживились, указывая вдаль.

Я же разглядела впереди только темное пятнышко. Если бы не ликование моряков, я бы приняла его за облако надвигающейся бури.

– Это Новая Франция, – торжественно сообщил штурман.

Предсказание Жана Альфонса сбылось: мы и впрямь доплыли за восемь недель. Опекун поздравил штурмана с таким радушием, какого я в нем прежде не видела. Радовались все: и матросы, и судовое начальство, и колонисты, и их жены; слышно было даже, как празднуют завершение путешествия пассажиры соседних кораблей. Жан Альфонс безошибочно провел нас по незримой морской дороге, тянущейся среди бескрайних океанских вод.

С каждым днем очертания берега впереди становились все четче. Опекун, выйдя на палубу с картой, подтвердил, что Картье был совершенно прав: мы вошли в пролив Святого Лаврентия – огромный, как целое море с островами.

Вдалеке уже виднелся материк, его прибрежные скалы и густые леса. Мы робко любовались этой большой и чужой страной, и только Роберваль чувствовал себя здесь полноправным хозяином.

Гордо расправив плечи, он вещал с палубы:

– Именем короля! Во славу Господню! Эта земля наша, и мы будем править ею! – Сверкая глазами, он процитировал Писание: – «Будем царствовать над рыбами морскими, птицами небесными и зверями земными!»

Он приказал морякам бросить якорь и отскоблить от грязи весь корабль; колонисты тоже затеяли уборку и стали намывать каюты и выкидывать в море накопившийся мусор. Матросы начистили ружья, а потом Роберваль отдал распоряжение подготовить лодку, чтобы он мог поплыть на разведку и изучить поближе залив, его течения, острова и скалистые берега. С собой он взял гребцов, штурмана и двух охранников, вооруженных длинными аркебузами.

Прежде чем сесть в лодку, Роберваль наказал капитану провести инвентаризацию.

– Проверьте, что у нас с запасом галет, мяса, соленой рыбы и вина, – велел он. – И подсчитайте, сколько чего испортилось.

Потом опекун деловито отдал распоряжения остальному экипажу и с нескрываемым удовольствием отчалил к своему новому королевству. А я наконец вздохнула полной грудью.

Едва лодка отплыла от «Анны» по сверкающей глади воды, я почувствовала, будто смотрю на себя откуда‐то издалека и вижу лишь крохотную фигурку. Я подмечала и видела все, что происходит, и в то же время мне казалось, что я наблюдаю за кем‐то другим. Страх не остановил меня. Наоборот, мне не терпелось поскорее сбежать из-под неусыпного надзора. Когда Роберваль и его спутники исчезли из вида, я спустилась с палубы в каюту. Секретарь юркнул за мной.

На мгновение мы оба поравнялись со столом, за которым шила Дамьен. Капитан работал внизу, в трюме, так что, кроме моей няни, за нами никто не смотрел. А она уже знала о нашей любви и понимала, что не сможет мне помешать, и потому опустила глаза.

Я зашла в нашу каюту, а следом за мной – Огюст. Он запер дверь на крючок и заключил меня в объятия. Я прильнула к его груди. Мы с ним слишком долго молчали, и теперь нам столько всего нужно было сказать друг другу, вот только времени было в обрез.

– Я видел, видел, как он хлопнул в ладоши перед тобой. Я тогда стоял на квартердеке и чуть не спрыгнул вниз.

– Ну спрыгнул бы ты – и что дальше? – насмешливо спросила я.

– Придушил бы Роберваля.

– А тебя бы тут же убили его слуги.

– Ну и пусть.

– Я боюсь сходить с ним на берег, – призналась я.

– Там мы наконец будем вместе.

– Как?

– Как сейчас.

– Хватит ли нам времени?

– О, его будет предостаточно, – заверил меня Огюст, расстегивая на мне платье.

– Я про сейчас.

Огюст стянул с себя камзол и распустил мою сорочку.

Раньше нас всегда разделяли слои ткани. Теперь же, пока возлюбленный покрывал поцелуями мои плечи и грудь, я вся дрожала. Я чувствовала прикосновения его губ и языка, и меня мучила жажда столь же нестерпимая, как у него.

Мы легли на кровать. Его ноги путались в моих нижних юбках. Я погладила его обнаженные руки, а Огюст нетерпеливо поддел кончиками пальцев края моих чулок. Дыхание у меня сбилось. Я прильнула к нему всем телом. Хотелось вжаться в него еще крепче, но я боялась, что тогда точно не сдержу крика.

– Больно? – встревоженно спросил Огюст, когда я уткнулась ему в плечо.

– Нет, слишком приятно.

Не знаю, сколько времени мы так пролежали вместе, ведь в нашу каюту не пробивались ни свет, ни воздух. Мы тесно сплелись телами. Та одежда, что на нас осталась, насквозь промокла от пота. Огюст целовал мои обнаженные ключицы. Я нежно обнимала его голову.

– Если нас вдруг разлучат, ни на миг не забывай, что у тебя есть я, – сказал мне Огюст. – Отныне мы навек вместе, и никакая разлука нам не страшна. Понимаешь?

Не успела я ответить, как послышались шорох и стук.

– Выходите, – тихо позвала нас Дамьен. – Его лодка плывет назад.

Мы так и подскочили.

– Почему так быстро? – прошептала я. Впрочем, может, я сама потеряла счет времени?

– Наверное, что‐то случилось, – предположил Огюст, пока я расправляла платье. – Иначе зачем так спешить?

– Вдруг на него напали? – встревожилась я, припомнив рассказы о воинах, стрелах и копьях. Что, если они скоро захватят наш корабль?

Гадать не было времени. Огюст быстро отпер дверь и вышел в соседнюю каюту. Я же так и осталась сидеть на кровати. Ко мне тут же забежала Дамьен.

– Скорее, наклони голову! – потребовала она. Пока она расчесывала и заплетала мне волосы, я пыталась успокоиться. Мне чудилось, будто Огюст все еще ласкает меня губами и пальцами. – Роберваль появится с минуты на минуту, – прошептала няня и нахмурилась, но храбро осталась со мной.

– Дамьен… – начала я.

– Пойдем сядем за стол.

Не успели мы занять свои места, как услышали, что к нам идет корабельное начальство, уловили нетерпеливую поступь моего опекуна и голос штурмана. Огюст принялся линовать бумагу. Дамьен взялась за шитье и кивнула мне, чтобы я последовала ее примеру. Мгновение – и она уже ловко клала стежок за стежком. Я же даже не успела взять в руки иголку, как Роберваль со спутниками зашел в каюту.

– Мы обнаружили четыре маленьких острова, – на ходу сообщал капитану Жан Альфонс. – И пока я наносил их на карту…

Опекун перебил его:

– Мы обогнули один из них и увидели три корабля, плывущих на восток.

– Чьи же они? – встревоженно спросил капитан.

– Жака Картье, – ответил штурман.

– Не может быть! – воскликнул капитан.

Мы с Огюстом подняли глаза. Даже Дамьен прервала работу.

– Получается, он хотел встретиться с нами и потому плыл в нашу сторону? – предположил капитан.

– Вопрос, конечно, хороший, – ответил Роберваль, посмотрев на Огюста. – Когда мы приблизились к «Гранд-Эрмину» [13], экипаж встретил нас с изумлением. Мы поднялись на борт, и Картье поприветствовал нас лично.

– Куда же он тогда плывет? – спросил капитан.

Роберваль все еще буравил Огюста взглядом.

– Почему ты еще не готов?

Секретарь взял перо.

– Теперь готов.

– Это не ответ на мой вопрос, – буркнул мой опекун, но развивать тему не стал. – Записывай, – приказал он и, встав рядом, начал диктовать: – Восьмой день июня, год тысяча пятьсот сорок второй от Рождества Христова. – Огюст быстро записывал его слова, а Роберваль тем временем продолжал: – Мы встретились с Картье. Судя по его удивлению, он совсем нас не ждал. Я спросил о его колонии Шарльбур-Руаяль, и тут он попросил разговора наедине. Я согласился и вот что узнал в частной беседе. Его люди претерпевают большие лишения. Запасы провизии и топлива иссякли еще зимой, потому что местные окружили поселенцев и убивали всякого, кто только осмеливался выйти наружу. От рук дикарей погибли тридцать пять колонистов, а еще двадцать не перенесли болезней и голода. – Все это мой опекун сообщил весьма ироничным тоном, словно история была преувеличенной, но потом вдруг посерьезнел. – По этим причинам те, кто остался в живых, взбунтовались и объявили, что больше в колонии не останутся. Картье, напуганный отчаянными настроениями бунтовщиков, принял решение сдаться и оставить Шарльбур-Руаяль. Он приказал погрузиться на корабли и взять курс домой, во Францию. Суда только успели отойти от берега, как мы, слава Господу, их перехватили.

Тут Роберваль прервал свой рассказ.

Огюст вопросительно взглянул на него, сжимая перо. Его хозяин молчал.

– На этом все? – наконец спросил Огюст.

– Нет, продолжение будет чуть позже.

Секретарь приготовился ждать, но тут Роберваль кивнул на перо и бумагу:

– Убери это все.

Огюст закрыл чернильницу и спрятал письменные принадлежности в свой секретарский ящичек.

– А теперь доставай оружие.

О нет, с ужасом подумала я.

Пожалуйста, не делай этого, беззвучно молила я, пока Огюст, нырнув за шторку у своей койки, вынимал шпагу. Не доверяй Робервалю. Это точно ловушка.

– Мы навестим Картье еще разочек, – сказал опекун. – И отдадим убедительные приказы.

Зачем для этого клинки, думала я. Зачем заряженные ружья?

Опекун проворно поднялся по лестнице на палубу. Огюст ушел за ним, а следом и штурман с капитаном.

– Останься тут, – прошептала Дамьен.

Увы, я ее не послушала. К тому же я не верила, что нам с Огюстом не страшны никакие разлуки. Любовь проснулась во мне впервые, и я никак не могла приноровиться к молчанию, терпению и отсутствию возлюбленного. На нашем корабле загудела труба, на этот сигнал отозвалось другое судно, и тут я бросилась к лестнице. На палубу уже высыпали колонисты. Все смотрели, как приближаются корабли Картье.

Мой опекун тем временем выбрал для лодки, которая все еще покачивалась на воде рядом с «Анной», восемь гребцов из числа моряков.

– Ты пойдешь, – сказал он, ткнув в одного из матросов пальцем. – А еще ты. Ты. И ты. – Вдобавок он взял еще двух человек с мушкетами, но капитана со штурманом с собой не позвал, зато неожиданно повернулся к Огюсту: – И ты тоже. За мной.

Не иди за ним, мысленно умоляла я любимого. Он хочет нас разлучить. Он оставит тебя на корабле Картье. В тот миг мне казалось, что я никогда больше не увижу Огюста. Я в страхе шагнула вперед, а юноша вдруг обернулся и посмотрел на меня.

Мы не проронили ни слова. Я не бросилась к нему и не схватила за руку. Встретились лишь наши взгляды, полные скорби, но мой опекун это заметил и остановился как вкопанный.

А потом, прямо посреди людной палубы, точно позабыв о лодке, которая уже ждала внизу, Роберваль двинулся на своего слугу. Когда мой родич заговорил, в голосе не было и тени иронии или холодной насмешки. Он дрожал от гнева. Никогда еще я не видела опекуна в такой ярости.

– Нет, – отчеканил он, глядя на Огюста. – Ты останешься на борту. Я не подпущу к себе такого подлеца. Мерзавца, скрывающего свои подлинные цели. Любителя шлюх. Нет, ты больше не будешь мне прислуживать и кувыркаться вот с этой, – он ткнул в меня пальцем.

Сверкнула сталь: Огюст выхватил оружие.

– Не смейте так о ней говорить.

Он бросился было на Роберваля, но моряки схватили его. Огюст пытался вырваться, сопротивлялся, как мог, бросался всем весом на врага, но матросов было слишком много. Они отобрали у него оружие, связали руки, заковали ноги в кандалы, а когда он попытался встать, повалили на палубу.

– Я же тебе говорил. Предупреждал тебя, – процедил опекун, презрительно глядя на слугу, лежавшего у его ног.

– Молю вас! – вскрикнула я.

Тут опекун вдруг развернулся и скользнул по мне взглядом. Что именно он увидел? Румянец на щеках, измятые юбки, выбившиеся пряди волос? Не имело значения. Он понял, что я его ослушалась, и хрупкий фасад наносной сдержанности тут же пошел трещинами.

– Какая участь ждет лицемеров? – грозно спросил он.

Я молчала.

– А льстецов?

И этот вопрос остался без ответа.

Опекун вцепился мне в плечи обеими руками и больно вонзил пальцы в кожу.

– Как мы должны с ними поступить?

– Не трогайте ее! – крикнул Огюст, но прихвостни Роберваля связали его еще крепче и стали пинать.

– Им, – начал опекун и встряхнул меня за плечи, – отрежут, – движения стали грубее, – их грешные… – Теперь он тряс меня так, что аж зубы стучали. – Языки. – Он толкнул меня с такой силой, что у меня в глазах потемнело, а ноги подкосились. Я попятилась и упала прямо в толпу колонистов.

– Этого отнесите вниз, – приказал Роберваль и замолчал. Он не уточнил, какое наказание ждет Огюста, и со мной больше не заговаривал.

Проводив взглядом матросов, утащивших секретаря, он отвернулся.

Ярость ему претила, ведь в гневе человек раскрывается и может наговорить и показать слишком много, и потому Роберваль быстро взял себя в руки. Он властвовал над самим собой так же умело, как и над окружающими, и хорошо понимал, что его сила – в загадочности, в смиренной сдержанности, которую порой даже можно принять за робость. Он погрузился в лодку, и гребцы подняли весла. Молчание Роберваля окутало всех нас, будто туман.