Днем мы изображали равнодушие так убедительно, что даже Дамьен было не на что жаловаться. Мы совсем не разговаривали и почти не смотрели друг на друга, и Роберваль, казалось, был вполне доволен таким раскладом. Он не угрожал Огюсту и не ругал меня. Мы молча работали за одним столом: секретарь переписывал заметки Роберваля в бортовой журнал, а мы с Дамьен занимались штопкой. И только во время ночных свиданий, под покровом мрака, мы с Огюстом давали себе волю: перешептывались, целовались, и никто ни разу нас не обнаружил. Чувства кружили нам голову, но и здравомыслия мы не теряли. Мы отдавались грезам и в то же время трезво смотрели на свое положение. А еще много рассуждали о будущем.

– Возможно, он разлучит нас, когда мы приплывем, – предположила я.

– Когда прибудем в Новый Свет, сбежим, – предложил Огюст. – И он нас ни за что не найдет.

– Но как же мы выживем? – спросила я.

Тут Огюст произнес слова, которые я не раз вспомню позже.

– Пока мы вместе, нам нечего бояться.

За такими разговорами и проходили эти странные идиллические часы. В минуты беспечности нам казалось, что само наше путешествие куда рискованнее, чем любой план, какой только может прийти нам в голову. Раз мы уже давно отчалили от родной земли, теперь весь мир для нас – бескрайний океан. И движемся мы навстречу огромному белому пятну на карте. Так мы думали в ту пору и жили от свидания к свиданию, наслаждаясь разговорами вполголоса, объятиями и друг другом.

Вот только счастье сыграло с нами злую шутку. Дамьен оказалась права. Скрыть что‐то от Роберваля на борту его корабля было попросту невозможно. Кто‐то из матросов увидел нас. Штурман тоже знал о наших свиданиях. У опекуна давно появились подозрения, просто он пока о них помалкивал. Он не выказывал гнева и ни о чем не спрашивал своего секретаря, а просто раздавал приказы с удивительным радушием. А когда садился за очередную карточную игру, беззаботно болтал со всеми, кроме меня.

Сперва я радовалась, что меня освободили от уроков и допросов, но со временем начала чувствовать опасность в равнодушии родича. Трудно было понять, каковы истинные настроения опекуна. Я напряженно ждала расспросов и обвинений, но Роберваль с ними не торопился. Он был человеком хитрым и расчетливым и потому выбрал другой способ.

Как‐то утром он с улыбкой навис над Дамьен, занятой, как обычно, шитьем. Я сидела рядом, а по другую сторону стола работал Жан Альфонс.

– Милая женщина, скажи-ка мне вот что. Сильно ты удивляешься, когда просыпаешься одна? – вкрадчиво спросил опекун.

У меня екнуло сердце. Я знала, насколько няня боится нашего хозяина. Знала и то, что лгать для нее – недопустимо, но она пойдет против себя, лишь бы меня защитить.

– Такого ни разу не было, – заявила Дамьен.

– Неужели?

– Не понимаю, к чему вы клоните, – смущенно ответила няня.

Что же я наделала, с ужасом думала я. Подставила под удар мою бедную Дамьен. Роберваль ведь не заговорит со мной – он будет нарочно запугивать няню у меня на глазах.

– Слышал, твоя хозяйка по ночам гуляет по палубе, – с наслаждением продолжал Роберваль.

Дамьен уставилась на шитье, стиснув зубы.

– Это правда? – настойчиво спросил он.

Няня подняла на него глаза, но не проронила ни звука.

Роберваль никак не отставал.

– Кто же этот загадочный лунатик, если не твоя хозяйка?

Дамьен выслушивала его вопросы с непоколебимым мужеством, но тут шитье выпало у нее из рук.

Я нагнулась, чтобы его поднять. В ту же секунду в разговор вмешался Жан Альфонс:

– Откуда этой женщине знать, кто там разгуливает по палубе? Что вы ее донимаете? Лучше поговорите с кем‐нибудь из матросов, а потом проверьте правдивость его слов.

– Уже поговорил, – кивнул Роберваль. – И очень внимательно выслушал.

– Сами знаете, они любят приврать.

– Кого это вы тут выгораживать вздумали? – полюбопытствовал мой родич, взглянув на штурмана.

– Никого.

Глаза опекуна заблестели.

– Уж не вы ли у нас лунатиком заделались?

– На что это вы намекаете? – стальным голосом спросил Жан Альфонс.

Не успел Роберваль ответить, как корабль вдруг дернулся, да так резко, что задрожали стулья со столом.

Что такое? Землетрясение? Шторм? На борту поднялась паника. Загудели колокола, забегали матросы, колонисты высыпали на лестницы. Роберваль с секретарем и штурманом поспешили на палубу, а мы с Дамьен остались внизу.

– Ох, что же стряслось? – испуганно спросила она.

– Не знаю, Дамьен.

– Кажется, палят из пушек, – прошептала она, когда крики матросов вдруг сменились протяжным гудением трубы, на которое тут же отозвались трубы с других кораблей. – Мы тонем?

– Пока непонятно. – Я опустилась перед няней на колени. – Но послушай, Дамьен: если уж нам суждено умереть, прости, что навлекла на тебя гнев Роберваля.

– Не говори так, – взмолилась Дамьен, испугавшись, что сейчас я признаюсь ей в том, чего она совершенно не хочет слышать. – Не станем больше ничего обсуждать.

Корабль снова задрожал. Деревянная обшивка натужно заскрипела. Нас что, захватили пираты? А может, мы сели на мель у какого‐то острова. Я встала и потянула за собой Дамьен.

– Пойдем на палубу.

– Нет! – вскричала она. Няню обуял такой ужас, что она и шагу ступить не могла.

– Если корпус корабля треснул, оставаться внизу опасно, – возразила я.

Няня принялась со мной спорить, но я ее не слушала. Уж не знаю, откуда во мне только взялись силы, но я вытащила Дамьен вверх по лестнице, на солнечный свет, к другим пассажирам и морякам, которые уже столпились у борта.

Под водой я увидела тень. Нет, не тень, а огромную черную рыбу длиной с весь наш корабль – казалось даже, что в волнах притаился черный близнец нашей «Анны». Исполинское чудовище без труда проглотило бы нас всех. Его пасть, разверстая, точно врата ада, напоминала гигантскую пещеру, обрамленную острыми клыками. Из головы вдруг вырвалось облачко тумана, и все, кто был на борту, испуганно отшатнулись. Рядом с этим великаном, которого матросы называли китом, наши канаты казались тоненькими, как ниточки, а пушки – крохотными, как булавки.

Этот грозный, наводящий жуть зверь из морских глубин и врезался в корпус нашего корабля, вот почему судно так задрожало. Лишь Господня милость уберегла нас от гибели, однако кит, кажется, замыслил новую атаку. Он поднял хвост – широкий, как нос нашего корабля, – расправил его, точно парус, и замахнулся. Мы затаили дыхание, ожидая удара. Хвост все поднимался и поднимался – сперва на высоту дома, а потом – целой горы, после чего этот гигантский блестящий черный веер вдруг ускользнул под воду, и кит пропал из виду.

Глубоко ли он нырнул? И зачем? Может, хочет ударить нас снизу? Или перекусить корабль пополам своими хищными зубами?

– Милостивый боже! – крикнул кто‐то с другого конца корабля. – Он опять к нам плывет!

Дамьен в полуобмороке вцепилась мне в руку. Капитан предложил повернуть корабль и уплыть.

– Нет, – возразил Роберваль. – Кит наверняка увяжется за нами.

Тогда капитан отдал юнге приказ влезть на мачту и посмотреть, что происходит вокруг.

– Тут еще киты! – крикнул мальчишка сверху.

– Сколько? – спросил мой опекун.

– Еще четыре! Нет, пять! – ответил юнга, а через секунду добавил: – Они плывут к «Валентине»!

И правда: пять черных исполинских рыб сбились в одну стаю, чтобы потопить наши суда. Сперва они поспешили к «Валентине», но в итоге лишь обогнули ее и взяли курс на «Лешефрей». Киты окружили корабль, и мы все испуганно замерли. Ждать спасения было неоткуда. Морские чудовища могли без труда разбить судно в щепки, но тут Господь снова явил нам свою милость. В последний момент стая развернулась и уплыла восвояси, оставив все три корабля и дальше покачиваться на волнах.

Нас всех била дрожь. Даже самые отважные моряки принялись креститься. Мой опекун, не упустив возможности, взобрался на квартердек и обратился ко всем – и к колонистам, и к матросам, и к командованию – с жаркой проповедью.

– Ну что, испугались? – спросил он мрачно и в то же время с какой‐то язвительной горечью. – Слышал, как вы кричали от страха, а кое-кто даже вспомнил о молитве. Вижу, вы и теперь молитесь. Но надолго ли вам запомнятся страшные минуты опасности, если теперь уже ничего не грозит? – вопрошал он. Народ смиренно притих. – Порой зло можно увидеть, а иногда оно прячется под толщей воды. Мы все наблюдали, как киты уплыли, но какие грехи по-прежнему таятся в нашей душе? – Роберваль обвел взглядом толпу колонистов, измученных долгим плаванием и напуганных недавней опасностью. – Господь помогает праведникам. Защищает тех, кто прославляет Его и словом, и делом, но грешников и развратников отправит в геенну огненную. Они будут наказаны мною – и на борту корабля, и в Новом Свете. Я изгоню их, как изгоняют из города прокаженных, ибо им не место у наших ворот. Согрешившим ни к чему надеяться на процветание, ибо они подохнут, как звери, в диких краях. Тех, чья душа прогнила и почернела, мы выставим прочь, не допустим их в свое общество. Отделим их от себя, как зерна от плевел, и пустим развратников по ветру. Наша миссия ясна и угодна Богу! – продолжал Роберваль. От солнца лицо у него раскраснелось. – Наша работа трудна и требует непоколебимой веры в Христа и короля. И если вы этой веры не разделяете, если считаете, что ваша душа исключительна, то помните, что от Господа вам не спрятаться: Он покарает вас за пьянство, воровство и ложь. Господь все узнает, а я исполню Его волю – выпорю недостойных, закую в кандалы, повешу. Поразмыслите об этом. Пусть сегодняшнее происшествие станет для вас предостережением.

Голос Роберваля разносился по всей «Анне», а когда он замолчал, все слушатели смиренно склонили головы. Ветер улегся. Никто на борту не осмеливался подать голос. Даже море замерло и замолчало.

– Во время штиля мы особенно уязвимы, – заметил капитан за ужином в тот вечер.

– Зачем мы этим китам сдались? – спросил штурман. – Они же рыбой питаются, а не кораблями.

Мой опекун нахмурился.

– Если бы они захотели, уничтожили бы нас в два счета.

Я украдкой взяла Дамьен за руку под столом, размышляя о том, что Роберваль может меня погубить так же легко и быстро, как стая китов – корабль. Вот только спешить родич не хочет. Предпочитает ломать меня медленно.

Когда юнга убрал со стола после ужина, я взяла иголку и стала помогать Дамьен с шитьем.

Все было спокойно, пока опекун не решил, что пришло время для музыки. Огюст заиграл на цистре, но в этот раз Роберваль его не поправлял, а лишь зорко наблюдал за мной. Впервые за много дней он смотрел на меня открыто.

Я потупилась, впилась взглядом в собственные руки, занятые штопкой. Я знала, о чем Роберваль сейчас думает: «Пустоголовая лгунья. Шлюха. Думаешь, я не догадываюсь, чем ты занимаешься по ночам?»

Под его пристальным взглядом невозможно было сосредоточиться. Одно неловкое движение – и иголка выскользнула из пальцев, проткнув безымянный. На коже выступила темно-красная, почти черная капля.

Дамьен тут же забрала у меня шитье, чтобы я не испачкала ткань.

– Возьми мой наперсток.

Я покачала головой и встала из-за стола. Опекун не стал меня останавливать. Я поспешила к выходу, зажимая ранку от иглы большим пальцем, а няня засобиралась за мной.

Секретарь тоже поднялся с места, чтобы поклониться мне.

– Доброй ночи, – пожелал он, а следом и капитан со штурманом. И только опекун молчал.

Каждый в этой тесной каюте понимал, что происходит. Каждый чувствовал гнев Роберваля и мое отчаяние. Невозможно было выйти из комнатки, не соприкоснувшись с Огюстом. Когда я встала из-за стола, подол моего платья скользнул по его ногам, а рукав легко задел его предплечье, но Роберваль разделял нас, точно неодолимая стена. А новое свидание грозило неминуемой смертью.