– Непременно нужно сделать запись в бортовом журнале! – объявил Роберваль, когда мы уже сидели за столом. – Сегодня было повешено четверо бунтовщиков, которые ранили нескольких человек. Их тела сбросили в море.

Секретарь послушно записывал под диктовку хозяина, а я тем временем мысленно засыпа́ла его вопросами. Что было после того, как он уехал из дома? Легко ли ему было учиться? У дубильщика он и познакомился с Робервалем, да? Весь день мне не терпелось поговорить с Огюстом, а ночью я вспоминала его историю и никак не могла уснуть.

На рассвете я выбралась из постели и стала торопливо одеваться, стараясь не разбудить Дамьен. Я сама справилась со шнуровкой на платье и с прической, но, увы, не осталась незамеченной: слишком уж тесной была наша каюта.

– Куда это ты? – спросила няня.

– На палубу.

– Зачем?

– Неважно себя чувствую.

– Тогда ночной холод тебе ни к чему.

– Сейчас уже утро. Мне надо подышать немного, – возразила я и, дернув щеколду на нашей двери, юркнула наружу и поспешила вверх по лестнице.

Я и сама не знала, что ждет меня на палубе, и даже не до конца понимала, что же хочу там найти, но все равно тихо шагнула на деревянный настил – и замерла. Кругом стелился густой туман; мы словно плыли на облаке. Верхушки мачт еще можно было разглядеть, но казалось, будто нижней их части не существует и они парят над белизной. Молочное облако доходило мне до пояса, а все, что было ниже, – кисти рук, юбки, обувь – словно бы исчезли. Туман заполнил наш корабль, точно густая пена чашку. Но он не помешал мне разглядеть, что у бортика стоит секретарь.

Что он тут делает? Ждет меня? А не стоило бы. А я зачем пришла? Чтобы с ним встретиться? Тоже зря. Развернись и иди назад, твердила я себе, а сама двинулась в сторону Огюста. Уходи, еще не поздно. Вашей встрече не бывать. Ни за что на свете.

В плотной дымке нельзя было различить ни моих шагов, ни ног секретаря. Я увидела только, как ко мне повернулись его голова и туловище – грудь, широкие плечи и руки. Он поклонился.

– Доброе утро.

– Расскажите, что было дальше, – потребовала я вместо приветствия.

– Дальше? – переспросил он. Несколько матросов уже заступали в утренний караул. Мы их не видели, но слышали, как они перешучиваются, недовольно ворчат, сыплют проклятиями.

– Да, после того, как вы уехали, чтобы сколотить себе состояние.

Секретарь криво ухмыльнулся.

– Думаете, мне это удалось?

Тут я вдруг подумала о том, что всю жизнь мне ставили в пример богинь, королей, королев, святых победоносцев. Даже те из них, на чью долю выпали страдания и смерть, обрели великую славу мучеников и вознеслись в рай. Но мне никогда не рассказывали о неудачах обычных людей.

– Простите, – извинилась я.

– За то, что вы воображаете, будто я лучше, чем есть на самом деле?

– Ничего я не воображаю, – смущенно возразила я. – Просто хочу узнать, что было дальше.

– Ученик из меня получился неважный, – признался Огюст.

– В каком это смысле?

– Я часто ошибался. Однажды я так сильно испортил шкуру, что ее было уже не спасти. Хозяин избил меня, а когда у меня от боли подкосились ноги и я упал на землю, он принялся меня пинать, да так, как и собак не пинают. Тогда‐то я и решил: как только немного оправлюсь, сразу сбегу от него.

– Вы не боялись, что он вас поймает?

– Мне повезло, – сказал секретарь. – В канун осеннего равноденствия я ускользнул из дома дубильщика и пошел в Ла-Рошель.

– Один?

– Ну а с кем еще?

– У вас хоть была еда?

– Иногда удавалось выпросить что‐то на улицах.

– Как же вы…

– Пойдемте. – Огюст взял меня под руку и повел сквозь туман поближе к кубрику, в более укромное место.

– У вас получилось дойти до города?

– Да. Я попал туда в базарный день, долго ходил по улицам и набрел на конюшни за домом вашего опекуна, хотя тогда еще не знал, кому принадлежит здание.

– Так вот как вы встретились!

– Я заночевал на конюшнях в тюке сена, а утром меня нашел главный конюший. Я умолял дать мне работу, но он наотрез отказывался. В это время на улицу выскочил разгневанный повар: он отправил на рынок посыльного, а тот где‐то запропастился. «Где мое мясо?!» – возмущался повар, потрясая огромными кулачищами. В итоге посыльный так и не вернулся, и я предложил свою помощь, сказал: «Давайте я за мясом сбегаю». С того дня меня начали отправлять с поручениями. – Секретарь примолк, заметив, что туман начал рассеиваться.

– Продолжайте, – попросила я.

– Как‐то раз я вернулся с рынка и стал разгружать на кухне корзины с покупками. Управляющий устроился рядом, чтобы записать расходы в счетную книгу. Пока он писал, у пера треснул кончик, и чернила растеклись по всей странице. Он достал нож, очинил перо, но то снова треснуло. Тогда он раздраженно приказал мне подняться к нему в комнату за новым. Тут я, позабыв робость, предложил: «Давайте я заточу старое перо». Взял нож, срезал с кончика лишнее и осторожно его заострил. «Кто тебя этому научил?» – удивился управляющий, когда я вернул ему перо. «Мой отец», – ответил я. «А писать умеешь?» – спросил он. «Да, господин», – подтвердил я. Тогда он раскрыл счетную книгу на самой последней странице и велел показать.

Секретарь снова затих, уловив чужие голоса.

– Вам лучше уйти, – сказал он.

Но я пропустила эти слова мимо ушей.

– Распорядитель попросил показать, что вы умеете. Что было дальше?

– Он сказал: «Напиши “Отче наш”». Я боялся заляпать страницу чернилами, но управляющему понравилось, что у меня получилось. «Хорошо пишешь, даже слишком – для попрошайки‐то» – так он сказал.

– Что, прямо так и сказал?

– Да, но добродушно. А потом велел подняться к нему и пообещал, что даст мне кое-что переписать. В те времена секретарь у вашего опекуна был другой, а меня назначили его помощником. Я очинял перья, готовил чернила, выписывал чеки, но самое главное – поселился в доме Роберваля. А когда прежний секретарь оставил службу, я занял его место. Я переписывал письма хозяина и вел его счетные книги. Старался, чтобы получалось как можно красивее, и в итоге заслужил благосклонность Роберваля. Он купил мне одежду, сапоги, перчатки. Позволил сидеть с ним за одним столом и стал брать с собой в Перигор.

– Там вы меня и увидели.

– Да, вы в тот день были в платье оливкового цвета. И на пальце у вас было кольцо, большое не по размеру. Мой хозяин тогда взял его, чтобы рассмотреть на свету.

– Неужели вы все это помните?

– Я сразу вас полюбил. Я любил вас, когда вы были еще совсем крохой и когда подросли и осмелели. Когда просили у Роберваля денег и когда поймали кошелек, который он вам кинул.

– Всё‐то вы подмечали… – прошептала я.

– Я любил вас и когда вы приехали в город и получили от моего хозяина сборник псалмов в подарок, и когда показывали мне письмо с благодарностями, написанное ему. И когда вы играли на верджинеле у себя в комнатке наверху. И когда замыслили побег, а хозяин прочел ваше письмо и рассмеялся.

– Что? Он правда над ним смеялся?

– И когда мы с вами стояли у карты, в моем сердце пылала любовь к вам. Стоило мне услышать вашу музыку, как я представлял вас.

Я коснулась его руки.

– Расскажите, что именно вам представлялось.

– Ступайте, – шепнул Огюст, но сам не двинулся с места.

Его пальцы пробежались по моим, и я словно бы вдруг пробудилась ото сна. По всему телу разлился живительный жар.

– Скорее идите к себе, – поторопил меня молодой человек. – А то вас хватятся.

Когда я наконец спустилась, Дамьен уже сидела за столом, за которым мы обычно ели. Судя по виду, няне не терпелось о чем‐то со мной поговорить, но я тут же юркнула в нашу каюту и, закрыв за собой дверь, упала на кровать. Пышные юбки и рукава взметнулись ввысь, точно крылья.